Сборник Сни(май)

Краткое содержание: однажды в мужском лицее решили поставить "Гамлета"...

***

Офелия, о Нимфа, помяни меня в своих молитвах... В актовом зале мужского лицея пахло пылью и надвигающейся катастрофой. Распоряжение администрации было коротким: к юбилею школы поставить «Гамлета». Проблема заключалась не в сложности Шекспира, а в полном отсутствии среди учащихся лиц женского пола. — Я не буду надевать платье! — гремел бас старосты. — И парик с буклями не надену! Ситуация с кастингом становилась напряженной. Список ролей на доске оставался полупустым, пока напротив строчки «Гамлет» не появилась фамилия Сяо Синчэня. По залу пронесся шепоток. Синчэнь, с его безупречной осанкой, мягким голосом и аурой невозмутимого спокойствия, идеально вписывался в образ принца Датского. Ситуация вдруг в корне изменилась за пять минут. Внезапно оказалось, что играть женщин — это «вызов для настоящего актера» и «высокое искусство в духе театра Глобус». — Офелией буду я, — отрезал Сунь Лань, возникая за плечом друга. Он смотрел на список так, будто это был боевой приказ. Его логика была проста: если Синчэнь на сцене будет сходить с ума, рядом должен быть кто-то надежный, кто сможет поймать его, если тот слишком вживется в роль. Сюэ Ян, до этого момента с интересом выводивший на парте чье-то имя, встрепенулся. — Эй, подождите! Если этот столб — невеста, то я претендую на роль матери! Гертруду мне! Поначалу, когда его утвердили, Сюэ Ян даже приуныл. Быть «мамочкой» в тяжелом бархатном платье казалось сомнительным удовольствием. Но вечером, лениво перелистывая томик Гамлета, он вдруг замер, и на его лице расплылась предвкушающая, опасная ухмылка. — Ну и дурак же ты, Сунь Лань, — пробормотал он, подбрасывая в руке яблоко. — Что твоя Офелия? Поговорили в коридоре, поплакала, веночки сплела — и в воду. Десять минут позора в мокрой простыне, и свободен. Он ткнул пальцем в текст третьего акта. — А вот королева… Гертруда Гамлета обнимает. Гертруда его целует. Гертруда рядом с ним почти до самого занавеса. Сюэ Ян представил, как Синчэнь в черном камзоле будет склоняться к нему, произнося драматические монологи, и как он сам, в образе величественной и коварной королевы, будет поправлять «сыну» воротник, игнорируя свирепые взгляды «Офелии» из-за кулис. К тому же, роль жены, которая (возможно) помогла прикончить мужа ради трона для его соперника, была Сюэ Яну куда ближе по духу, чем образ невинной утопленницы. — Ну что, Синчэнь, — прошептал он, кусая яблоко. — Готовься. Твоя «матушка» устроит тебе незабываемый спектакль.

***

За кулисами пахло лаком для волос, дешевым гримом и закипающей яростью Сунь Ланя. Сюэ Ян прислонился к стене, прижимая ладонь ко рту, но предательское хрюканье всё равно вырывалось наружу. Сунь Лань в девичьей рубашке с кружевным воротником и в светло-русом парике с длинными косами выглядел... монументально. Его плечи, привыкшие к широким взмахам меча, казалось, вот-вот разорвут тонкую ткань, а суровое лицо с плотно сжатыми губами меньше всего напоминало нежную датскую деву. — Понятно, почему Гамлет кричал «изыди в монастырь», — выдавил из себя Сюэ Ян, утирая слезы. — Будь у меня такая невеста, я бы сам туда убежал, припрыгивая. Тебе не венок из ив нужен, Сунь Лань, а топор. С такой Офелией Гертруда может спать спокойно — никто не посмеет претендовать на трон. Сунь Лань медленно повернул голову. Коса нелепо качнулась, ударив его по плечу. — Скройся, — процедил он голосом, от которого у Гамлета должны были подкоситься колени. Сюэ Ян лишь хмыкнул и расправил свои юбки. К его собственному удивлению, образ королевы сел на него как влитой. Тяжелое платье из темно-красного бархата с высоким воротом скрывало острые углы его фигуры, а длинные рукава придавали движениям обманчивую мягкость. Он подошел к зеркалу, где Сяо Синчэнь как раз поправлял свой черный шелковый камзол. Синчэнь обернулся, и его взгляд — мягкий, немного растерянный от всей этой суеты — остановился на Сюэ Яне. — А тебе идет, — искренне заметил Синчэнь, чуть улыбнувшись. Сюэ Ян встал рядом. Он был чуть ниже Синчэня, и в зеркале они смотрелись на редкость гармонично: высокий, светлый принц в трауре и его изящная, опасно-красивая «мать». Никакого комичного диссонанса, как в случае с Сунь Ланем, не было — только странная, почти пугающая естественность. — Конечно, идет, — Сюэ Ян бесцеремонно поправил Синчэню выбившийся локон, задержав пальцы на его виске чуть дольше необходимого. — Мы с тобой, «сынок», будем главной парой этого вечера. А Офелия... ну, пускай топится. Ей это даже к лицу. Он бросил торжествующий взгляд на Сунь Ланя, который в этот момент пытался справиться с подолом, и вызывающе приобнял Синчэня за плечи, входя в роль величавой королевы.

***

— Хватит! — режиссер-старшеклассник в сердцах захлопнул папку. — Сунь Лань, ты не Офелия, ты — осадная башня! Гамлет должен хотеть тебя утешить, а не спрятаться за щитом. Всё, иди... посиди в углу, остынь. Сунь Лань, чье лицо за время репетиции превратилось в каменную маску, с видимым облегчением отошел к кулисам, едва не запутавшись в подоле. — Переходим к сцене в покоях королевы, — скомандовал режиссер, вытирая пот со лба. — Гертруда, Гамлет, на позиции. Нам нужен драматизм, надрыв и... финальный материнский поцелуй. Поехали! Сюэ Ян грациозно взошел на подмостки, и бархат его платья глухо зашуршал по деревянному настилу. Он опустился на резное кресло, расправив юбки, и замер, глядя на Сяо Синчэня. В полумраке зала глаза Сюэ Яна блестели лихорадочным, торжествующим огнем. Синчэнь медленно приближался. Его шаги были бесшумными, а лицо — бледным и сосредоточенным. В образе Гамлета он казался еще более недосягаемым и чистым, что вызывало у Сюэ Яна дикое, почти неуправляемое желание разрушить эту безупречность. — О, Гамлет, ты сердце мне разбил... — Сюэ Ян произнес строку с таким чувством, что режиссер удовлетворенно кивнул. Он видел, как Синчэнь замялся на секунду, входя в личное пространство «матери». Сюэ Ян не шевелился, наслаждаясь моментом. По сценарию Гертруда должна была притянуть сына к себе, чтобы благословить и успокоить перед финальным актом. Когда Синчэнь оказался совсем рядом, Сюэ Ян подался вперед. Запах грима смешался с легким ароматом сандала, исходящим от Синчэня. Сюэ Ян медленно поднял руки, обхватывая лицо «принца» ладонями. Его пальцы скользнули по скулам, и он почувствовал, как Синчэнь едва заметно вздрогнул. — Мой бедный сын... — прошептал Сюэ Ян, уже не глядя на режиссера. Он видел только губы Синчэня и то, как расширились его зрачки. В голове Сюэ Яна мелькнула насмешливая мысль о Сунь Лане, который сейчас наверняка сжимает кулаки за кулисами, наблюдая за этим «высоким искусством». Сюэ Ян замер в миллиметре от его губ, намеренно растягивая секунду предвкушения, прежде чем запечатлеть тот самый «материнский» поцелуй, который в его исполнении обещал стать чем угодно, только не платоническим.

