Роль на грани раскрытия

На следующее утро Айтраппед проснулся в шесть, как всегда, без будильника. Сделал зарядку, принял душ, аккуратно высушил волосы феном — не потому что тщеславен, просто мокрые волосы тяжелее и тянут голову назад, а он терпеть не мог это чувство. Жёлтые пряди легли мягко, он собрал их в привычный высокий хвост, но сегодня не стал закалывать корону. Домашний день — заколка попроще, серебряная, без излишеств. Он уже достал из шкафа свежую белую рубашку и тёмно-зелёные штаны, когда телефон завибрировал на столе. Сообщение от Мафиозо, короткое и без обычных смайликов: «Репетицию отменили. Аркадий Сергеевич с заместителем оба заболели. С температурой, в один день, представляешь? Я им ещё вчера говорил — кондиционер в павильоне дует не туда. Теперь вот. Перенос на послезавтра. До тебя дозвониться не могу — ты вечно на беззвучном, бросай трубку, я знаю. Короче, отдыхай, Ледяная Королева. Твой выход на площадку переносится». Айтраппед прочитал сообщение дважды. Потом отложил рубашку на спинку стула. День, которого не было в планах. Пустота, которую надо чем-то заполнить. Он не любил пустоту — в такие дни голова начинала гудеть собственными мыслями, и остановить этот гул было сложнее, чем сыграть самую трудную сцену. Он подошёл к окну. Майское утро было серым, но тёплым. За стеклом уже зеленели деревья, где-то кричали птицы, и солнце иногда прорывалось сквозь облака, оставляя на асфальте светлые пятна. Айтраппед посмотрел на небо, потом на свою руку, потом на телефон. Гулять, решил он. Пойти гулять. Как обычный человек. Он переоделся. Не в свой обычный «парадный» костюм, а в то, что лежало в дальнем углу шкафа для редких случаев, когда нужно быть незаметным. Чёрный свободный худи с большим капюшоном — мягкий, выцветший на плечах от частых стирок. Серые тренировочные штаны, широкие, с карманами. Белые кроссовки, которые он надевал только на прогулки и которые поэтому оставались чистыми дольше всех остальных вещей. Волосы он распустил из хвоста, и они легли на плечи и спину жёлтой волной, скрытые отчасти капюшоном, отчасти — его собственной небрежностью. Без короны, без галстука, без выглаженных стрелок он выглядел моложе. Лет на девятнадцать, не больше. Обычный парень, каких тысячи на улицах. Он вышел из дома, вдохнул влажный майский воздух — пахло молодой листвой, сырой землёй и чем-то сладким, будто где-то цвела сирень — и почувствовал, как напряжение в плечах начало отпускать. На мгновение. Потом вернулось, но слабее. Он не знал, куда идти. Просто пошёл вперёд, не глядя на навигатор, сворачивая там, где казалось интересно, и разворачиваясь там, где упирался в глухие заборы. Город просыпался. Люди спешили на работу, разговаривали по телефонам, тащили за собой сумки на колёсиках, пили кофе из бумажных стаканчиков на ходу. Айтраппед шёл среди них, и никто на него не смотрел. Потому что без сцены, без софитов, без голубой короны и ледяного взгляда он был просто высоким парнем с жёлтыми волосами и усталыми глазами. У небольшой кафешки, забитой между продуктовым и химчисткой, он остановился. Витрина была яркой, нарисованной от руки — бабл-ти, пирожные, вафли. Над входом висела табличка с русалкой и чашкой. Он не любил сладкое, но сейчас почему-то захотелось чего-то холодного и необычного. Айтраппед зашёл, заказал холодный бабл-ти со вкусом зелёного чая и личи, без сахара. Девушка за кассой улыбнулась ему, он не улыбнулся в ответ — просто кивнул, забрал стакан с толстой трубочкой и вышел обратно на улицу. Стакан был приятно ледяным, пальцы замерзли, но он не убирал руку — холод отвлекал. Он отпил глоток. Терпко, свежо, желейные шарики лопались на языке. Неплохо. Даже хорошо. Теперь он просто шёл по тратуару, втянув