Роль на грани раскрытия

Квартира Гостя и Нуба находилась на пятом этаже старой хрущёвки, без лифта, с облупленной краской на лестничных клетках и пахло там почему-то всегда укропом — то ли соседи снизу постоянно варили суп, то ли у них самих в щелях завелись травяные духи. Дверь была железная, крашеная чёрной краской, с ободранным замком и наклейкой в виде черепа — Гость прилепил её ещё в первый день переезда и с тех пор забыл. Нуб иногда смотрел на череп и думал, что тот похож на него после очередной бессонной ночи. Внутри было тесно, но уютно. Не бедно — кожаный диван в гостиной, большой телевизор на стене, игровая приставка под ним, книги на полках и повсюду, куда ни глянь, постеры фильмов. «50 оттенков серого» висели над диваном — Нуб когда-то спорил с Гостем, что это шедевр, а Гость называл это «порнухой для домохозяек», но снимать отказался. Рядом — «Пункт назначения» с кровавым следом на постере, чуть дальше — «Молчание ягнят», «Бойцовский клуб», «Криминальное чтиво». В углу, на самом видном месте, висел постер их собственного первого короткометражного фильма — чёрно-белый, снятый на телефон, но с душой. Нуб тогда плакал на монтаже, потому что никак не мог подобрать нужный оттенок серого. Гость посмеялся и назвал его «маленьким художником». Нуб обиделся ровно на три минуты — дольше он не умел. Сейчас они сидели на кухне. Маленькой, заваленной кастрюлями, с продавленной табуреткой и единственным окном, в которое виднелся соседский балкон с сушащимся бельём. Гость стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Его белые волосы, собранные в мелкий хвост, сегодня были чуть влажными — он только что мыл голову после съёмок. Красные браслеты на запястьях сверкали при свете лампы. Красные кроссовки он скинул у порога и теперь ходил в чёрных носках с дыркой на левом — Нуб видел, но не говорил. Нуб сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел в одну точку. Жёлтые короткие волосы топорщились во все стороны, пластырь на щеке отклеился с одного края, но он не замечал. Зелёные глаза были красными от усталости — так сильно, что даже цвет радужки казался бледнее обычного. Синяя толстовка висела на спинке стула, сам Нуб был в серой футболке с вытянутым воротом. На столе перед ним стояла тарелка с недоеденным супом — он ковырялся в нём уже полчаса, но проглотил только три ложки. — Нуби, — сказал Гость, не оборачиваясь. — Ты бы хотя бы поспал. Я могу дать снотворное. — Гость, не надо, — ответил Нуб тихо, голосом, который трещал как старая плёнка. — Я справлюсь. Лягу к двенадцати и усну. Гость резко развернулся от плиты. Карие глаза сверкнули. В руке он держал половник, и вид у него был такой, будто он сейчас этим половником начнёт воспитывать младшего брата. — Ты так уже две неделю говоришь, — сказал он, чеканя каждое слово. — Две недели, Нуби. И всё равно ворочаешься в кровати до пяти утра. А у нас съёмки где-то в семь. Утром. Ты что, хочешь рухнуть на площадке? Прямо в объектив? Чтобы потом смонтировать твой храп в финальную версию? Нуб моргнул. Пластырь на щеке отклеился окончательно и упал на стол. — Я не храплю, — обиженно сказал он. — Ты храпишь так, что у Мафиозо в углу начинали вибрировать чашки. Я видел. Я вообще всё вижу, я режиссёр. — Мы оба режиссёры, — напомнил Нуб. — Я — главный, — отрезал Гость, отставляя половник и выключая плиту. Он снял кастрюлю с огня, поставил её на подставку и повернулся к Нубу лицом. — Слушай сюда, маленький. Сейчас ты поешь мой ПРЕКРАСНЫЙ ужин. Я готовил его полтора часа. Там морковь, лук, курица и специи, которые я привёз с прошлых гастролей. Ты будешь есть, даже если придётся запихивать ложку силой. — Гость, я не маленький, чтобы за мной следить, — тихо сказал Нуб, но в голосе уже не было обиды — только усталость, густая как кисель. Гость подошёл к столу, сел напротив на вторую табуретку (она