***

— Да что он себе позволяет! — рыкнул Сунь Лань, делая шаг из тени кулис. Его голос, усиленный акустикой пустого зала, прозвучал как гром среди ясного неба. Парик Офелии при этом комично съехал набок, но ярость в глазах «невесты» была абсолютно настоящей. Режиссер, завороженно смотревший на сцену, даже не обернулся. Он лишь нетерпеливо махнул рукой, осаживая возмущенного старосту. — Наоборот, всё хорошо! — отрезал он, наконец отрываясь от блокнота. — Тебе бы следовало поучиться так играть, Сунь Лань. Видишь? Вот это — экспрессия! Вот это — полное погружение в образ! К Сюэ Яну претензий вообще нет, он чувствует персонажа кожей. Сюэ Ян, всё еще держа руки на плечах опешившего Синчэня, расплылся в самой невинной из своих улыбок. — А вот ты, Синчэнь, — режиссер нахмурился, — ты слишком скован. Пойми, это же твоя мать! Она тебя любит, она за тебя боится. Не стой как столб, ответь на жест. Ты должен доверять ей. Сяо Синчэнь медленно выдохнул, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Его щеки всё еще пылали после того, как губы Сюэ Яна коснулись его кожи — слишком горячо и настойчиво для «материнской» нежности. — Прости... я постараюсь, — тихо ответил он, не решаясь поднять глаза. За спиной увлеченного своими записями режиссера разыгралась безмолвная драма. Сунь Лань, едва удерживаясь, чтобы не пойти в рукопашную прямо в платье, исподтишка показал Сюэ Яну тяжелый, внушительный кулак. Кружева на рукаве при этом угрожающе треснули. Сюэ Ян ничуть не испугался. Напротив, он медленно, с королевским изяществом поднял веер и скромно прикрыл им нижнюю часть лица. Повернувшись так, чтобы его видел только Сунь Лань, он опустил веер на сантиметр и дерзко показал «Офелии» язык. — Завидно? Ну-ну, — одними губами прошептал он, щурясь от удовольствия. — Сейчас еще режиссер, походу, скажет сцену повторить... для закрепления результата. — Так, — подтвердил режиссер, хлопая в ладоши, — мне не понравился переход в конце. Синчэнь, расслабься. Сюэ Ян, еще раз, с того же момента. Начали! Сюэ Ян снова подался вперед, чувствуя на затылке испепеляющий взгляд Сунь Ланя, и это лишь добавляло ему азарта.

***

В коротком перерыве между актами за кулисами царило напряжение, которое можно было резать мечом. Сунь Лань, чья коса Офелии теперь была закинута за спину, как удавка, тяжело дышал, не сводя глаз с «королевы-матери». — Успокойся, ты воспринимаешь всё слишком серьёзно, — мягко произнес Сяо Синчэнь, кладя руку на затянутое в корсет плечо друга. Он выглядел искренне обеспокоенным состоянием Сунь Ланя. — Это же просто театр. Чэнмэй не хочет ничего плохого, он просто старается хорошо сыграть своего персонажа. Такая уж у него роль — эмоциональная, глубокая. Сунь Лань перевел взгляд на Синчэня. Его поражала эта святая простота. — Глубокая? — процедил он сквозь зубы. — Синчэнь, он тебя чуть не съел на глазах у всей школы! Это не Шекспир, это… — Конечно, — раздался вкрадчивый голос Сюэ Яна. Он возник рядом абсолютно бесшумно, шурша тяжелым подолом платья. В его руках был кубок с «вином» (виноградным соком), который он держал с истинно монаршим величием. — Я лишь следую указаниям режиссера. Искусство требует жертв, разве нет, «Офелия»? Сюэ Ян посмотрел на Сунь Ланя поверх веера, и в его глазах промелькнула искра чистого, неразбавленного торжества. Он видел, как у того дергается глаз под слоем пудры. — Я просто хочу, чтобы наш спектакль был… незабываемым, — добавил Сюэ Ян, облизывая губы с самым невинным видом. — Синчэнь прав, это всего лишь роль. Он повернулся к Сяо Синчэню и поправил ему воротник камзола, нарочито медленно ведя пальцами по шее. — Кстати, в следующей сцене, когда мы будем в покоях… Я подумал, что нам нужно добавить больше надрыва. Чтобы зритель поверил в нашу связь. Синчэнь благодарно улыбнулся, совершенно не замечая, как Сунь Лань за его спиной ломает пополам бутафорскую ветку ивы. — Гертруда, Гамлет! На сцену! Вторая попытка поцелуя! — прокричал режиссер. — Пойдем, «сын мой», — пропел Сюэ Ян, предкушая следующий «прогон» и бросая на Сунь Ланя взгляд, полный ядовитого восторга. — Работа зовет.

***

Второй прогон пошел как по маслу. Сяо Синчэнь, прислушавшись к советам, действительно постарался «открыться» своей экранной матери. Его Гамлет стал мягче, он больше не отстранялся, и когда Сюэ Ян снова начал сокращать дистанцию, Синчэнь послушно подался навстречу. В момент финального сближения Синчэнь, охваченный драматизмом момента, слегка дернул головой. Этого мимолетного движения хватило, чтобы всё пошло не по сценарию. Вместо целомудренного касания щеки губы Сюэ Яна накрыли губы Синчэня. Тишина в зале стала осязаемой. Сюэ Ян, внутренне ликуя, даже не подумал отстраниться; напротив, он замер, продлевая это мгновение. Синчэнь от неожиданности застыл, боясь шевельнуться, а поцелуй — случайный, долгий и подозрительно глубокий — всё длился. Режиссер, обычно крикливый и придирчивый, сидел в первом ряду, выронив карандаш. Он был настолько ошарашен такой «самоотдачей», что забыл крикнуть «Стоп!». Едва Синчэнь медленно отстранился, тяжело дыша и глядя куда-то сквозь Сюэ Яна, тот немедленно вскинул веер, скрывая лицо. Он чувствовал, как губы растягиваются в торжествующем оскале, и не хотел, чтобы кто-то в школе увидел, насколько он сейчас абсолютно, безумно счастлив. Его плечи мелко дрожали — со стороны могло показаться, что Гертруда рыдает от избытка чувств, но на самом деле Сюэ Ян едва сдерживал смех. — Это... это было сильно, — наконец выдавил режиссер, обретая дар речи. В ту же секунду из-за кулис донесся жуткий треск. Сунь Лань, не в силах больше это созерцать, рвал и метал. В его руках несчастный бутафорский венок Офелии превратился в труху, а кружевной подол рубашки жалобно затрещал под мощным рывком. — Мои декорации! Костюм! — взвизгнул режиссер, вскакивая и бросаясь к кулисам, чтобы успокоить разъяренную Офелию, пока та не разнесла подмостки. — Сунь Лань, это просто искусство! Не смей рвать платье, оно арендованное! Сюэ Ян, всё еще прячась за веером, украдкой наблюдал за этим хаосом. Его план сработал даже лучше, чем он ожидал. Он перевел взгляд на Синчэня, который до сих пор стоял посреди сцены, прикоснувшись пальцами к своим губам с выражением полного смятения, и понял: этот спектакль будет его лучшим выступлением.