голову в капюшон, держа в одной руке бабл-ти, а другую засунув в карман худи. Майский ветер шевелил жёлтые пряди, выбившиеся из-под капюшона, и бросал их на лицо. Айтраппед не поправлял. Никто не видел. Город жил своей обычной жизнью. Напротив через дорогу какой-то мужчина выгуливал собаку — корги, рыжая, с улыбкой от уха до уха, она тянула поводок и радостно лаяла на голубей. Женщина с коляской остановилась перед светофором, внутри коляски кто-то тонко плакал. Подростки на самокатах обогнали его слева, чуть не задев плечом — один крикнул «извините», не оборачиваясь. Айтраппед даже не вздрогнул. Только сделал ещё глоток. Мысли текли медленно, вязко, как тот самый чай, но без льда. Шанс. Вчерашняя репетиция. Его улыбка. Его лимонад. Его чёртовы очки, из-за которых никогда не поймёшь, куда он смотрит. Айтраппед поймал себя на том, что сжимает стакан сильнее, чем нужно, и заставил пальцы расслабиться. — Не думать о нём, — сказал он себе под нос. — Сегодня выходной. Он перешёл дорогу на зелёный и свернул в маленький сквер, о котором раньше не знал. Деревья здесь были старыми, раскидистыми, скамейки — облупленными, но чистыми. Где-то в глубине играл уличный музыкант на гитаре — негромко, почти шёпотом, как будто для себя. Айтраппед нашёл свободную скамейку в тени, сел, вытянул ноги и уставился на стакан в руке. Бабл-ти почти закончился. Он выловил трубочкой последние шарики, пожевал их без всякого удовольствия — просто потому, что не оставлять же добро — и поставил пустой стакан рядом с собой. Скамейка была тёплой от утреннего солнца, которое уже пробило облака. Воробьи прыгали по дорожкам, выискивая крошки. Где-то за деревьями смеялись дети. Он закрыл глаза. Ветер теребил волосы, солнце грело лицо через прорези капюшона. Впервые за долгое время Айтраппеду не хотелось никуда спешить. Не хотелось перечитывать сценарий. Не хотелось спорить. Не хотелось быть лучше всех. Не хотелось быть Ледяной Королевой. — Просто Айт, — сказал он тихо. — Сегодня просто Айт. Он сидел так минут десять, а может, и двадцать. Тишину сквера нарушали только птицы, гитара и редкие шаги прохожих. Никто не узнавал его. Никто не просил автограф. Никто не смотрел с ужасом или восхищением. Он был никем. И это было странно приятно. Телефон в кармане худи молчал — он и правда забыл включить звук после вчерашней репетиции. Айтраппед не стал его доставать. Пусть молчит. Сегодня он не Айтраппед — известный актёр, прославившийся холодом и точностью. Сегодня он просто парень в худи с пустым стаканом из-под бабл-ти, который сидит на скамейке в майском сквере и смотрит на воробьёв. В какой-то момент мимо прошла девушка с рыжим котом на поводке — кот был важный, пушистый, с медальоном на ошейнике, а девушка в наушниках что-то напевала. Кот остановился, посмотрел на Айтраппеда жёлтыми глазами, фыркнул — и пошёл дальше. Айтраппед чуть улыбнулся. Краем губ. Первая улыбка за день. — И тебе не нравится, — сказал он коту вслед. — Я понимаю. Ветер снова шевельнул волосы. Айтраппед откинул капюшон — солнце уже нагрело воздух достаточно, чтобы стало жарко — и провёл рукой по лицу. Голубые глаза сощурились от света. Он посмотрел на небо, чистое и высокое, и на мгновение забыл, кто он и где. Потом телефон всё-таки завибрировал. Один раз. Коротко. Айтраппед вытащил его, ожидая увидеть Мафиозо. Но сообщение было от неизвестного номера. Он открыл — и увидел одну единственную строку, без подписи, без приветствия: «Ты сегодня выглядишь спокойнее. Это хорошо. Не бери трубку, если кто позвонит. Отдыхай, Ледяная Королева». Айтраппед замер. Пальцы слегка дрогнули. Он перечитал сообщение три раза, пытаясь понять, кто это мог быть. Мафиозо? Но тот всегда подписывался. И не называл