Роль на грани раскрытия

На следующий день Шанс проснулся с твёрдым намерением. Он не знал, что именно скажет, но знал, что больше не может ждать. Фильм подходил к концу, съёмки близились к финалу, и скоро они разъедутся по своим городам, по своим жизням, и он так и не узнает, что было бы, если бы он просто рискнул. Если бы он просто перестал прятаться за очками, лимонадом и дурацкими импровизациями. Он приехал на площадку раньше всех. Даже осветители ещё не пришли. В павильоне было тихо, пахло деревом и пылью от декораций. Шанс стоял у входа, сжимая в руке бутылку лимонада, которую так и не открыл, и ждал. Сердце колотилось так, что он слышал его в ушах. Айтраппед появился через десять минут. Он шёл по коридору, поправляя галстук, хвост с голубой короной был завязан идеально, чёлка падала на лоб. Он выглядел собранным, как всегда. Но Шанс заметил в его глазах что-то другое — напряжение, почти испуг. Как будто он тоже готовился к чему-то важному. Шанс сделал шаг вперёд, перекрывая ему путь. Айтраппед остановился, настороженно поднял бровь. — Шанс? Ты чего так рано? — Мне нужно тебе кое-что сказать, — ответил Шанс, и голос его был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Или, вернее, показать. Он сделал ещё шаг. Айтраппед инстинктивно шагнул назад, упёрся спиной в стену коридора. Шанс двинулся следом, сокращая расстояние, пока между ними не осталось всего несколько сантиметров. — Что ты делаешь? — спросил Айтраппед, и в голосе его слышалась лёгкая паника. — Шанс, сейчас люди придут... — Пусть приходят, — ответил Шанс. — Я не хочу больше ждать. Он поднял руку, положил ладонь на затылок Айтраппеда — поверх жёлтых волос, поверх голубой короны — и притянул его к себе. Поцелуй был быстрым, почти робким, но в нём было всё, что Шанс не мог сказать словами. Всё, что копилось неделями. Все импровизации, все улыбки, все взгляды через чёрные стёкла. Когда он отстранился, Айтраппед стоял неподвижно. Голубые глаза были широко распахнуты, лицо бледное, губы чуть приоткрыты. Он не дышал. Он вообще не двигался. Как статуя. Шанс смотрел на него и ждал. Сердце колотилось так громко, что, наверное, было слышно во всём павильоне. Он ждал ответа — любого. Удара, крика, слова, пощёчины, чего угодно. Но Айтраппед молчал, и это молчание было хуже любого отказа. Шанс сделал шаг назад, давая ему пространство. Голос его, когда он заговорил, был тихим, почти шёпотом, без привычной насмешки, без игры. — Я не знаю, что это было, когда мы встретились. Сначала я думал, что ты просто бесишь меня. Потом понял, что ты — единственный, кто видит меня настоящего. Ты не боишься моей резкости, моих импровизаций, моей дурацкой защиты. Ты просто стоишь и смотришь. И я хочу, чтобы ты смотрел только на меня. Всё. Пауза. Тишина. Айтраппед открыл рот, закрыл, снова открыл. Его голос, когда он наконец заговорил, был хриплым, как будто он долго молчал. — Ты это серьёзно? — спросил он, и в его голосе звучала растерянность. — Никогда не был серьёзнее, — ответил Шанс. — Ответь. Я не могу больше ждать. Айтраппед посмотрел на него долгим взглядом. В его голубых глазах мелькнуло что-то — страх, надежда, неверие. А потом он шагнул вперёд, схватил Шанса за воротник рубашки и притянул к себе. Поцеловал сам — так же быстро, но уверенно, как будто принял решение. — Я тоже, — сказал он, отстраняясь, и его голос дрожал от напряжения. — Я тоже хочу, чтобы ты смотрел только на меня. Шанс выдохнул. Он не знал, смеяться ему или плакать, но внутри него разлилось тепло, которое он не чувствовал уже много лет. — Ты серьёзно? — переспросил он, словно не веря. — Никогда не был серьёзнее, — ответил Айтраппед, копируя его интонацию. Они стояли в коридоре, глядя друг на друга. В павильоне уже начали появляться люди — осветители, ассистенты, но они не замечали никого. Только друг друга. — Я хочу это повторить, — сказал Шанс. — Позже. В более спокойной обстановке. — Договорились, — кивнул Айтраппед, и в его голосе впервые за всё время прозвучала улыбка. Настоящая, не ледяная. А потом он отпустил воротник, поправил галстук и пошёл к выходу, не оглядываясь. Шанс остался стоять в коридоре, прислонившись спиной к стене, и улыбался. Через чёрные очки, через усталость, через годы одиночества — улыбался, потому что всё наконец-то стало на свои места.