***

— Сунь Лань, тебе следует поучиться у Сюэ Яна вживаться в женский образ. Дело тут вовсе не в твоем росте и телосложении, — наставительно произнес режиссер, расхаживая перед сценой. — Сюэ Ян не просто надел платье, он несет его как королева. А ты несешь свое как доспех. Сунь Лань, чье терпение после инцидента с поцелуем висело на волоске, скрестил руки на груди, отчего кружева на плечах опасно натянулись. — Роль Офелии сложнее, с ней он бы точно не справился, — холодно возразил он. — Быть властной Гертрудой — это одно, а сыграть хрупкость и безумие — совсем другое. Режиссер замер, и в его глазах вспыхнул опасный азарт. Он перевел взгляд на Сюэ Яна, который всё еще обмахивался веером, наслаждаясь моментом. — А это мысль! Сюэ Ян, давай эксперимент. На один раз побудь Офелией, покажи, как надо. Сюэ Ян приподнял бровь. Перспектива нацепить «веник» Сунь Ланя его не прельщала, но возможность окончательно растоптать самолюбие соперника была слишком заманчивой. — Почему бы и нет? — Сюэ Ян спрыгнул с кресла королевы. — Какую именно сцену надо играть? — Сцену с безумием, — вынес вердикт режиссер. — Пятый акт. Никаких декораций, только ты и твоя сошедшая с ума душа. Сюэ Ян вышел на середину сцены. Он не стал переодеваться в девичью рубашку, оставшись в тяжелом багровом бархате, но в ту же секунду его осанка изменилась. Величие Гертруды исчезло. Он чуть склонил голову набок, и его взгляд мгновенно расфокусировался, стал странным, блуждающим. Сумасшедшая из Сюэ Яна получилась что надо. Он запел — тихо, надтреснуто, с жуткой, неуместной ухмылкой, перебирая невидимые цветы в складках своего платья. Его движения стали дергаными, но пугающе пластичными. — Вот розмарин — это для памяти... — прошептал он, протягивая руку к пустоте, но глядя прямо в глаза онемевшему Сунь Ланю. В этом безумии не было нежности — в нем была жуть. Это была Офелия, которая не просто утонула, а будто затащила бы с собой в омут каждого, кто к ней прикоснется. Сяо Синчэнь, стоявший за кулисами, невольно подался вперед, завороженный этой трансформацией. Сюэ Ян играл не хрупкость, он играл хаос. Когда он внезапно оборвал песню и разразился хриплым, надрывным смехом, в зале воцарилась гробовая тишина. — Ну как, Сунь Лань? — Сюэ Ян мгновенно «выключил» сумасшествие и подмигнул ошарашенному другу. — Достаточно хрупко для тебя? Или мне еще разок Гамлета поцеловать, чтобы ты точно поверил?

***

Режиссер застыл в кресле, судорожно вцепившись в подлокотники. В его голове, словно шестеренки в заклинившем механизме, бешено завращались мысли. Он мысленно прикидывал, не удастся ли переделать мизансцены так, чтобы Сюэ Ян сыграл обе женские роли. Перед глазами уже рисовались афиши с двойным именем, но реальность быстро остудила пыл: увы, не получится. Гертруде и Офелии по сюжету хоть и нечасто, но «положено» пересекаться на сцене, и даже самая виртуозная переодевка не позволила бы Сюэ Яну обнимать самого себя. — Это было... невероятно, — выдохнул режиссер, вытирая испарину со лба. — Сюэ Ян, ты чертов гений. В твоем безумии есть какая-то... логика. Он перевел тяжелый, полный надежды взгляд на застывшую каменным изваянием «невесту». — Сунь Лань, попробуй повторить это, — скомандовал он, указывая на центр сцены. — Слышишь? Тот же надрыв, ту же потерянность. Попробуй хотя бы на секунду перестать выглядеть так, будто ты собираешься объявить войну всей Дании. Сунь Лань медленно, словно во сне, вышел на середину подмостков. Рядом Сюэ Ян, грациозно поправляя юбки, освобождал ему место. Проходя мимо, он намеренно задел плечо Сунь Ланя своим и шепнул так, чтобы слышал только тот: — Давай, «Офелия». Покажи нам свою нежную душу. Только не раздави невидимые цветочки своими ручищами. Сюэ Ян отошел к Сяо Синчэню и, не стесняясь присутствующих, доверительно оперся локтем о его плечо, приготовившись к зрелищу. Сунь Лань замер. Он честно попытался расфокусировать взгляд, как это делал Сюэ Ян, но вместо «безумия» у него получилось выражение лица человека, пытающегося вспомнить, выключил ли он дома утюг. — Вот... розмарин... — выдавил он из себя таким глубоким и мрачным басом, что Синчэнь невольно вздрогнул. Это не была сумасшедшая девушка. Это был суровый воин, который почему-то решил заняться гербарием в самый неподходящий момент. — Нет, нет, нет! — простонал режиссер, закрывая лицо руками. — Сунь Лань, ты даришь цветы, а не вручаешь повестку в суд! Сюэ Ян, постой рядом, подстегни его как-нибудь...

***

Сюэ Ян соскользнул с плеча Синчэня и сделал шаг к режиссеру, нацепив на лицо маску глубочайшего сочувствия. — Это сложная сцена, — вдруг «вступился» за Сунь Ланя Сюэ Ян, прижимая веер к груди. — Даже профессионалы на ней спотыкаются. Может, начать с чего попроще? Например, с их с Гамлетом диалога? А я помогу. Он посмотрел на Сунь Ланя и приторно-сладко улыбнулся. Мысленно же он добавил: «Помогу послать Офелию в монастырь — далеко, надолго и так убедительно, что ты оттуда до конца выпускного не выйдешь». Режиссер, уже начавший терять надежду, оживился. — А что? Это мысль! Динамика пары, химия... Хорошо, попробуйте так, — скомандовал он. — Сцена в галерее. Гамлет, Офелия — на позиции. Сюэ Ян, ты говорил, что поможешь? Встань за кулисой, подкалывай их, что ли... или давай советы по ходу. Сюэ Ян заговорщицки подмигнул Синчэню и встал чуть позади Сунь Ланя, практически дыша тому в затылок. — Ну же, Офелия, — прошептал он, поправляя Сунь Ланю сбившийся парик так, что пара шпилек больно впилась в кожу. — Вспомни, ты же его любишь. Посмотри на Гамлета так, будто он — единственное, что отделяет тебя от бездны. А не так, будто ты прикидываешь, хватит ли у него сил поднять штангу. Сяо Синчэнь, стараясь сохранять серьезность, вышел вперед. — О нимфа! В поминаньях своих все грешные мои помяни грехи... — произнес он, протягивая руку. Сунь Лань дернулся, пытаясь изобразить трепет, но под пристальным взглядом Сюэ Яна его движения стали еще более деревянными. — Не верь ему! — громким шепотом подсказал «материнский голос» Сюэ Яна из-за плеча. — Видишь, как он смотрит? Он уже хочет отправить тебя за решетку... то есть в келью. Давай, падай на колени, хватай его за камзол! Сунь Лань заскрежетал зубами так громко, что режиссер нахмурился. Кажется, «помощь» Сюэ Яна вела прямиком к грандиозному скандалу, а не к премьере.