его Ледяной Королевой — это было чисто шансовское. Шанс? У него не было номера Айтраппеда. Не могло быть. Или могло? Откуда — от Мафиозо? И зачем ему писать? Айтраппед огляделся по сторонам. Сквер, скамейка, деревья, воробьи. Никого подозрительного. Никакой высокой фигуры в чёрном пиджаке. Никаких чёрных очков. Ни серых волос. Ничего. Он посмотрел на сообщение ещё раз. Потом удалил его, убрал телефон в карман и поднялся со скамейки. Спокойствие ушло. Вместо него в груди снова поселился холодный, колючий комок. — Чёрт, — сказал он вслух. Воробьи разлетелись. Айтраппед натянул капюшон обратно, схватил пустой стакан, выбросил его в урну и быстрым шагом направился к выходу из сквера. В голове гудело. Один вопрос: кто это был? И второй, более страшный: как долго за ним наблюдают? Айтраппед вышел из сквера быстрым шагом, но уже через полквартала сбавил темп. Нет смысла бежать от того, чего не видишь. Незнакомый номер, одно сообщение, никаких угроз — только странная, почти нелепая забота. «Не бери трубку, если кто позвонит. Отдыхай, Ледяная Королева». Глупость какая-то. Может, Мафиозо решил подшутить с незнакомого номера? Или кто-то из ассистентов, узнав его в сквере, решил поиграть в загадки. Айтраппед стиснул челюсть и заставил себя не думать об этом. Вместо этого он свернул к большому супермаркету на углу — стеклянные двери, яркая вывеска, корзинки у входа. Он никогда не ходил в такие места. Обычно продукты ему заказывали с доставкой или приносил Мафиозо, который любил бродить по магазинам и часами изучать соусы. Но сегодня — особенный день. Сегодня он сам. Айтраппед взял корзинку и вошёл внутрь. В нос ударила волна запахов: свежая выпечка, жареная курица, хлорка из отдела уборки. Голубые глаза растерянно моргнули. Обычно он знал, что делать. На площадке — знал. В жизни — не очень. Он пошёл по первому ряду, не глядя на ценники, и почти сразу упёрся в стеллаж с чипсами. Яркие пачки, золотистые, красные, зелёные, с фото морепродуктов, которые никогда не видели моря. Айтраппед остановился. Чипсы. Он не ел чипсов лет пять. Не из-за фигуры — из-за того, что не видел в них смысла. Пустые калории, химия, никакой пользы. Но сегодня... Он протянул руку и взял пачку с крабом. И, не удержавшись, вторую. Положил в корзинку. Рядом лежал попкорн — сырный, ярко-жёлтый, с улыбающейся кукурузой на упаковке. Тоже взял. Потом нашёл отдел со сладостями и долго стоял перед витриной с печеньем, но в итоге прошёл мимо. Нельзя всё сразу. Фигура — это единственное, что у него есть кроме лица. Корзинка осталась полупустой, и тогда он вспомнил про бабл-ти. Кафешка, где он брал утром, была хорошей, но закрывалась рано. А супермаркет работал до одиннадцати. В дальнем углу, у касс, стоял холодильник с готовыми напитками — несколько видов бабл-ти в прозрачных бутылках с толстыми крышками. Айтраппед взял один стакан. Потом второй. Потом третий. Остановился, посмотрел на четыре стакана в руках и два в корзинке, хмыкнул и взял пятый. — Пять, — сказал он себе тихо. — Зачем тебе пять, Айт? Ответа не было. Он просто взял. Поставил их в корзинку, которая теперь стала тяжелой, и пошёл на кассу. Кассирша — пожилая женщина с короткой стрижкой и усталыми глазами — пробила товар, даже не взглянув на него. Сканер пикнул пять раз, потом ещё два. Айтраппед расплатился картой, сунул пакеты в рюкзак (он всегда носил с собой складной рюкзак — практичность превыше всего) и вышел на улицу. Домой он вернулся через двадцать минут. В квартире было тихо, прохладно, жалюзи опущены. Он сбросил кроссовки у порога, повесил худи на вешалку и прошёл в гостиную. Стол, на котором вчера лежал сценарий, сегодня был пуст — Айтраппед нарочно убрал его в ящик. Никакой работы. Только отдых. Он