Нил 4-ever

За столом было тесно. Кухня в старой квартире никогда не отличалась простором – узкая, с линолеумом в цветочек, который местами отходил от пола, и холодильником, гудевшим так, будто внутри умирала муха. Но сегодня, с тремя людьми, она стала похожа на трюм корабля, который вот‑вот пойдёт ко дну. Нил сидел на табуретке, поджав под себя ногу. Перед ним стояла тарелка с гречкой и куском серой курицы – еда, которую он не просил, но Мэри всё равно поставила. Она сидела напротив. Рядом с ней – мужчина. Нил не запомнил его имени. То есть запомнил, конечно, но выкинул из головы сразу после того, как тот переступил порог. Пусть будет просто «он». Человек без лица, с дорогим парфюмом, кожаными ботинками и взглядом, которым смотрят на мебель, которую собираются выбросить. Окно на кухне запотело. За ним угадывался серый свет – ни день, ни вечер, просто бесконечное «сейчас». Капли конденсата медленно ползли вниз, оставляя мокрые дорожки, похожие на следы от слёз. Нил ковырял вилкой гречку, но не ел. Он просто двигал крупинки с места на место, создавая иллюзию, что он занят. На самом деле он ждал. Сам не зная чего. Может, хороших новостей. Может, просто конца этого ужина. Мэри откашлялась. Она выглядела собранной – накрашенные губы, волосы убраны в пучок, блузка новая, с блестящими пуговицами. Она всегда наряжалась, когда хотела сказать что‑то важное. Как будто красивая одежда могла смягчить удар. – Нил, – начала она. Не спросила, не позвала – просто произнесла его имя, как учительница перед двойкой. – Мы тут подумали. «Мы» – это она и он. Человек без лица сидел молча, пил чай из кружки с отбитой ручкой, даже не смотрел на Нила. Просто ждал, пока Мэри сделает грязную работу. – Мы подумали и приняли решение, – продолжила Мэри, не глядя сыну в глаза. Она смотрела куда‑то в сторону, на полку с крупами, где стояли банки с просроченной крупой. – Что тебе лучше остаться. Нил перестал водить вилкой по тарелке. – Остаться? – переспросил он. Голос был ровным – слишком ровным для человека, у которого только что выбили землю из‑под ног. – Остаться где? – Здесь, – Мэри наконец посмотрела на него. Быстро, как бросают монетку в пропасть. – В городе. В квартире. Мы уезжаем, но ты остаёшься. Тётя Галя присмотрит. Тишина стала другой. Раньше она была просто тишиной – пустой, нейтральной. Теперь она стала вязкой, как холодный кисель. Нил чувствовал, как она заполняет лёгкие, мешает дышать. – Почему? – спросил он. Вопрос прозвучал глупо. Он знал почему. Потому что он лишний. Потому что он – чемодан без ручки, который неудобно нести. Потому что новая жизнь Мэри не предусматривает места для старого сына. Мэри дёрнула плечом. Её голос стал выше, острее – как нож, который точат о камень. – Почему? Потому что так надо, вот почему! – Она поставила кружку на стол, и та стукнула громче, чем она ожидала. – Ты думаешь, нам легко? Мы еле‑еле на ноги встаём. А ты? Ты – ребёнок, тебя даже в самолёт не пустят без кучи документов. Это не моя вина. Не моя вина, что у нас нет денег на двоих. Человек без лица поднял голову. Посмотрел на Мэри – коротко, предупреждающе. Мол, не перегибай. Но Мэри уже не могла остановиться. – Хочешь, чтобы мы за тобой вообще не вернулись? – спросила она, и в её голосе зазвучала та самая нотка, которую Нил знал с детства. Нотка, означавшая: «Ты виноват, что я злюсь». – Хочешь, чтобы мы забыли о тебе насовсем? Будь благодарен, что мы вообще решили за тобой когда‑нибудь прислать. Как только встанем на ноги. Нил замолчал. Он уставился в тарелку. Гречка остыла, курица застыла в собственном жиру. Есть не хотелось. Говорить – тоже. Потому