***

— Нет, вы дарили… — выдавил Сунь Лань, отчаянно пытаясь смягчить свой голос до девичьих интонаций. Получилось нечто среднее между шелестом сухой травы и сдавленным рыком. — И слов дыханье… их делало… вдвойне ценней… Он протянул Синчэню крошечную бутафорскую шкатулку, стараясь не раздавить её своими мощными пальцами. В это время Гертруда, пользуясь тем, что режиссер отвлекся на записи, придвинулась к Гамлету вплотную. Сюэ Ян, обжигая ухо Синчэня горячим шепотом, начал свою «настройку». — Ты слышишь это? — шептал он, не сводя глаз с мучений Сунь Ланя. — Это не признание в любви, это ультиматум. Синчэнь, ты должен быть жестче. Посмотри на неё! Разве такая женщина может быть твоей судьбой? Она же задушит тебя в объятиях, прежде чем вы дойдете до алтаря. Сяо Синчэнь растерянно моргнул, пытаясь сосредоточиться на тексте, но Сюэ Ян бесцеремонно сжал его локоть. — Покажи, что она тебе не нужна, — продолжал подначивать Сюэ Ян. — Отрежь её надежды одним ударом. Будь холодным, как лед. Гамлет — принц, а не жертва обстоятельств. Вложи всю свою ярость в отказ. Смотри на него так, будто перед тобой не Офелия, а недоразумение в кружевах. Синчэнь поддался этому напору. Когда он поднял взгляд на Сунь Ланя, в его глазах вместо привычной мягкости вдруг блеснула сталь. Сюэ Ян довольно прищурился, победно обмахнувшись веером. — Я не дарил вам ничего! — отчеканил Синчэнь так резко, что Сунь Лань даже попятился, едва не наступив на собственный подол.

***

— Так, хорошо, Синчэнь, продолжай! — режиссёр едва не выскочил на сцену, размахивая сценарием. — Наконец-то я вижу в кадре что-то похожее на испуганную юную деву! Сунь Лань, не двигайся, вот этот взгляд «я сейчас упаду в обморок» — это именно то, что нужно! Синчэнь, резче, наступай! Она после твоего отказа должна сойти с ума, так сломай её окончательно! Сунь Лань и правда испугался напора своего друга. Сяо Синчэнь, обычно такой мягкий и деликатный, под влиянием «ядовитых» советов Сюэ Яна преобразился. Он наступал, его голос звенел холодной сталью, а в глазах читалось такое искреннее отторжение, что Сунь Лань на мгновение забыл, что на нём парик. Ему показалось, что Синчэнь действительно хочет вычеркнуть его из своей жизни. — Иди в монастырь! — бросил Синчэнь, и этот выкрик хлестнул по залу, как удар бича. — Зачем тебе плодить грешников? Сунь Лань пошатнулся. Его пальцы, судорожно вцепившиеся в шкатулку, задрожали. Он смотрел на Синчэня широко открытыми глазами, в которых читалось подлинное смятение. Режиссёр за кулисами беззвучно аплодировал: такой достоверной «хрупкости» от стовосьмидесятисантиметрового старосты не ожидал никто. Сюэ Ян, прислонившись к декорации, едва не мурлыкал от удовольствия. Он видел, как Сунь Лань в образе Офелии буквально уменьшается под гнетом праведного гнева Гамлета. — Ну же, Офелия, падай, — одними губами прошептал Сюэ Ян, поправляя свою корону. — Сходи с ума, пока твой принц не передумал. Он перевел взгляд на Синчэня. Тот тяжело дышал, его щеки горели, а камзол вздымался от частого дыхания. Сюэ Ян понял: Синчэнь вошел в раж, и теперь его будет трудно остановить. А самое приятное было в том, что «безумная» Офелия-Сунь Лань теперь выглядела настолько жалко, что ни о какой свадьбе в финале зритель бы и не мечтал. — Прекрасно! — заорал режиссер. — Теперь сцена, где Гамлет уходит, а Офелия остается рыдать на полу! Сунь Лань, падай!

***

— Великолепно! — Сюэ Ян буквально выпорхнул навстречу Синчэню, едва тот переступил границу кулис. — Это было гениально, «мой принц»! Ты был так суров, так убедителен... У меня даже сердце замерло. С этими словами он по-хозяйски приобнял Синчэня за плечи, притягивая его к себе. Сюэ Ян намеренно встал так, чтобы оказаться в поле зрения Сунь Ланя, который всё еще сидел на холодном полу сцены. Синчэнь, не до конца вышедший из образа и слегка дезориентированный собственным эмоциональным всплеском, не сопротивлялся. Он тяжело дышал, позволив Сюэ Яну опереться на себя. Со стороны это выглядело как идеальная картина: величественная королева-мать утешает своего мятежного сына, полностью игнорируя брошенную им девушку. Сунь Лань, глядя на эту сцену снизу вверх, почувствовал, как к горлу подкатывает комок — то ли от обиды за персонажа, то ли от реальной ярости на Сюэ Яна, который так беспардонно «присвоил» Синчэня. Его лицо исказилось, губы задрожали, и он зарыдал так искренне, как никогда. Это не были тихие девичьи всхлипы; это был надрыв человека, у которого на глазах украли самое дорогое. — Боже, какая драма! — Режиссер был очень доволен, он едва не пустился в пляс. — Сунь Лань, это Оскар! Вот этот надрыв, эта безнадежность в глазах! Видишь, как на тебя подействовал уход Гамлета и холодность Гертруды? Запомни это состояние! Сюэ Ян, пряча торжествующую ухмылку за плечом Синчэня, бросил на «Офелию» один-единственный взгляд. В нем читалось четкое: «Знай свое место, декорация». — Отдыхаем пять минут! — скомандовал режиссер. — Сюэ Ян, не отпускай его, держи в этом тонусе!

***

Поднявшийся с пола Сунь Лань, пошатываясь от избытка чувств и путаясь в кружевах, направился в сторону Сюэ Яна с самым недвусмысленным намерением — если не придушить «королеву» прямо в кулисах, то как минимум вытрясти из неё всю душу. Его кулаки были сжаты так крепко, что костяшки побелели, а парик Офелии окончательно съехал на лоб, придавая ему вид разъяренного викинга в юбке. Однако, к счастью для Сюэ Яна, режиссер перехватил его первым. Он буквально влетел между ними, сияя от восторга. — Сюэ Ян! Это было нечто! — режиссер схватил его за руки, заставив того выпустить плечо Синчэня. — Я не перестаю поражаться. Ты не только сам вжился в Гертруду, но и сумел так умело воздействовать на остальных. Посмотри, что ты сделал с Сунь Ланем! Да он в жизни так не играл! У тебя определенно есть не только актерский дар, но и настоящие режиссерские способности. Сюэ Ян, краем глаза наблюдая, как Сунь Лань вынужденно затормозил в двух шагах от него, состроил самую скромную и добродетельную мину. — О, что вы, я просто хотел помочь нашему спектаклю, — промурлыкал он, прикрыв глаза ресницами. — И ты поможешь! — воскликнул режиссер, не замечая, как Сунь Лань за его спиной буквально кипит от ярости. — Слушай, у нас еще куча сцен завалена. Я прошу тебя: помоги Офелии и с другими эпизодами. Позанимайся с Сунь Ланем отдельно. Научи его этой... твоей искренности. Ты теперь его персональный наставник. Сюэ Ян медленно повернул голову к Сунь Ланю. На его губах заиграла медленная, хищная улыбка, а в глазах зажегся огонек предвкушения самой изощренной пытки в истории школьного театра. — С радостью, — ответил он, глядя прямо в пылающие глаза «Офелии». — Мы с Сунь Ланем так близко сойдемся в этих репетициях, что он на всю жизнь запомнит каждое мое наставление. Правда, А-Лань? Сунь Лань издал звук, подозрительно похожий на рычание, но под строгим и выжидающим взглядом режиссера смог лишь судорожно кивнуть, понимая, что его персональный ад только начинается.

