Вне игры.

Макеев добрался до квартиры на автопилоте. Ноги гудели, колено напоминало о себе тупой, выматывающей болью при каждом шаге, а в голове стоял туман — густой, вязкий, какой бывает только после бессонной ночи, разбавленной алкоголем и дрянными снами. Он скинул кроссовки в прихожей, даже не развязывая шнурков, и, не включая свет, побрел в спальню. Кровать встретила его холодными простынями. Он рухнул лицом в подушку и замер, чувствуя, как тело наконец-то расслабляется — не до конца, но хотя бы перестает требовать немедленного движения. Мысли путались, обрывками проносились в голове: злое лицо Стрельцова в тренерской, его собственный голос «с каких пор ты стал решать за меня», а потом — провал. Темнота. И образ из сна: Стрельцов на коленях, с мокрыми глазами, беззвучно шепчущий «прости меня». Он заснул быстрее, чем ожидал. Сон был тяжелым, без картинок — просто черная яма, в которую он проваливался всё глубже, и не было сил сопротивляться. *** Стрельцов заглушил двигатель у подъезда Макеева и несколько секунд сидел, глядя на темные окна четвертого этажа. В салоне пахло аптекой и лимоном — он заезжал в круглосуточную, взял минералку, упаковку цитрамона и пару лимонов, просто потому что вспомнил: от похмелья помогает. Не то чтобы он был экспертом. Просто когда-то, после своего развода, прошел через это сам. Он не звонил заранее. Знал: если предупредить, Макеев найдет способ отказаться. А так — поставит перед фактом. В конце концов, он главный тренер, и если его второй тренер собирается себя угробить, это его дело. Домофон пискнул. Он набрал номер квартиры. Долго не отвечали. Потом — щелчок, и сонный, хриплый голос: — Кто? — Открывай. Я знаю, что ты дома. Пауза. Тишина. Потом — короткий гудок. Дверь открылась. Он поднялся на четвертый этаж без лифта — старый дом, пахло кошками и чьим-то вчерашним ужином. Дверь в квартиру была приоткрыта. Стрельцов толкнул её и вошел. Макеев стоял в прихожей, опираясь плечом о стену. Выглядел он так, будто его достали из стиральной машины и забыли погладить: мятая футболка, спутанные волосы, красные глаза, в которых плескалось что-то среднее между сонной дезориентацией и раздражением. Видимо, он так до конца и не проснулся — стоял, щурясь от света из коридора, и явно не понимал, что происходит. — Ты... — начал он, но запнулся. Стрельцов уже открыл рот, чтобы ответить что-то привычно-колкое — «я», «а ты кого ждал», «выглядишь как после матча с канадцами», — но не успел. Макеев качнулся вперед. Неуверенно, будто ещё не решил, сон это или явь. Сделал шаг, другой — и вдруг, совершенно неожиданно для них обоих, уткнулся лбом в плечо Стрельцова. Руки неуверенно легли на спину — не обняли по-настоящему, а просто замерли, как будто он проверял: настоящий ли? Стрельцов застыл. Пакет с минералкой качнулся в руке. В голове пронеслось несколько вариантов реакции — от «ты чего, Петрович, с ума сошел» до молчаливого похлопывания по спине. Но он не сделал ни того, ни другого. Просто стоял, чувствуя, как чужая голова тяжело давит на плечо, а чужие руки дрожат где-то в районе его поясницы. — Серёг, — сказал он тихо. — Ты меня, по-моему, с кем-то перепутал. Макеев дернулся так, будто его ударили. Отстранился резко, отступил на шаг, врезался спиной в стену прихожей. Лицо в секунду изменилось — растерянность сменилась глухой, непроницаемой броней. — Какого черта ты здесь? — голос звучал хрипло, но уже знакомо-враждебно. — Я привез... — Стрельцов поднял пакет, показывая. — Минералка. Таблетки от головы. Ты сегодня был никакой, я решил... — Тебя не просили. — Я знаю. Но тем не менее, я же должен следить за состоянием второго тренера. Кто это сделает, как не я? Они стояли друг напротив друга в тесной прихожей, и воздух между ними звенел от напряжения. Макеев, казалось, готов был то ли вытолкать его за дверь, то ли провалиться сквозь пол — и неизвестно, какой вариант был для него предпочтительнее. Стрельцов вздохнул и, не дожидаясь приглашения, прошел на кухню. Включил свет, поставил пакет на стол, начал доставать содержимое. Двигался спокойно, без суеты — как человек, который точно знает, что его не выгонят. Или которому всё равно, выгонят или нет. — Ты когда ел в последний раз? — спросил он, не оборачиваясь. — Не помню. — ответил Сергей, чуть хмурясь от чрезмерной заботливости.  — Понятно. Садись. — коротко бросил Стрельцов, будто уже зная, как он будет это исправлять.  Макеев не сел. Прислонился к дверному косяку, скрестил руки на груди и смотрел, как Стрельцов хозяйничает на его кухне. Достал минералку, свинтил крышку, налил в стакан. Нарезал лимон — кривовато, потому что нож был тупой, но старательно. Выдавил дольку в воду, придвинул стакан к краю стола. — Пей давай.  — Ты мне не мамочка. — Слава богу. Будь я твоей мамочкой, я бы тебя выпорол за то дневное шоу. Макеев дернул уголком губ — не улыбка, но что-то близкое. Прошел к столу, сел. Взял стакан, сделал глоток. Вода была холодная, с кислинкой, и действительно помогла — в голове немного прояснилось. Стрельцов сел напротив. Достал из кармана упаковку таблеток, положил рядом со стаканом. — От головы. И от давления, если что. — добавил он, на случай, если Серега с презрением отнесется к предоставленным таблеткам.  Макеев кивнул. Выдавил таблетку из блистера, запил. Молчание затягивалось, становилось неловким, как мокрая одежда, которую хочется снять, но негде. — Извини, — сказал Макеев глухо, глядя в стакан. — За это... там, в прихожей. Я не соображал. Думал, ты мне снишься. — Я тебе снюсь? — Стрельцов поднял бровь, но тут же осёкся, заметив, как Макеев сжал стакан до побелевших пальцев. — Ладно. Не отвечай. Я не за этим приехал. — А зачем? — Потому что ты сегодня был похож на труп. И пах от тебя алкоголем. И я, знаешь ли, имею некоторый опыт в этом вопросе — когда человек остается один в пустой квартире после тяжелого разговора, он обычно делает глупости. Макеев поднял глаза. Во взгляде мелькнуло что-то — не благодарность, скорее удивление. Он не ожидал, что Стрельцов сложит два и два. — Откуда ты знаешь про разговор? — плечи Макеева чуть расправились, показывая свою напряженность.  — Догадался. Ты не из тех, кто пьет просто так. А раз ты пил — значит, случилось что-то серьезное. Учитывая, что ты постоянно висишь на телефоне и не получаешь ответа... — он не закончил. Пожал плечами. — Она подала на развод, — сказал Макеев. — Вчера. По телефону. Стрельцов кивнул — коротко, без комментариев. Не стал говорить «мне жаль» или «может, обойдется». Просто сидел и слушал. И Сергей, сам того не ожидая, начал говорить. Сбивчиво, глухо, глядя в одну точку на стене. Про то, что Юля звонила, пока он ещё даже дойти до дома не успел. Про то, что она сказала «ты ни в чем не виноват», и от этого стало только хуже — лучше бы орала, обвиняла, было бы легче. Про детей, которых он не видел уже месяц. Про то, что остался только хоккей, но хоккей — это не семья, и ты это понимаешь только тогда, когда теряешь всё остальное. Стрельцов молчал. Не перебивал, не вставлял комментариев, не пытался утешить. Просто сидел напротив — локти на столе, взгляд внимательный, сосредоточенный. Иногда кивал. Когда Макеев замолчал, он не стал заполнять паузу пустыми словами. Просто протянул руку и подвинул к нему стакан с недопитой минералкой. — Допивай. Макеев допил. — Я не знаю, что теперь делать, — сказал он тихо. — У меня ничего не осталось. — Осталось, — ответил Стрельцов. — Команда. Сезон. Пацаны, которые на тебя смотрят. И я, — он запнулся на долю секунды, но закончил фразу: — у тебя есть я. К сожалению или к счастью. Макеев поднял голову и встретился с ним взглядом. В голубых глазах не было привычной насмешки. Только усталость — такая же, как у него самого. И что-то ещё. — Ты сегодня во сне просил прощения, — сказал он вдруг. — За травму. Стоял на коленях и говорил «прости меня». А я не слышал. Стрельцов побледнел. Не от стыда — от неожиданности. Потом медленно выдохнул и ответил: — Я… действительно это говорил. Десять лет назад. Когда ты лежал на льду, а вокруг орали трибуны. Ты просто не услышал. В кухне повисла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как на плите тикает таймер духовки. — Я не знал, — сказал Сергей. — Теперь знаешь. Они просидели на кухне ещё долго — пока за окном окончательно не стемнело. Говорили мало. Но впервые за долгое время Макеев не чувствовал себя одиноким. А когда Макс собрался уходить, он сказал: — Спасибо, что пришел.  Стрельцов замер в прихожей с курткой в руках. Потом медленно повернулся, улыбаясь своей самой мягкой из всех возможных улыбок. — Не за что. Но ты сильно не расслабляйся, принцесса моя. — с этими словами он тихо притворил дверь, покидая квартиру.  Сердце Макса стучало с новой силой. В ближайшие дни ему придется обдумать такую информацию: он, блять, снится Макееву, тот обнял его, когда он пришел. Эти новые открытия однозначно прочно засядут в голове мужчины. А пока, с трепыхающимся сердцем, он как можно быстрее шел до машины, чтобы не замерзнуть.  Сергей же, в свою очередь, как только закрыл дверь, сразу привалился к ней спиной и закрыл лицо руками. Как он мог только перепутать реальность и сон? Почему он чуть ли не с порога кинулся на шею Стрельцову? А почему тот в ответ его не оттолкнул? Так много вопросов, но так мало ответов.  С этими мыслями, Макеев дополз до кровати и лег отдыхать. Хватит с него на сегодня открытий. Но вот, лежа на спине, он фантомно чувствует, как кто-то обнимает его в ответ, крепко прижимая к себе.