что слова всё равно не меняют ничего. Мэри уже всё решила. Человек без лица уже всё решил. А его, Нила, никто не спрашивал. – Понятно, – сказал он тихо. И отодвинул тарелку. Они доели в тишине. Мэри спросила у человека без лица, не хочет ли он добавки. Тот покачал головой. Посудой гремели, холодильник гудел, а Нил сидел и смотрел на запотевшее окно. Капли сползали вниз, оставляя дорожки. Ему казалось, что он сам – одна из этих капель. Беспомощная, холодная, обречённая упасть. --- Вещи снова лежали на полу. Нил вернулся в свою комнату после того, как Мэри и её спутник ушли спать – или просто закрылись в спальне, чтобы не видеть его лица. Он сидел на корточках, как несколько дней назад, когда собирал пакет для Америки. Только теперь он не собирал – он разукладывал. Доставал из пакета футболки, джинсы, свитер, снова разбрасывал их по полу. Пакет с дыркой зиял пустым ртом. Америка была мечтой. Америка была ложью. Америка оказалась просто словом, которое Мэри бросила, чтобы он не плакал раньше времени. Нил взял в руки старую футболку, посмотрел на неё, потом уронил обратно на пол. В комнате пахло пылью и сыростью. Обои пузырились в углах, как кожа после ожога. Лампочка под потолком мигала – то ярче, то тусклее, как будто ей тоже было всё равно. Он чувствовал пустоту. Не ту, когда просто скучно или одиноко. А ту, когда внутри нет ничего – ни злости, ни обиды, ни страха. Только холодная, серая, бесконечная пустота, похожая на поле после бомбёжки. Всё сгорело. Ничего не осталось. Он сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку – на оторванный кусок обоев, за которым темнела дыра в стене. Словно дом тоже болел. Словно стены чувствовали то же, что и он. --- Поздно ночью он лёг. Не раздеваясь – всё в той же сырой после дождя толстовке и джинсах, – упал на диван лицом к стене. Свет в комнате не выключил: лампочка под потолком продолжала тускло мигать, отбрасывая жёлтые круги на обои в цветочек. Спать не хотелось. Или хотелось – но тело не слушалось, а мысли, как рваные провода, искрили и гасли. Где-то за стеной, в спальне Мэри, послышались голоса. Приглушённые, неразборчивые. Нил зажмурился, надеясь, что они стихнут. Но вместо этого голоса сменились другими звуками. Стоны. Тихие, влажные, прерывистые. Иногда – мужские, хриплые. Иногда – женские, которые он с ужасом узнал. Голос Мэри. Тот самый голос, которым она когда-то пела ему колыбельные, теперь издавал эти мерзкие, тягучие звуки. Нил замер. Внутри поднялось что-то тяжёлое, тошнотворное. Не ревность, не обида – отвращение. Чистое, физическое, как будто ему в рот насыпали мокрой земли. Он представил их – Мэри и человека без лица – в той комнате, где когда-то стояла его детская кроватка. На той самой кровати, где он болел, а мать приносила чай. Стоны становились громче. Нил сжал зубы, вцепился пальцами в край дивана. Потом резко поднёс руки к ушам и зажал их ладонями. Сильно, до звона в голове. Звуки стали глуше, но не исчезли полностью – они просачивались сквозь пальцы, ввинчивались в затылок. Он смотрел в стену. На обои с выцветшими ромашками. На трещину, похожую на молнию. Глаза сухие, лицо каменное. В груди – пустота. И только где-то на самом дне этой пустоты копошилось маленькое, липкое чувство, которое он не мог назвать. Потому что если бы назвал – пришлось бы признать, что мама, которую он любил, превратилась в чужую женщину, стонущую под чужим мужчиной. Он закрыл глаза. Сначала на несколько секунд. Потом на минуту. Потом – дольше, чем обычно, будто надеялся, что, когда откроет, всё исчезнет. Стоны не исчезали. Нил лёг на спину, зажал уши ещё крепче, сжался в комок. Губы шевелились беззвучно: «Прекратите. Прекратите. Прекратите». Ничего не прекращалось. Тогда он повернулся к стене, подтянул колени к животу, натянул на голову край одеяла (грязного, пахнущего чужим потом) и замер. С закрытыми глазами. С зажатыми ушами. С пустотой внутри. И долго лежал так, пока стоны не стихли, сменившись тяжёлым дыханием, а потом – тишиной. Только холодильник гудел на кухне, и где-то за окном шуршали шины по мокрому асфальту. Он не заплакал. Он вообще ничего не чувствовал, кроме мерзкого осадка на языке. И думал только об одном: как быстрее забыть этот звук. Но забыть не получалось. --- Дверь скрипнула утром. Мэри стояла на пороге. Без косметики, в старом халате, который Нил помнил с детства. Потёртый синий халат с дырой на локте – единственная вещь, которая делала её похожей на ту маму, какой она была раньше. Когда пекла пироги и читала ему на ночь. – Я зашла попрощаться, – сказала она. Голос был уставшим, почти ласковым. Почти. – Мы завтра рано утром. Ты будешь спать, наверное. Не хотела будить. Нил не обернулся. Он листал журнал – старый глянцевый журнал, который нашёл в шкафу. Картинки с домами, пляжами, красивыми людьми. На одной из страниц был парень в чёрной ветровке. Светлые волосы, холодное лицо. Нил вырезал его тогда, пару недель назад, и теперь фотография лежала у него под подушкой. Но сейчас он просто листал, не глядя на картинки. Ему нужно было чем‑то занять руки. – Даже не обнимешь? – спросила Мэри. Нил замер. Пальцы остановились на краю страницы. Медленно, очень медленно, он встал. Журнал упал на пол, раскрывшись на середине. Нил подошёл к матери. Она была выше него – как всегда. Он обнял её легко, почти не касаясь. Положил ладони ей на плечи и замер. Ни слова. Ни звука. Просто держался за неё, как за поручень в тонущем корабле. Мэри обняла его в ответ – но тоже легко, будто боялась испачкаться. – Вот и умница, – сказала она. Погладила его по голове – один раз, быстро. – Так‑то лучше. Он отстранился. Сел обратно на диван. Взял журнал с пола, открыл на первой попавшейся странице. Не глядя. – Я оставила тебе немного денег, – сказала Мэри, поправляя ворот халата. – На холодильнике, под магнитом. Тысяча рублей. Хватит на пару недель, а там тётя Галя… ну, что‑нибудь придумает. Нил молчал. – Ну, пока, – сказала она. И вышла. --- Сначала Нил просто сидел. Он смотрел в журнал, но не видел картинок. Он слышал, как мать возится в коридоре, как что‑то говорит человеку без лица, как хлопает дверь спальни, а потом – тишина. Глубокая, как чёрная вода под мостом. Деньги на холодильнике. Тысяча рублей. Галя придёт. Слова крутились в голове, как мусор в водовороте – бесполезные, рваные, не складывающиеся во что‑то целое. Он остался. Он – остался. Они уехали – а он остался. Вот так просто. Внутри что‑то щёлкнуло. Как курок. Как замок, который захлопнулся. – МАМА! – закричал он. Сорвался с дивана, споткнулся о разбросанные вещи, ударился коленом о стул, но не почувствовал боли. Вылетел в коридор босиком, налетел на стену, оттолкнулся, распахнул входную дверь. Лестница. Ступеньки летели из‑под ног – одна, вторая, пятая, десятая. Он пропустил две ступеньки, подвернул ногу, но не остановился. Дверь подъезда – тяжёлая, железная. Он вышиб её плечом и вылетел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Ветер, запах мокрого асфальта, двор с кривыми берёзами, и – машина. Чёрный седан у подъезда. Мотор работал. Мэри уже сидела на переднем сиденье, человек без лица – за рулём. – МАМА! – заорал Нил. – МАМА, ПОДОЖДИ! Он побежал. Кеды хлюпали по лужам, джинсы промокли до колен, лёгкая толстовка сразу намокла