***

— Не надо ссориться! — в который раз взмолился Сяо Синчэнь, выставляя руки в стороны, чтобы физически обозначить границу между друзьями. Ситуация на сцене достигла пика абсурда. Сунь Лань, которого для пущей достоверности облили водой из пульверизатора перед финальным выходом Офелии, выглядел не столько безумным, сколько разъяренным. Шифоновая «ночнушка», изображавшая подвенечное платье, липла к его мощному телу, подчеркивая каждый мускул, а парик свисал мокрыми сосульками. — Мне холодно, весь трясусь! — простучал зубами Сунь Лань, свирепо глядя на Сюэ Яна сквозь налипшие на лицо пряди. — Так и должно быть, — невозмутимо возразил Сюэ Ян, поудобнее устраиваясь в кресле королевы и демонстративно кутаясь в теплый бархат своего платья. — Ты ведь, обезумев от горя, топиться собираешься. Дрожь — это естественная реакция организма на предсмертный ужас и ледяные воды датского ручья. Ты должен страдать, А-Лань! — Я в этой дурацкой мокрой шифоновой ночнушке так продрог, что от холода околею еще до того, как дойду до декорации реки! — рявкнул Сунь Лань, отчего кружева на его груди мелко затряслись. Сяо Синчэнь с сочувствием посмотрел на друга, у которого даже кончик носа покраснел. Он повернулся к «матери», которая с видом знатока грызла яблоко. — Может, ему и правда что-то надеть, Чэнмэй? — мягко предложил Синчэнь. — Хотя бы шаль на время репетиции? Он же действительно заболеет. Сюэ Ян прищурился, окинув Сунь Ланя оценивающим взглядом. — Тогда образ не получится, — отрезал он, вгрызаясь в яблоко. — Какая шаль у утопленницы? Офелия должна олицетворять хрупкость и незащищенность перед стихией. А Сунь Лань в шали будет похож на бабушку, а не на жертву неразделенной любви. Терпи, А-Лань, искусство требует жертв. А если околеешь — так даже гримировать под труп в финале не придется, сплошная экономия бюджета! Сунь Лань издал звук, средний между всхлипом и рычанием, и Сяо Синчэню пришлось спешно приобнять его, чтобы тот не кинулся на «мудрого наставника» прямо в мокром шифоне.

***

Сяо Синчэнь вернулся с подносом, от которого шел манящий пар. Запах свежего кофе на мгновение разогнал ледяное напряжение в зале. — Ладно, пусть погреется немного, — милостиво разрешил Сюэ Ян, принимая стаканчик и грея об него пальцы. — А пока опять Офелией побуду я. Смотри, А-Лань, и учись, пока я жив. Он поставил кофе на край сцены и рывком поднялся. — По сценарию Гамлет не рядом с ней, но он в её мыслях, поэтому встань здесь, Синчэнь. Синчэнь послушно замер в центре подмостков. Сюэ Ян подошел к нему вплотную, нарушая все каноны классических постановок. Он не стал бегать по сцене с воображаемыми цветами. Вместо этого он начал монолог тихим, срывающимся шепотом, от которого у присутствующих поползли мурашки. — Где он, тот, кто был мне мил? — выдохнул Сюэ Ян. Он обезумев хватался за Гамлета как за соломинку, вопреки всем ремаркам Шекспира. Его ладони судорожно вцепились в плечи Синчэня, сминая шелк камзола. Сюэ Ян прижался к нему, пряча лицо на его груди, а затем резко отстранился, заглядывая в глаза с пугающим отчаянием. Он то ли ласкал его руки, то ли пытался удержать, превращая сцену сумасшествия в акт одержимости одним конкретным человеком. — Он умер и ушел... — запел Сюэ Ян, и его пальцы запутались в волосах Синчэня, притягивая его голову ближе к своей. Сунь Лань, замерший со стаканом кофе в руках, едва не раздавил пластик. Он видел, что это уже не «показ того, как надо», а наглая импровизация, цель которой — легально обнимать Синчэня под предлогом высокой драмы. — Видишь? — Сюэ Ян на секунду вышел из образа, обернувшись к Сунь Ланю, но не отпуская Синчэня. — Офелия не просто сходит с ума, она пытается вернуть то, что у неё отняли. Она жаждет прикосновений! Понял, бревно ты мокрое? Синчэнь стоял, боясь дышать, чувствуя, как бешено колотится сердце Сюэ Яна под слоем бархата. — Ну что, повторим? — Сюэ Ян хищно улыбнулся другу. — Синчэнь, не уходи, ты мне сейчас очень нужен для... вдохновения.

***

— Так, неплохо, безумный взгляд уже получается. Давай, начинай про цветочки! — милостиво похвалил Сюэ Ян, отступая на шаг и скрещивая руки на груди. Он выглядел как довольный продюсер, наблюдающий за дрессировкой опасного зверя. Сунь Лань, корчась и дрожа от холода в своей промокшей шифоновой «ночнушке», вышел на середину сцены. Вода стекала с него на доски, а губы приобрели синеватый оттенок, что, на удивление, добавило его образу пугающей достоверности. Он начал монолог Офелии. Голос его всё ещё был низким, но теперь он прерывался от дрожи, создавая иллюзию рыданий. Сунь Лань судорожно сжимал свои плечи, пытаясь согреться, и в этом жесте — защитном, беспомощном — вдруг проглянуло что-то по-настоящему девичье. Сяо Синчэнь, наблюдавший за ним из тени кулис, не мог не признать: когда его друг так стоял один, съежившись от холода и отчаяния, его массивная фигура словно визуально уменьшилась. В полумраке зала, под аккомпанемент стука зубов, Сунь Лань действительно становился похожим на девушку — хрупкую, сломленную и бесконечно одинокую в своем горе. — Вот розмарин... — прошептал Сунь Лань, протягивая дрожащую руку к пустоте. Сюэ Ян прищурился. Ему не очень нравилось, что Сунь Лань начинает справляться. — Больше трагизма, А-Лань! — выкрикнул он, перебивая. — Представь, что Гамлет не просто тебя бросил, а ушел пить кофе с твоей мачехой! Ну же, где твоя боль? Где твои сопли? Сунь Лань на секунду запнулся, метнув в Сюэ Яна взгляд, полный чистой, не театральной ненависти, но тут же вернулся в образ. Сейчас он был готов на всё, даже стать самой убедительной Офелией в мире, лишь бы эта репетиция наконец закончилась и он смог снять это проклятое мокрое платье.