скрипнула под его весом, но выдержала) и положил руки на стол. Красные браслеты звякнули о дерево. — А мне насрать, — сказал он твёрдо. — Мне насрать, сколько тебе лет. Мне насрать, что ты режиссёр и можешь сам принимать решения. Потому что когда ты не спишь третью неделю подряд, ты начинаешь принимать дерьмовые решения. А я не хочу снимать дерьмо. Я хочу снимать кино. Для этого мне нужен ты. Не сонный, не злой, не с трясущимися руками. Мне нужен мой Нуб. Тот, который переставляет бочки ближе к свету. Который видит, где трещина в стене персонажа. Который плачет на монтаже, потому что не может подобрать нужный оттенок серого. Нуб сглотнул. Зелёные глаза заблестели — не от слёз, от того, что он давно не моргал. — Ты запомнил про оттенок серого? — спросил он шёпотом. — Я всё помню, — ответил Гость, вставая. — Я же главный. Теперь ешь. Он поставил перед Нубом полную тарелку — вторую порцию — и сел напротив. Белый хвост качнулся на затылке. Гость взял свою ложку, но есть не стал — смотрел, как ест Нуб. Не отрываясь. Как ястреб, который следит, чтобы птенец проглотил каждого червяка. Нуб послушно зачерпнул суп, подул, отправил в рот. Прожевал, проглотил. Ещё ложку. Потом ещё. — Вкусно, — сказал он удивлённо, потому что по запаху не верилось. — Я же сказал — прекрасный, — усмехнулся Гость. — Я всегда готовлю прекрасно. Ты просто забыл, потому что последние две недели питался бутербродами с плавленым сыром и запивал их энергетиками. — Неправда, — соврал Нуб, прожёвывая курицу. — Я один раз пиццу заказывал. — Три раза, — поправил Гость. — Я видел коробки в мусорке. Нуб замолчал и уткнулся в тарелку. Щеки его чуть порозовели — единственный румянец на бледном от недосыпа лице. Они ели молча минут десять. За окном смеркалось, соседское бельё на балконе колыхалось на ветру. Где-то за стеной играла музыка — глухо, еле слышно. Нуб доел суп, отодвинул тарелку и выдохнул. Впервые за вечер его плечи чуть опустились. — Я пойду посплю, — сказал он неуверенно. — Давай, — кивнул Гость. — Я проверю через час. — Не надо проверять. — А мне насрать, — повторил Гость, и в голосе его слышалась такая тёплая, такая въевшаяся забота, что Нуб не нашёлся, что ответить. Он встал из-за стола, покачнулся — Гость успел подхватить его за локоть, хотя и не вставал. Просто рука длинная. — Спать, — скомандовал Гость. — Живо. Нуб кивнул, побрёл в коридор, потом в маленькую спальню, которая была его. Там стояла узкая кровать, заваленная книгами по режиссуре, на стене висел постер «Криминального чтива», а на подушке лежал старый мягкий заяц — с оторванным ухом, зашитым чёрными нитками. Нуб лёг, не раздеваясь, только стянул носки. Свернулся калачиком, прижал зайца к груди и закрыл глаза. Гость через пять минут тихо заглянул в комнату, увидел эту картину — короткие жёлтые волосы, пластырь на месте пластыря (новый, наверное, с собой носит), серую футболку, старого зайца — и чуть улыбнулся. Поправил одеяло, которое сползло на пол, и вышел, прикрыв дверь. На кухне он помыл посуду, вытер руки о полотенце и посмотрел на постер «Пункта назначения». Восьмой фильм, кажется, уже вышел, а он не смотрел. Всё некогда. Всё работа. Сначала короткий метр, потом сериал, теперь этот проект с двумя бешеными актёрами, которые готовы засунуть друг другу лимонад в самые неожиданные места. Гость вздохнул и достал из шкафа папку со сценарием завтрашнего дня. Нуб должен спать. Значит, завтра Гость будет за двоих. За режиссёра, за оператора, за того, кто переставляет бочки ближе к свету. Он справится. Он всегда справлялся. Потому что Нуб — его лучший друг. А лучших друзей не бросают даже в самые бессонные ночи. Он сел на диван в гостиной, включил настольную лампу и начал читать. Белый хвост свесился на плечо, красные браслеты сверкали при свете. За стенкой, в маленькой спальне, уже сопел Нуб — тихо, мирно, впервые за две