от мелкого дождя, который начался незаметно. Он бежал и не чувствовал холода. Не чувствовал ничего, кроме одного: если машина уедет – всё. Конец. Точка. Он вцепился в дверную ручку, дёрнул, но дверь была заблокирована. Тогда он забарабанил по стеклу кулаками. – Мама, не уезжай! Не оставляй меня! ПОЖАЛУЙСТА! Мэри повернула голову. Её лицо было красным – может, от румян, а может, от слёз. Нил не знал. Он видел только её глаза – усталые, виноватые и одновременно злые. Как будто он был не её сыном, а назойливым попрошайкой, который портит ей вечер. – Нил, прекрати, – сказала она через стекло. Голос был глухим, но каждое слово врезалось в грудь, как гвоздь. – Не позорь. Она открыла дверь – на секунду, только чтобы он не разбил стекло. Нил рванулся, обхватил её за шею, прижался щекой к её плечу. Она пахла духами и табаком – чужая, холодная, почти неживая. – Не уезжай, – шептал он ей в плечо. – Я буду хорошим. Я найду работу. Я не буду мешать. Только не оставляй. Мама, пожалуйста. Ты же моя мама. Мэри замерла на долю секунды. Её рука поднялась, легла ему на затылок – и на миг Нилу показалось, что она передумала, что сейчас она скажет водителю «погоди», выйдет из машины, обнимет его по‑настоящему, и всё будет как раньше. – Всё, хватит, – сказала она. Твёрдо. Сухо. Она отцепила его руки от своей шеи – по одному пальцу, как сдирают репейник с одежды. – Хватит, Нил. Ты уже большой. Мы пришлём за тобой. Я обещаю. Она залезла обратно в машину и захлопнула дверь. Человек без лица даже не посмотрел в его сторону. Нажал на газ. Машина дёрнулась и поехала. Нил побежал следом. Десять шагов, пятнадцать. Машина набирала скорость. Ещё один поворот, и красные фонари скрылись за углом. Нил бежал до тех пор, пока не кончился тротуар, а потом упал. Прямо в грязь. Прямо в лужу. Брюки промокли насквозь, толстовка впитала чёрную воду, волосы слиплись и повисли сосульками. Он не пытался встать. Он просто лежал на боку, свернувшись калачиком, и плакал. Не красиво, не тихо, как в фильмах – а взахлёб, с хрипом, с мокрыми соплями и грязью на лице. Где‑то вдалеке лаяла собака. Где‑то над головой зажигались жёлтые окна – люди возвращались с работы, грели чай, обнимали своих детей. А Нил лежал в луже, потому что его мать уехала навсегда. И он знал это. Знал, что обещание «мы пришлём за тобой» – пустой звук. Знал, что это самый обычный способ сказать «прощай», не чувствуя себя чудовищем. Он лежал так долго. Может, минуту. Может, полчаса. Потом встал. Пошёл обратно в подъезд, волоча ноги. В квартире было темно. Мэри выключила свет, когда уходила – даже не оставила лампочку в коридоре. Нил дошёл до своей комнаты, рухнул на диван лицом вниз и лёг. Не раздеваясь. Мокрый, в грязных джинсах, в промокших кедах. Ему было всё равно. --- Он лежал на диване неизвестно сколько. Время перестало существовать. За окном стемнело, потом зажглись фонари, потом кто‑то наверху включил музыку – глухую, далёкую, словно из другой жизни. Нил смотрел в потолок. На то самое место, где отсырела штукатурка, и ему всегда мерещилось лицо. Сейчас он не видел никакого лица. Только серое пятно, похожее на карту незнакомой страны, в которую его никогда не пустят. А потом в дверь постучали. – Открывайте, – раздался голос. Грубоватый, женский, с хрипотцой. Нил не двинулся. Стук повторился – громче. – Кто там? – спросил Нил, хотя знал. – Галя. Открывай, Нил. Долго мне тут стоять? Он медленно поднялся. Был мокрый, грязный, и ему было всё равно. Пошёл по коридору босиком – кеды он скинул у дивана. Открыл замок. На пороге стояла Галя. Короткая стрижка, цветастый халат поверх тренировочных штанов, в