***

— Чэнмэй, по-моему, вышло хорошо? — с надеждой спросил Синчэнь, переводя взгляд с дрожащего друга на Сюэ Яна. Сюэ Ян придирчиво окинул взглядом «утопленницу», с которой натекла уже приличная лужа. — Согласен, не идеально, но вполне приемлемо, — милостиво кивнул он. — По крайней мере, в нем проснулось что-то человеческое, кроме желания выбить мне зубы. — Можно мне уже наконец переодеться? — простучал зубами Сунь Лань, обхватив себя руками так сильно, что мокрый шифон жалобно пискнул. — Ладно, переодевайся, — махнул рукой Сюэ Ян, — но чтоб завтра перед режиссером отыграл не хуже. Если увижу, что халтуришь — лично вылью на тебя ведро ледяной воды прямо перед выходом. — Может, не стоит ему мочить платье? — осторожно спросил Синчэнь, глядя на посиневшего Сунь Ланя. — Это же риск для здоровья... — Придется, иначе у него не получится, — отрезал Сюэ Ян. — Ты же сам видел, какой эффект это дает. Без воды он снова превратится в каменного истукана. Ладно, идем все переодеваться. Зайдя в гримерку, Сюэ Ян с облегчением стянул бархатное платье и, оставшись в одних брюках, замер. Он слегка ревниво наблюдал, как Синчэнь, накинув на плечи Сунь Ланю огромное мохнатое полотенце, начал интенсивно растирать друга, стараясь вернуть ему тепло. Забота, с которой Синчэнь поправлял края ткани и вглядывался в лицо Сунь Ланя, заставила Сюэ Яна сузить глаза. «Может, и мне стоит разок показать, как играть Офелию в мокром платье?» — мелькнула у него коварная мысль. Представив, как Синчэнь будет отогревать уже его, Сюэ Ян невольно ухмыльнулся. В конце концов, если для «искусства» нужно промокнуть до нитки — он готов принести эту жертву, лишь бы оказаться в этих руках.

***

В гримерке висел тяжелый запах сырости и предпремьерного мандража. — Ну что, готовы? — бодро крикнул режиссер, заглядывая в дверь и потирая руки. — Через десять минут прогон финальных сцен! Офелия, почему ты еще не в образе? Сунь Лань с брезгливым выражением лица держал на вытянутых руках мокрый шифоновый комок, который еще вчера был платьем. С него все еще лениво капала вода. — Эта тряпка не высохла со вчерашнего дня! В ней играть невозможно! — отрезал он, глядя на режиссера так, будто тот предложил ему надеть рыцарский доспех из картона. — Я в этом просто окоченею на месте. Сюэ Ян, который уже успел облачиться в свою кроваво-красную бархатную юбку, но еще не застегнул корсет, обернулся с хищной усмешкой. Его глаза блеснули. — Очень даже возможно, могу доказать, — вкрадчиво возразил он, делая шаг к Сунь Ланю. — Если у кого-то не хватает выдержки ради искусства, это не значит, что роль невыполнима. Давай я сам её надену. Сюэ Ян решительно потянулся к платью Офелии, выхватывая влажную ткань из рук опешившего друга. Шифон был холодным и липким, но Сюэ Яна это только подстегивало. В его голове уже вовсю разыгрывался идеальный сценарий: он выходит на сцену, дрожащий, хрупкий, абсолютно беззащитный в этом мокром безумии, а после... Он уже представлял, как будет снимать этот ледяной кокон в гримерке, картинно постукивая зубами, а рядом будет стоять Синчэнь с огромным, пушистым полотенцем, готовый отогревать его точно так же, как вчера Сунь Ланя. А может, и еще нежнее. — Чэнмэй, ты уверен? — обеспокоенно спросил Сяо Синчэнь, подходя ближе и уже инстинктивно проверяя, где лежит запас полотенец. — Оно же ледяное. — Ради правды жизни, Синчэнь, — Сюэ Ян бросил на него быстрый, многообещающий взгляд. — Поможешь мне потом... прийти в себя? Сунь Лань только выругался про себя, понимая, что его снова обставили на его же территории, а Сюэ Ян уже начал расстегивать пуговицы, готовясь к главной авантюре этой постановки.

***

— Чэнмэй, нет, — режиссер решительно пресек попытку Сюэ Яна завладеть мокрым шифоном. — Я не против, чтобы ты еще раз показал, но, как я сам убедился, у тебя образ получается в любом костюме. Твой талант не зависит от влажности ткани. Возьми любое похожее платье из костюмерной, лишь бы по цвету подходило. — А это можно высушить? — с надеждой спросил Сунь Лань, кивая на злосчастную «ночнушку», которая всё еще распространяла вокруг себя запах болота. — После, всё после! Сначала я хочу увидеть, насколько у тебя получается образ, Сунь Лань, — отмахнулся режиссер, усаживаясь в свое кресло. — Если Сюэ Ян сейчас докажет, что безумие можно сыграть и в сухом виде, тебе придется очень постараться, чтобы оправдать свои вчерашние мучения. Сюэ Ян разочарованно выдохнул — план с полотенцем и заботливым Синчэнем временно пошел прахом. Но азарт пересилил. Он ворвался в костюмерную и взял первое попавшееся белое платье нужного размера. Это был простой сатиновый наряд, чуть коротковатый, но для репетиции — в самый раз. Он быстро надел его на себя, не заботясь о шнуровке, нацепил парик с венком, который на Сунь Лане смотрелся как терновый венец, а на нем — как корона лесного духа, и отправился на сцену. Когда Сюэ Ян вышел под свет софитов, в зале наступила тишина. На нем не было ни капли воды, его кожа была сухой, а платье — идеально выглаженным. Но стоило ему замереть, как взгляд его снова стал пустым и жутким. Он не дрожал от холода, он дрожал от внутреннего надлома. Он медленно пошел по краю сцены, напевая ту самую странную песню, и Синчэнь, стоявший за кулисами, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Сюэ Ян доказывал: ему не нужны спецэффекты, чтобы заставить зрителя поверить в катастрофу. — Вот розмарин... — прошептал он, и в сухом воздухе зала этот шепот прозвучал громче крика. Сунь Лань, наблюдая за этим из темноты, понял: теперь у него не осталось ни одного оправдания.

***

Режиссер довольно откинулся на спинку кресла, вертя в пальцах карандаш. Картина наконец-то начала складываться. — Ну что ж, господа, это уже похоже на театр, а не на кружок самодеятельности в сельском клубе, — провозгласил он, обводя взглядом присутствующих. Он был доволен обеими Офелиями. Конечно, Сюэ Ян в сухом платье выдавал запредельный уровень драмы, превращая безумие в высокое искусство, но и Сунь Лань сегодня превзошел сам себя. Вторая Офелия хоть и уступала первой в изяществе, но в мокром костюме играла довольно натурально. Холод заставил Сунь Ланя забыть о своей гордости и скованности — по сравнению со вчерашним это было небо и земля. Их диалог с Гамлетом тоже получился неплохо: Синчэнь, вдохновленный вчерашней «встряской» от Сюэ Яна, держал нужный градус суровости, а Сунь Лань так искренне дрожал и сжимался, что сцена пробирала до костей. Режиссер украдкой взглянул на Сюэ Яна, который уже успел сбросить белый парик и теперь с победным видом поправлял манжеты Синчэню. Надо было признать — парню чертовски повезло с таким «помощником режиссера». Без коварных советов и провокаций Сюэ Яна Офелия бы так и осталась каменным изваянием, а Гамлет — слишком мягким принцем. — Так, с этим разобрались, — режиссер хлопнул в ладоши, прерывая затянувшуюся паузу. — Потенциал я увидел. Теперь оставалось довести до ума другие сцены. Сюэ Ян, возвращайся в образ Гертруды. У нас на очереди сцена отравления и финал. Синчэнь, приготовься — сейчас твоя «мать» будет умирать у тебя на руках, и я хочу видеть настоящий траур, а не просто вежливую грусть! Сюэ Ян сверкнул глазами, предвкушая, как он будет драматично падать в объятия Синчэня, и бросил на Сунь Ланя короткий, торжествующий взгляд: мол, смотри и учись, сейчас начнется настоящая близость.