недели без ворочаний и кошмаров. Гость улыбнулся в темноту и перевернул страницу. — Спи, нубик, — прошептал он. — Завтра тяжёлый день. Там эта Ледяная Королева кого-то убьёт. Надеюсь, не нас. Гость сидел на диване со сценарием в руках, но не читал. Строчки плыли перед глазами, карие глаза слипались, но он знал — сейчас не до сна. Нуб наконец-то уснул, и будить его было нельзя. Это как разбудить спящего ребёнка после трёх суток колик — себе дороже. Гость отложил папку, потёр переносицу и взял телефон. В контактах давно завалялся номер помощницы старого режиссёра — Аркадия Сергеевича, того самого, который «заболел» вместе со своим заместителем. Странное совпадение, конечно, но Гость не любил лезть в чужие дела. До сегодняшнего дня. Он набрал номер. Гудки — раз, два, три. На четвёртый ответили. — Алло? — голос женский, сонный, чуть раздражённый. — Здравствуйте, — Гость говорил тихо, чтобы не разбудить Нуба, но голос его был чётким, как удар хлыста. — Меня зовут Гость, я временный режиссёр на проекте. Мне было бы интересно узнать, когда выздоровеет Аркадий Сергеевич? Чтобы мы понимали сроки и могли готовиться к передаче дел. На том конце провода повисла пауза. Такая долгая, что Гость успел подумать, не отключилась ли связь. — Выздоровеет? — переспросила помощница, и в голосе её послышалось искреннее удивление. — С чего вы взяли, что он болен? Гость замер. Белый хвост на затылке дрогнул. — В каком смысле? — медленно спросил он. — Мне сообщили, что он заболел вместе с заместителем. Температура, оба слегли. Проект остановили на неделю, потом нас позвали как замену. А что, не так? Помощница хмыкнула. Потом вздохнула. Потом, судя по звуку, отхлебнула что-то из кружки — может, чай, может, что покрепче. — Аркадий Сергеевич в Турции отдыхает, — сказала она будничным тоном, будто сообщала погоду. — Уже четвёртый день. С заместителем своим. Они ещё три месяца там будут. Отель пятизвёздочный, всё включено. Я билеты заказывала. Гость не дышал несколько секунд. Карие глаза расширились. Красные браслеты на запястьях вдруг показались тугими, он дёрнул рукой, ослабляя их, но ничего не изменилось. — Три месяца? — переспросил он голосом, который даже сам не узнал. Слишком тихим, слишком спокойным. Перед бурей. — Три, — подтвердила помощница. — У них там ещё экскурсии оплачены. Кападокия, Памуккале, всё дела. Я присматриваю за квартирой, поливаю цветы. Аркадий Сергеевич просил передать, если кто спросит, что он болеет. Ну я и передала. А вы, получается, не в курсе? Гость скинул звонок. Не попрощавшись. Не объяснив. Просто нажал на красную кнопку с такой силой, что палец заныл. Телефон он бросил на диван, встал и на негнущихся ногах вышел в коридор. Потом в подъезд. Дверь за ним захлопнулась сама собой — он даже не придержал. Подъезд был старым, с облезлыми стенами, запахом кошачьей мочи и вечно неработающей лампочкой на втором этаже. Гость стоял на площадке между четвёртым и пятым, сжимая кулаки. Белый хвост выбился из резинки и упал на плечо, красные кроссовки стучали носками по бетонному полу — он забыл их надеть, вышел в одних носках с дыркой на левом. И тогда он зарычал. Сначала тихо, как набирающий обороты мотор. Потом громче. А потом из него вырвался такой поток мата, что, казалось, стены задрожали. Он ругался на русском, на английском, на том уличном суржике, которому научился в детстве от соседей по коммуналке. Каждое слово было как выстрел, как удар, как выплёскивание всей той злости, которая копилась неделю — за бессонные ночи Нуба, за сорванные съёмки, за то, что они с Нубом ввязались в эту авантюру, думая, что помогают больному коллеге, а оказалось — прикрывают чью-то жопу, отмазывают чей-то турецкий рай. — ТРЁХМЕСЯЧНЫЙ ОТДЫХ, СУКА! — орал он в пустоту, и эхо металось по подъезду. — МЫ ТУТ ГОРБИМ, А ОН ТАМ В КАПАДОКИИ НА ВОЗДУШНЫХ ШАРАХ КАТАЕТСЯ! ДА Я ЕМУ ЭТИ ШАРЫ В ЖОПУ ЗАСУНУ! На втором этаже хлопнула дверь, выглянула испуганная старушка, увидела бледного парня с белыми волосами и красными браслетами, который метался по площадке в одних носках и поливал матом весь подъезд, и быстро захлопнула дверь обратно. На третьем кто-то заскулила собака. На четвёртом включили телевизор на полную громкость, чтобы заглушить крики. Гость не замечал ничего. Он стоял, уперевшись лбом в холодную стену, и дышал часто-часто, как загнанный зверь. Белые волосы рассыпались по лицу, красные браслеты больно впились в запястья, когда он сжал кулаки. Носки промокли на бетонном полу — кто-то разлил воду у мусоропровода. Ноги замёрзли. Ему было плевать. — Мы не нанимались это всё тащить, — сказал он уже тише, почти шёпотом, но шёпот был страшнее крика. — Мы хотели помочь. Снять пару сцен. А не заменять его на три месяца. ТРИ МЕСЯЦА, ГОСПОДИ. Он поднял голову, посмотрел на облупленный потолок, на паутину в углах, на мёртвую лампочку, которая давно просилась на замену, и вдруг почувствовал невероятную, всепоглощающую усталость. Не физическую — ту, что въедается в кости и не выходит даже после сна. Нуб спит там, наверху, свернувшись калачиком с игрушечным зайцем, и не знает, что их кинули. Что они теперь не временная замена, а основной состав. На три месяца. Пока этот старый хрыч в Турции жрёт барабульку и пьёт раки. Гость выпрямился, провёл рукой по лицу, стёр холодный пот. Потом развернулся и начал подниматься по лестнице обратно. На пятом этаже он остановился у своей двери, посмотрел на наклейку с черепом и тихо сказал: — Нубику пока не скажу. Пусть спит. А завтра... завтра будем думать. Он зашёл в квартиру, тихо прикрыл дверь, снял промокшие носки, бросил их в стирку и на цыпочках прошёл в спальню. Заглянул к Нубу. Тот спал, раскинувшись на кровати, одеяло сползло на пол, заяц валялся на подушке. Нуб что-то бормотал во сне — может, про бочку, которую надо переставить, может, про тот самый оттенок серого. Гость поднял одеяло, укрыл брата — напарника, друга, того, кого он называл «мой нубик», хотя тот терпеть не мог это прозвище — и тихо вышел. На кухне он сел за стол, налил себе холодной воды из кувшина и сделал глоток. За окном уже стемнело, соседское бельё на балконе превратилось в серые призраки. — Три месяца, — прошептал Гость в стакан. — Мы справимся. Надо. Иначе этот проект развалится. А Айтраппед с Шансом друг друга убьют без нас. Или друг друга, или нас. Или всех вместе. Он допил воду, поставил стакан на стол и взял телефон. Написал короткое сообщение Мафиозо — единственному, кто мог хранить секреты и не паниковать. «Аркадий Сергеевич в Турции. На три месяца. Мы теперь главные. Никому не говори. Особенно Айтраппеду. Он и так на взводе». Ответ пришёл через минуту, хотя на часах был почти час ночи: «Я знал. У меня есть люди в аэропорту. Думал, вы в курсе. Держитесь. Завтра принесу вам нормальный кофе. А не эту бурду, которую вы пьёте». Гость усмехнулся — впервые за вечер. Убрал телефон, потушил свет и пошёл на диван. Спать не хотелось. Он сел, обнял колени руками и уставился в темноту. — Завтра скажем Нубу, — решил он. — Но пусть сначала выспится. На недельку. А потом... потом будем воевать. За стенкой снова засопел Нуб. Гость закрыл глаза и прислушался к этому ровному дыханию. В квартире было тепло, уютно, пахло супом и старыми постерами. Где-то на стене висел «Пункт назначения» — про то, как от судьбы не уйдёшь. Гость открыл глаза, посмотрел на постер и усмехнулся снова — на этот раз горько. — Не уйдёшь, значит, — сказал он. — Ну и хрен с ним. Мы остаёмся. Он лёг на диван, подложил руку под голову и долго не мог уснуть. Смотрел в потолок, считал трещины и думал о трёх месяцах. О Турции. О том, что у них нет выбора. А под утро, когда за окном начало сереть, Гость наконец закрыл глаза и провалился в тяжёлый, без снов, сон.