выложил на журнальный столик добычу. Три пачки чипсов — нет, две, третья выпала из пакета и улетела под диван, он не стал её доставать. Одна пачка сырного попкорна. И пять бутылок холодного бабл-ти. Зелёный, персиковый, манговый, клубничный и просто классический с чёрным чаем. Айтраппед уставился на них, сидя на корточках перед столиком, и почувствовал что-то странное. Что-то вроде детской радости — неуклюжей, запретной, почти постыдной. — Ты ненормальный, — сказал он себе. Но открыл первую бутылку. Персиковую. Нашёл пульт, включил телевизор, пролистал ленту. Сериалы, сериалы, сериалы. Айтраппед ненавидел сериалы — за затянутость, за слабые диалоги, за то, что в них можно играть не думая. Но сегодня ему хотелось именно этого. Пустого, лёгкого, не требующего мозгов. Он выбрал какой-то детектив — ирония судьбы — и упал на диван, поджав под себя ноги. Первая бутылка ушла за сорок минут первой серии. Бабл-ти был сладким — слишком сладким, но он пил, и желейные шарики лопались на языке с тихим хлюпаньем. Попкорн он открыл следом, запустил руку в пачку и вытащил горсть — жёлтые сырные хлопья прилипли к пальцам. Айтраппед поморщился, но съел. Вкус был дурацким — химическая сырность, соль, масло. Но он всё равно жевал, потому что можно. Сегодня можно. Вторая серия. Открыл вторую бутылку — клубничную. Почему-то она показалась вкуснее. Голубые глаза приклеились к экрану, где какой-то детектив в дешёвом пиджаке гонялся за каким-то преступником в дешёвой маске. Диалоги были плоскими, актёры переигрывали. Айтраппед морщился, но не выключал. Почему-то это успокаивало. Как белый шум. Чипсы с крабом он открыл на третьей серии, когда понял, что попкорн закончился. Хруст был громким, неприличным — он никогда не хрустел в кадре, никогда не позволял себе есть на съёмочной площадке, всегда жевал беззвучно. Сейчас он хрустел нарочно, громко, назло всем правилам. Крабовые чипсы оказались ужасными — солёными, с привкусом чего-то, напоминающего дешёвую лапшу быстрого приготовления. Он съел половину пачки и отложил. Нельзя всё. Третья бутылка — манговую — он открыл на середине четвёртой серии. Телевизор уже работал фоном, он почти не смотрел, просто слышал голоса, шаги, выстрелы. Бабл-ти тёк по горлу, прохладный и липкий. Глаза слипались. Он выпил до дна, не замечая. Четвёртая бутылка — классический чёрный чай — пошла под конец пятой серии. Айтраппед сидел, уставившись в одну точку, и механически пил, втягивая шарики через трубочку. В голове было пусто. Ни сценария, ни Шанса, ни режиссёра. Ни ледяной короны. Ни белой рубашки. Просто тишина и сладкий холод. Пятая бутылка — зелёный чай — оставалась на столике неоткрытой ровно три минуты. Айтраппед посмотрел на неё, на четыре пустых бутылки рядом, на гору фантиков, на пальцы, испачканные сырной пыльцой. И открыл её. Потому что зачем останавливаться, если ты уже ненормальный? К восьмой серии он допил и пятую. Желудок протестовал. Голова кружилась от сахара. Пальцы дрожали — но не от напряжения, а от странной, непривычной эйфории. Айтраппед откинулся на спинку дивана, вытянул ноги и уставился в потолок. На журнальном столике стояло пять пустых бутылок, одна почти пустая пачка чипсов и пустая пачка попкорна. Он чувствовал себя подростком, который впервые остался без присмотра и наелся всякой дряни до тошноты. — Стыдоба, — прошептал он в пустоту. Но губы его чуть дрогнули в улыбке. Он не заметил, как уснул прямо на диване, под шум детектива, который всё ещё бормотал что-то про улики и алиби. Телевизор светил голубоватым светом, за окном давно стемнело, а на журнальном столике в беспорядке лежали остатки его маленького бунта. Кролика в этой квартире не было. Но если бы был — он бы возмущённо урчал.