Роль на грани раскрытия

Айтраппед ушёл, хлопнув дверью павильона. Мафиозо удалился догонять друга с чаем и тяжёлым вздохом. Нуб с Гостем уехали в свою маленькую квартиру, где их ждали суп, бессонница и неприятные известия по телефону. А Шанс остался. Он стоял посреди декораций — половинка старого вагона, облупленная краска, разбитое стекло — и смотрел на дверь, за которой скрылся Айтраппед. Бутылка лимонада была в левой руке, митенки на правой чуть промокли от конденсата. Длинные серые волосы рассыпались по плечам, звезда на челке блестела при свете софитов, которые уже начали выключать. — Ну и ладно, — сказал Шанс негромко. — Ну и хрен с ним. Он отпил лимонад, подошёл к стулу, где лежал его чёрный пиджак, и накинул его на плечи. Не застегнул — просто накинул, как плащ. Белая рубашка, чёрный галстук, чёрный пиджак. Сцена закончена. Актёры разошлись. Ему было фиолетово. Точнее, он сам себя убеждал, что фиолетово. Что этот вечный холод Айтраппеда, эти ледяные взгляды, это вечное «по сценарию» — не его проблема. Шанс играл свою роль, играл так, как умел, как чувствовал. Если Ледяной Королеве это не нравится — ну, значит, не нравится. Не он первый, не он последний. Он вышел из павильона на улицу. Майский вечер был тёплым, пахло сиренью и асфальтом после недавнего дождя. Шанс на секунду замер, снял чёрные очки и протёр их краем пиджака. Под очками его янтарные глаза щурились от заходящего солнца — яркого, оранжевого, совсем не похожего на тот холод, который царил у него на душе. — Чо бубнит-то, — сказал он себе под нос, имитируя чей-то голос — то ли Мафиозо, то ли самого Айтраппеда. — Слова лишнего не скажи, фразу не добавь. Сценарий — святое. А живое чувство — так, баловство. Он надел очки обратно, достал ключи от машины и побрёл на стоянку. Дома его ждал Ланс. Квартира встретила Шанса привычным полумраком. Горел только торшер в гостиной, на кухне горел свет — Ланс возился с посудой, мыл чашки после вечернего чая. Шанс сбросил туфли у порога, снял очки, положил их на тумбочку, повесил пиджак на вешалку и прошёл в гостиную. Спейд, чёрный кролик-гигант, спал на диване, развалившись на боку и вытянув задние лапы. Уши его лежали на подушке, нос мелко подрагивал — снилось что-то вкусное, наверное, морковка. Шанс сел рядом с кроликом, потрепал его по чёрной шерсти. Спейд не проснулся — только дёрнул лапой и заурчал во сне. Урчание было тихим, довольным, совсем не похожим на то грозное, которым он встречал попытки согнать его с кровати. — И ты туда же, — вздохнул Шанс. — Все спят, все отдыхают. Один я хожу злой. Из кухни вышел Ланс. Влажные волосы после душа, короткие, до плеч, серые пряди падали на лицо. На нём была та же серая футболка с вытертым воротом и мягкие штаны. В руках — две кружки с чаем. Одну он протянул Шансу. — На, выпей. И рассказывай. Шанс взял кружку, сделал глоток — мятный, сладкий, любимый. Прислонился к спинке дивана, поставил кружку на подлокотник. — Да нечего рассказывать, — сказал он, глядя в потолок. — Играл как обычно. Он как обычно бесился. Я добавил пару фраз — он побелел. Я добавил про его жизнь — он побежал жаловаться Дону. Дон пришёл, посмотрел на меня своими красными глазищами, сказал «ты перегнул» и ушёл за ним. Ну и ладно. Мне фиолетово. Ланс сел на другой конец дивана, поджав под себя ногу. Голубые глаза внимательно смотрели на брата — не осуждающе, а так, как смотрят, когда знают: человек врёт, но не злонамеренно, а чтобы защититься. — Если тебе фиолетово, зачем ты сидишь и смотришь в потолок, как будто у тебя внутри всё болит? — спросил Ланс. — У меня ничего не болит, — отрезал Шанс. — Я просто устал. — От чего? — От него. От этого вечного «по сценарию», от этих голубых глаз, которые смотрят так, будто я преступление против человечества. От того, что он не понимает — я делаю лучше. Я делаю сцены живыми. Я делаю так, чтобы зритель плакал и смеялся, а не просто смотрел на двух красивых мужчин, которые читают текст с листочка. Ланс помолчал. Отпил чай. Потом сказал: — Ты когда-нибудь пробовал с ним поговорить? Не через роль, не через импровизацию, а просто. Человек с человеком. Без лимонада. Без чёрных очков. Без «Ледяной Королевы». Шанс фыркнул. — Он не умеет просто разговаривать. Он умеет только смотреть сверху вниз и отмораживать всё, к чему прикасается. — А ты пробовал? — Нет, — признался Шанс после паузы. — Потому что он меня бесит. И потому что... — он запнулся. — Потому что если я сниму очки, он увидит меня настоящего. А я не уверен, что хочу, чтобы он его видел. Ланс кивнул, ничего не сказал, просто поставил кружку на стол и положил руку на плечо брату. Спейд во сне перевернулся на другой бок, засопел громче. — Завтра новый день, — сказал Ланс. — Завтра ты снова будешь его бесить. А он будет беситься. И так три месяца, пока этот старый режиссёр не вернётся из Турции. — Я знаю, — вздохнул Шанс. — Три месяца, бля. Он взял кружку, допил чай до дна и поставил на стол с такой силой, что кружка жалобно звякнула. — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Пойду приму душ. И спать. Завтра рано вставать. — А кролик? — спросил Ланс, кивнув на Спейда. — Кролик пусть спит. Он единственный, кто меня не бесит в этом доме. Шанс скрылся в ванной. Ланс остался в гостиной, убрал кружки, поправил одеяло на спящем кролике и выключил торшер. В квартире стало темно. Только из-под двери ванной пробивалась полоска света да мокрый нос Спейда блестел в темноте. Ланс постоял у окна, посмотрел на ночной город, на фонари, на далёкие огни. Потом тихо сказал в пустоту: — Он придёт. Ледяная Королева. Он всегда приходит. Потому что без Шанса ему тоже скучно. Просто он не умеет этого признать. Спейд во сне фыркнул — то ли соглашаясь, то ли нет. Ланс усмехнулся, пошёл в свою комнату и лёг спать. А Шанс в ванной стоял под душем долго, очень долго, смотрел на кафельную плитку и думал о том, почему ему не фиолетово. Совсем не фиолетово. И от этого становилось только хуже.