руках – связка ключей. Она окинула взглядом квартиру – прихожую с разбросанной обувью, коридор с отвалившимися плинтусами, полумрак. – Так, – сказала она деловито. – Собирайся. Поживёшь в другом месте. Нил моргнул. – Я никуда не пойду, – сказал он. Голос был глухой, без интонации. – Это моя квартира. Я здесь остаюсь. Галя вздохнула – тяжело, с таким звуком, будто поднимала мешок картошки. – Слушай меня внимательно, мальчик, – сказала она медленно, как глухому. – Договор аренды оформлен на твою мать. Она уехала. Значит, квартира скоро понадобится другим людям. Ты не будешь здесь, в большой квартире, жить один. Это даже не обсуждается. Нил почувствовал, как где-то глубоко в груди зашевелилась злость. Тупая, бессильная, но настоящая. Хоть что-то. – Я сказал, не пойду, – повторил он, и голос чуть дрогнул. – Мне Мэри сказала – оставаться здесь. Это моя квартира. – Мэри Мэри, – передразнила Галя. – Дура твоя мать, прости господи. И ты дурак, если думаешь, что можешь тут один кантоваться. Знаешь, какие законы? Тебя в детдом упекут, если узнают. Я тебе добра желаю, Нил. Собирайся, не трать моё время. – Не пойду. – Пойдёшь. – Не пойду. Это моя квартира, – голос Нила стал тише, но упрямее. Он вцепился пальцами в косяк. – Я никуда не пойду. Здесь мои вещи. Здесь моя комната. Я не хочу в другое место. – А кто тебя спрашивает, хочешь ты или нет? – Галя повысила голос. – Ты думаешь, жизнь – это что, чаепитие? Ты один остался, понял? Один. Мать тебя бросила. И если ты сейчас не соберёшься, завтра придут чужие люди и выкинут все твои тряпки на помойку. Хочешь жить на улице? Нил замолчал. Его пальцы медленно разжались. – …Не хочу. – Вот и молодец, – Галя уже смягчилась. – Собери вещи. Пойдём, покажу, где будешь жить. Не бойся, не на вокзале. Нил постоял ещё секунду, потом развернулся и пошёл в комнату. Не за вещами – просто так, чтобы выиграть время. Галя пошла за ним, цокая языком. – Ну чего ты раскис? Всё наладится. Вот увидишь. Нил ничего не ответил. --- Они вышли из квартиры. Нил – без вещей. Галя сказала, что сначала надо посмотреть, куда он переезжает, а за вещами вернётся потом. Он шёл за ней по улице, сунув руки в карманы сырых джинсов. Ветер дул в лицо, холодный, неуютный. Другой подъезд. Две улицы дальше. Тот же серый панельный дом, но в более плохом состоянии – ступеньки с трещинами, запах кошачьей мочи, пожелтевшие объявления на стенах. На лестничной клетке стоял старый детский велосипед без колеса, прислонённый к батарее. Второй этаж. Галя открыла дверь. – Заходи. Нил переступил порог. Квартира была маленькой. Слово «маленькая» не передавало и десятой доли того, что он увидел. Квартира была крошечной. Одна комната, в которую он вошёл сразу с порога – никакой прихожей, никакого коридора. Кухня – просто угол с плитой и раковиной, заваленной грязными тарелками, маленький холодильник, гудевший как больной пылесос. Всё это не было отделено стеной – просто стояло вдоль стены, а сверху висел шкафчик с отколотой дверцей. Дальше, за комнатой, он увидел дверь в совмещённый санузел. Заглянул туда на секунду – ванна на ржавых ножках, унитаз с трещиной на бачке, облезлая плитка, на которой кто-то чёрным маркером написал «кошмар». Воздух там был спёртый, с запахом старой воды и сырости. Нил не стал задерживаться. А сама комната – спальня, если это слово тут применимо. У стены стояли два старых дивана, продавленных посередине, с обивкой в коричневых разводах, как будто на них кто-то проливал чай годами. Между диванами – тумбочка с облупившимся лаком, на ней лампа без абажура. Напротив – шкаф, покосившийся на одну сторону, с зеркальной дверцей, в