***

— Вот, Гамлет, мой платок, лоб оботри, — произнес Сюэ Ян, вкладывая в голос столько приторной материнской нежности, что Сунь Лань за кулисами непроизвольно скрипнул зубами. — Так, хорошо! — похвалил режиссер, подавшись вперед в своем кресле. — Синчэнь, продолжай! По сцене Гамлет со своим противником ранят друг друга. Лаэрт, наступай! Синчэнь вскинул рапиру. Его движения были точными и стремительными. — Деритесь с полной силой, боюсь, вы неженкой считаете меня! — выкрикнул он, и звон бутафорского металла заполнил зал. События на сцене неслись к финалу. Пока «сыновья» Дании обменивались ударами, Сюэ Ян грациозно поднял кубок. По требованию режиссера Гертруда должна была не просто упасть, а создать настоящий саспенс. Сюэ Ян выпил «ядохимикат» и на мгновение замер. — Королева пьет за твое счастье, Гамлет! — провозгласил он, и в его глазах блеснул настоящий азарт. Внезапно Гертруда, как и требовал режиссер для пущего эффекта, резко встала, пошатнулась, прижимая ладонь к горлу, и замертво рухнула на доски. Сюэ Ян проделал это настолько старательно, что зал охнул: звук удара его тела о деревянный настил был слишком громким и глухим. Он ударился при падении плечом и головой, затихнув в неестественной позе. Синчэнь мгновенно выронил рапиру. — Чэнмэй! — крикнул он, забыв про сценарий и Гертруду, и бросился к лежащему Сюэ Яну. — Ты цел? Сюэ Ян лежал неподвижно, закрыв глаза. Режиссер вскочил, Сунь Лань выбежал из-за кулис, на ходу запутываясь в подоле Офелии. Но стоило Синчэню коснуться его плеча, как Сюэ Ян чуть приоткрыл один глаз и едва заметно, торжествующе ухмыльнулся. — «О, Гамлет, я отравлена...» — прошептал он, слабеющей рукой хватая Синчэня за воротник и притягивая его ближе к себе, чтобы использовать момент своей «гибели» для последнего, самого драматичного объятия.

***

В медпункте лицея царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов и тяжелым сопением Сунь Ланя. Сюэ Ян лежал на кушетке с холодным компрессом на голове, и хотя затылок противно ныл после встречи с театральными подмостками, мысленно он ликовал. План «эффектного падения» окупился сполна: Синчэнь отнес его сюда со сцены на руках, и сейчас, забыв про грим и репетицию, сидел рядом, не выпуская его ладонь из своей. — Очень больно, А-Ян? — тихо спросил Синчэнь, и в его голосе было столько искреннего страха, что Сюэ Ян едва не замурлыкал. — Терпимо, — выдохнул он, картинно прикрыв глаза и стараясь выглядеть как можно более бледным и измученным. — Я всё понимаю, но может не стоит так… — Синчэнь осторожно поправил край влажного полотенца на его лбу. — У тебя же сотрясение может быть, удар был очень сильный. — Нечему там трястись, — угрюмо вставил Сунь Лань, стоявший у окна. Он всё еще был в своем нелепом платье Офелии, которое успело подсохнуть и теперь стояло колом, придавая ему сходство с рассерженным готическим привидением. Сюэ Ян приоткрыл один глаз и смерил соперника уничтожающим взглядом. — Чья бы корова мычала, — огрызнулся он, кривя губы в привычной ухмылке. — Ты вон вчера в обморок падал так, будто шкаф уронили, а толку? Ноль драмы, одни разрушения. А я ради нашего общего дела головой рискую. — Ты рискуешь головой только ради того, чтобы Синчэнь тебя на руках таскал, — проворчал Сунь Лань, скрестив руки на груди так, что шифон подозрительно треснул. Синчэнь тяжело вздохнул, переводя взгляд с одного друга на другого. — Пожалуйста, не начинайте снова. А-Ян, полежи спокойно. Сунь Лань, принеси, пожалуйста, еще холодной воды для компресса. Сюэ Ян снова закрыл глаза, чувствуя себя абсолютным победителем. Пусть Офелия носит воду — королева сегодня заслужила свой отдых в объятиях принца.

***

Сюэ Ян с досадой выслушал новую установку режиссера: «Никаких больше обмороков с грохотом! Гертруда теперь умирает сидя в кресле, просто роняя кубок». Режиссер не на шутку струхнул, осознав, что если Сюэ Ян расшибется всерьез, заменить его будет некем, и премьера накроется медным тазом. Поняв, что второго шанса на такой эпичный вынос тела не будет, Сюэ Ян решил выжать из своей «травмы» максимум. В школьной столовой разыгрывался спектакль поинтереснее Шекспира. Сунь Ланю оставалось лишь молча свирепеть, наблюдая за тем, как Синчэнь, преисполненный вины и заботы: Бережно ведет Сюэ Яна под руку, словно тот сделан из тончайшего фарфора, а не из железа и вредности. Сам приносит ему поднос с едой, тщательно выбирая самые лакомые кусочки. Чуть ли не с ложечки кормит его, потому что «бедный А-Ян» внезапно пожаловался на «слабость в руках и головокружение при малейшем наклоне». — Еще кусочек, А-Ян, тебе нужны силы для репетиции, — мягко уговаривал Синчэнь, поднося ложку с кашей к губам Сюэ Яна. Сюэ Ян послушно открывал рот, закатывая глаза от мнимого изнеможения, и при этом ухитрялся бросать на Сунь Ланя через плечо Синчэня взгляд, полный такого ядовитого торжества, что у «Офелии» вилка в руке согнулась пополам. — Он издевается, Синчэнь! — прошипел Сунь Лань, втыкая свою вилку в котлету так, будто это было сердце Сюэ Яна. — У него голова болит только тогда, когда нужно нести поднос, а как язвить — так он здоровее всех нас! — Сунь Лань, не будь так суров, — укоризненно отозвался Синчэнь, не оборачиваясь. — Человек пострадал за искусство. Сюэ Ян в ответ лишь слабо «вздохнул» и еще плотнее привалился к плечу Синчэня, наслаждаясь каждой секундой своего триумфа.

***

Генеральная репетиция в актовом зале проходила в атмосфере запредельного драматизма. Режиссер, затаив дыхание, наблюдал за сценой в саду: Офелия страдала на редкость натурально. Сунь Лань, облаченный в заново намоченное платье, не просто дрожал — он буквально транслировал в зал волны ледяного отчаяния. Этому немало способствовал вид в глубине сцены: там «больная» Гертруда, картинно приложив руку к виску, полулежала в кресле, а Синчэнь обнимал свою «сценическую мать», бережно поддерживая её за плечи и шепча слова поддержки. Каждый раз, когда Гамлет отвлекался на Офелию, Сюэ Ян издавал едва слышный томный стон, и Синчэнь тут же прижимал его к себе крепче, забывая о своей «невесте». «Ну погоди, — мысленно шептал Сюэ Ян, улыбаясь и скрывая торжествующий оскал за веером. — Это только начало». Когда подошло время сцены отравления, Сюэ Ян решил, что просто «уронить кубок» — это слишком скучно для великого артиста. — О, мой сын... голова... всё кружится... — прошептал он, когда по сценарию пришло время пить вино. Вместо того чтобы просто осесть в кресле, Сюэ Ян, пользуясь статусом «реально пострадавшего», навалился всем весом на Синчэня. Он обхватил его шею руками, вынуждая того практически встать на колени, чтобы удержать «умирающую королеву». — Синчэнь, мне так плохо... — выдохнул он прямо в губы замершему от испуга другу, — кажется, я сейчас действительно... упаду. Режиссер был в экстазе: такая Гертруда, цепляющаяся за жизнь и сына до последнего вздоха, была верхом совершенства. А Сунь Лань, стоящий в стороне, чувствовал, как от ревности и холода у него начинает дергаться не только глаз, но и всё лицо под слоем грима. Сюэ Ян же, затихая в объятиях Синчэня, успел напоследок показать «Офелии» из-под опущенных ресниц такой взгляд, что стало ясно: завтра на премьере он устроит нечто еще более грандиозное.

***

За кулисами царила эйфория, которая быстро сменилась паникой. Режиссер поначалу не мог нарадоваться тому, как прошла премьера: зал рукоплескал стоя, а учителя утирали слезы. Офелия в насквозь мокром платье покорила всех своей искренностью — Сунь Лань так отчаянно дрожал и хрипел, что зрители буквально чувствовали холод датских вод. Гертруда была вне конкуренции, особенно в финале: Сюэ Ян с таким надрывом осушил кубок и так натурально побелел, оседая на кресло, что в зале воцарилась гробовая тишина. Накладки начались, когда актеры вышли на финальный поклон. Пока Синчэнь, сияя, кланялся публике, его партнеры начали буквально осыпаться по сторонам. В итоге вместо праздничного банкета вечер закончился воем сирен. Сразу после поклона одного пришлось отправлять лечиться от переохлаждения — Сунь Лань, честно отыгравший все сцены в ледяном шифоне под сквозняками сцены, просто рухнул с лихорадкой. Другого — от отравления: выяснилось, что в кубке на сцене вместо безобидного сока оказался какой-то суррогатный очиститель, который Сюэ Ян, в порыве актерского куража, выхлебал до дна. Вечер оба вместо праздничного банкета провели в больнице, на соседних койках в приемном покое. — Ну что, «Офелия», — просипел Сюэ Ян, бледный как полотно, пока ему ставили капельницу. — Доигрался в мокрой ночнушке? — Заткнись, — отозвался Сунь Лань из-под трех шерстяных одеял, стуча зубами. — Кто вообще... пьет из бутафорской посуды, не проверив? — Это было... ради искусства, — Сюэ Ян поморщился от спазма в желудке, но тут же самодовольно ухмыльнулся. — Зато видел, как Синчэнь бежал за моей каталкой? Ради этого стоило даже крысиный яд выпить. Синчэнь, оставшийся в больничном коридоре с двумя букетами и пакетом лекарств, лишь тяжело вздыхал, понимая, что этот спектакль он не забудет до конца жизни.

***

Утро в больничной палате не принесло примирения, несмотря на стерильную тишину и общий упадок сил. Когда Сяо Синчэнь вошел с пакетом апельсинов, он застал картину, достойную не Шекспира, а скорее низкопробного фарса. Сюэ Ян, бледный до синевы после ночного промывания желудка и крайне унизительной сифонной клизмы, лежал пластом, но его глаза по-прежнему горели лихорадочным задором. На соседней койке, обложенный грелками, мучился Сунь Лань. У него была высокая температура и подозрение на пневмонию; он выглядел как гора из одеял, из которой доносилось лишь тяжелое сопение. — Как вы себя чувствуете? — мягко спросил Синчэнь, присаживаясь на край стула между кроватями. — Жить буду, — прохрипел Сюэ Ян, кривясь от боли в животе. — Хотя после того, что со мной вытворяли медсестры... Синчэнь, это было похуже «Гамлета». Зато теперь я чист душой и телом. Не то что некоторые «мокрые курицы». Сунь Лань попытался ответить, но из его горла вырвался лишь жалкий, осипший и охрипший звук, похожий на скрип несмазанных ворот. — Кх... щ-щенок... — выдавил он, заходясь в глухом кашле. — Тише, А-Лань, тебе нельзя разговаривать, — всполошился Синчэнь, поправляя ему подушку. — Слышал? — Сюэ Ян ядовито ухмыльнулся, не меняя горизонтального положения. — Тебе «нельзя разговаривать». Наконец-то в Дании наступит тишина. А я, как главная звезда вечера, имею право на внеочередную порцию заботы. Синчэнь, почисти мне апельсин. У меня... кхм... слабость во всем организме. Особенно после клизмы. — Тебе... в-вообще... есть н-нельзя... — просипел Сунь Лань, из последних сил сверля соседа взглядом. — Завидуй молча, Офелия, — парировал Сюэ Ян, блаженно закрывая глаза, когда Синчэнь послушно взялся за фрукт. — Ты тонешь в соплях, а я страдаю за чистое искусство. Синчэнь, скажи ему, что мой монолог перед смертью был лучше, чем его заплыв в ночнушке. Синчэнь лишь обреченно вздохнул. Было очевидно: даже если бы эти двое оказались на пороге загробного мира, они бы и там начали спорить, кому из них положено более эффектное надгробие.

***

— Кстати, вам обоим привет от режиссёра, — Синчэнь разделил апельсин на дольки, стараясь игнорировать искры, летающие между койками. — Он очень доволен и думает, что бы еще поставить из Шекспира. Сказал, может быть, «Отелло»... В палате на секунду повисла зловещая тишина. Сюэ Ян, до этого вяло жевавший дольку, вдруг оживился. В его глазах вспыхнул такой нездоровый огонь, что даже бледность отступила перед азартом новой интриги. Он медленно повернул голову к Сунь Ланю, который под грудой одеял выглядел как очень злой сугроб. — О, кажется, я знаю, кто тогда Дездемону играть будет, — прохрипел Сюэ Ян, расплываясь в самой ехидной из своих улыбок. — А-Лань, тебе даже переодеваться особо не надо. Снова ночнушка, снова кровать... Только на этот раз я, как ревнивый мавр, тебя лично придушу в финале. И никакой воды не понадобится — чистое, сухое удушение ради правды характера. Сунь Лань, чье лицо от возмущения стало по цвету напоминать спелый помидор, попытался приподняться на локтях. — Заткнись! — выдохнул он со свистом, сорвавшимся на хриплый кашель. — Тише, тише, — засуетился Синчэнь, прижимая Сунь Ланя обратно к подушкам. — Никакого «Отелло», пока вы не поправитесь. Режиссер просто мечтает. — Пусть мечтает, — Сюэ Ян довольно откинулся на спинку кушетки. — Я уже вижу афишу. Сунь Лань в роли невинно убиенной девы — это же золотая жила. Я даже готов снова выпить какую-нибудь гадость, если мне разрешат придушить его по-настоящему. Синчэнь посмотрел на своих друзей и понял: выписывать их из больницы можно только под конвоем, иначе следующая премьера закончится уже не промыванием желудка, а полноценным следственным экспериментом.