которой отражалось мутное пятно вместо лица. И везде был хлам. В углах громоздились коробки – старые, пыльные, перевязанные бечёвкой. На них – стопки газет и журналов, пожелтевших, рассыпающихся по краям. На подоконнике – банки с засохшей краской, кисти, тряпки. На полу, возле дивана, валялись женские тапки – один левый, один правый, но из разных пар. Обои на стенах были когда-то бежевыми, а теперь стали серо-жёлтыми, пузырились в углах, и в одном месте отходил целый кусок, за которым темнела дыра в стене. Занавески на окне – тяжёлые, старые, когда-то зелёные, а теперь выцветшие до болотного оттенка – свисали неровно, одна длиннее другой. Сквозь них пробивался тусклый свет уличного фонаря, и в комнате было сумрачно, как в подвале. Нил замер посреди этого хаоса. Повернулся вокруг себя. Всё это пахло – пылью, старыми вещами, стиральным порошком и ещё чем-то кислым, неуловимым, как запах чужого горя. – Ну как? – спросила Галя, встав в дверях, сложив руки на груди. – Не дворец, конечно. Но жить можно. Ты не один тут будешь – иногда я заходить буду, ночевать иногда, если что. Но в основном – твоя территория. Нил не ответил. Он подошёл к окну, потрогал подоконник – пальцы наткнулись на засохшую краску. Посмотрел на улицу: серое небо, грязный двор, качели без сидений. – А вещи? – спросил он. – А вещи сейчас сходим, заберём, – сказала Галя. – Ключ вот, держи. – Она протянула ему тугую связку. – Запру и пойдём. Давай, не растягивай. --- Они вернулись в старую квартиру. Нил собирал вещи не сразу – сначала просто постоял, оглядываясь. Прихожая с вешалкой, на которой ещё висела куртка Мэри. Санузел – совмещённый, большой, но в ужасном состоянии: ванна с отколотой эмалью, кран, который подтекал даже когда его закрывали, ржавые разводы на стенах, и дверь, которая не закрывалась до конца. Кухня – отдельная, с окном во двор, с газовой плитой, на которой Мэри когда-то жарила котлеты. И спальня – с двумя старыми диванами, которые помнили его детство. На одном из них он спал, когда болел, и мать приносила ему чай с малиновым вареньем. Всё это было его домом. Теперь дом стал чужим. Нил прошёл в спальню, сел на диван. Посмотрел на разбросанные вещи – футболки, джинсы, свитер – всё ещё валялось на полу, там, где он бросил их после разговора с матерью. Пакет с дыркой валялся рядом, разинув пустой рот. Он не хотел ничего собирать. Не хотел возвращаться в ту убогую комнату с продавленными диванами и ржавой ванной. Но выбора не было. Выбора не было никогда. Нил встал, подошёл к шкафу. Открыл дверцу – внутри висели старые вещи Мэри, которые она не забрала. Платья, которые она носила раньше. Кофта, которую он любил трогать в детстве – мягкая, шерстяная, с запахом её духов. Нил вытащил кофту, прижал к лицу. Запах был почти неразличим – только пыль и время. Он положил кофту в пакет. Потом собрал свои вещи – небрежно, как попало. Футболки, джинсы, свитер, старые кеды. Зачем-то взял несколько книг с полки, хотя не читал их уже давно. Взял кружку – синюю, с отколотым краем, из которой пил каждое утро. Потом полез под подушку. Фотография была там. Та самая. Парень в чёрной ветровке. Светлые волосы, холодное лицо, глаза, которые смотрели сквозь объектив, как сквозь стены. Нил смотрел на неё и думал о том, что видел этого человека вживую. Эндрю. Пару раз. Коротких, случайных встреч, о которых никто не знал. Первый раз – на улице, когда Нил сидел на скамейке с разбитой губой (тогда его впервые ударил чужой дядя за то, что он попросил деньги). Эндрю шёл мимо, остановился, посмотрел. Ничего не сказал. Просто сунул в ладонь Нила мятую тысячу рублей и ушёл. Нил даже спасибо не успел прошептать. Второй раз – возле спортзала, где проходили какие-то соревнования по единоборствам. Нил случайно забрёл туда, ища тепло. Эндрю выходил после боя – весь в синяках, с рассечённой бровью, но с таким спокойным лицом, будто только что пил чай. А потом какой-то пьяный мужик пристал к Нилу в подворотне, и Эндрю – откуда он взялся? – просто встал между ними. Мужик испугался и ушёл. Эндрю даже не избили тогда – наоборот, он выглядел так, будто сам мог кого угодно положить. Но после того случая Нил нашёл журнал с репортажем о том самом спарринге. И там была фотография Эндрю – в чёрной ветровке, с холодными глазами, каким-то уставшим, но живым. Нилу тогда показалось, что этот парень – единственное настоящее, что он видел за долгое время. Не люди, что бросали деньги и отворачивались, а тот, кто просто… остался на несколько лишних секунд. Нил провёл пальцем по вырезанному краю фотографии. Бумага истрепалась, уголок загнулся. – Ты даже не знаешь, что я существую, – прошептал он. – А я помню каждую секунду. Аккуратно, почти бережно, он положил фотографию в карман джинсов. У сердца. Потом оглядел комнату в последний раз. Диваны, шкаф с отколотой зеркальной дверцей, обои в цветочек, которые пузырились в углах. Потолок, на котором отсырело пятно – там, где ему всегда мерещилось лицо. Никакого лица сейчас не было. Только грязное пятно. Нил взял пакет, вышел из спальни, прошёл по коридору мимо кухни, мимо ванной с подтекающим краном. Остановился у входной двери. Обернулся. – Пока, – сказал он пустоте. --- Он вернулся в тускло освещённый подъезд, поднялся на второй этаж, отпер дверь. Зашёл внутрь. В нос ударил тот же кислый запах пыли и старых вещей. Нил положил пакет на продавленный диван. Сел рядом. Вытащил из кармана фотографию, посмотрел на неё несколько секунд. Потом аккуратно положил на подлокотник – единственное чистое место в этой комнате. Галя уже ушла. На столе, прикрытая салфеткой, лежала записка: «Деньги на хлеб – в чашке. Не трать на ерунду. – Г.». Нил взял чашку – старую, с трещиной, из тех, что обычно ставят на балкон для рассады. Внутри лежали мятые купюры. Тысяча, ещё пятьсот, ещё мелочь. Он пересчитал, сунул в карман. Потом снял промокшую толстовку, скинул грязные кеды, лёг на диван лицом к стене. Стена здесь была другой – не в цветочек, как в старой квартире, а просто крашеная, грязно-зелёная, с облупившимися кусками и трещиной, которая тянулась от пола до потолка, как застывшая молния. За стеной кто-то кашлял – глухо, надрывно, как будто выкашливал лёгкие. Наверху снова включили ту же глухую музыку. Где-то далеко лаяла собака – равнодушно, по привычке. Нил свернулся калачиком, поджал колени к животу, обхватил себя руками. Фотография лежала рядом, на подлокотнике. Он переложил её на подушку, чтобы видеть, когда откроет глаза. – Эндрю, – снова прошептал он. Имя прозвучало уже тише – как просьба, как молитва, которую никто не услышит. Он вспомнил ту секунду, когда Эндрю сунул ему деньги. Вспомнил запах его одежды – табак, холодный воздух и что-то неуловимо тёплое. Вспомнил, как тот стоял между ним и пьяным мужиком, не говоря ни слова, просто – присутствуя. Тогда, в тот вечер, Нил впервые почувствовал, что его кто-то видит. Не как грязь под ногами, не как пустое место. А как человека. И теперь, лёжа на чужом диване, в чужой квартире, среди чужого хлама, он сжимал в руке истрепавшуюся фотографию и думал: «Если бы ты знал, где я сейчас. Если бы ты знал, что я жив. Может, тебе было бы всё равно. А может, и нет». Но ответа не было. За окном фонарь мигнул и погас. Комнату заполнила серая полутьма.