Нил 4-ever

Нил сидел на диване, поджав ноги, и смотрел на лампочку под потолком. Свет горел ровно, без мигания, и это было странно — привыкнуть к нему за один день не получалось. Глаза резало, но он не выключал. Не хотелось снова погружаться в темноту. Кожа после ванны всё ещё горела. Он надел старую футболку с длинным рукавом, чтобы не видеть красные пятна на руках и груди. Кипяток оставил следы — не ожоги, но кожа была воспалённой, чувствительной, и каждый раз, когда он касался чего‑то, отдавало легкой болью. Но это была его боль. Своя. Чистая. Он курил — последнюю сигарету из новой пачки. Дым поднимался к лампочке, и в жёлтом свете казался почти живым, танцующим. Нил думал об Эндрю. О том, что он не пришёл. Не позвонил. Не появился. Может, ему было всё равно. Может, он просто решил, что Нил не стоит его времени. — И правильно, — сказал Нил вслух. Голос прозвучал хрипло, как у старого человека. Он затушил сигарету о край пепельницы (старая консервная банка), откинулся на спинку дивана. Володя всё ещё гулял во дворе. Нил был один. И в этом одиночестве было что‑то почти успокаивающее — не надо врать, не надо улыбаться, не надо делать вид, что всё нормально. Он закрыл глаза. --- Стук в дверь раздался, когда Нил уже почти заснул. Три коротких удара — знакомых, уверенных. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где‑то в горле. Нил не двинулся. Подумал: «Показалось». Стук повторился — громче, настойчивее. Нил встал, подошёл к двери. Рука дрожала, когда он поворачивал замок. Открыл. На пороге стоял Эндрю. Он выглядел плохо. Чёрная ветровка была расстёгнута, под ней — серая футболка, на которой темнели пятна. Лицо бледное, под левым глазом — синяк, губа разбита, запёкшаяся кровь. Но самое страшное — правая рука висела на перевязи, зафиксированная в согнутом положении. Пальцы торчали из бинтов, синие, опухшие. И всё равно он смотрел на Нила спокойно, даже немного виновато. — Привет, — сказал Эндрю. Нил стоял, не двигаясь. Смотрел на перевязанную руку, на синяк, на разбитую губу. Внутри всё сжалось. — Ты чего? — спросил он. Голос сел, прозвучал глухо. — Зайти можно? — спросил Эндрю. Нил отступил, пропуская его. Эндрю вошёл, зацепился плечом за косяк — не рассчитал с перевязанной рукой. Моргнул, но ничего не сказал. Прошёл в комнату, посмотрел на лампочку под потолком. — Свет дали, — заметил он. — Да, — ответил Нил. — Я заплатил. — Деньги где взял? Нил не ответил. Эндрю повернулся к нему. Взгляд скользнул по мокрым волосам (волосы ещё не высохли после ванны), по красной коже на шее, по старой футболке, из-под которой выглядывали свежие синяки на ключицах. Он всё видел, но не спрашивал. — Садись, — сказал Нил. — Ты стоишь, как… — он не договорил. Эндрю сел на диван, опершись здоровой рукой о колено. Нил сел напротив, на второй диван. Молчали. Тишина была тяжёлой, но не чужой. — Что с рукой? — спросил Нил. Эндрю посмотрел на свою перевязанную руку, будто только сейчас заметил её. — Сломана, — сказал он. — Два пальца и лучевая. — Как? — Подрался. — С кем? Эндрю сделал паузу. Посмотрел на Нила в упор. — Помнишь тех, кто кидался бутылками? С балкона? Нил замер. — Ты их нашёл? — Их не пришлось искать. Они сами пришли. Узнали, что я с тобой общаюсь. Решили предупредить. Вежливо так, с кулаками. — И что ты? — Что я? — Эндрю усмехнулся — криво, из-за разбитой губы. — Я ответил. Трое. Двоим вызвали скорую. Одному — нет. Мне тоже скорую вызывать не стали. Просто зафиксировали руку в травмпункте. — Он помолчал. — А потом приехал отец. Нил сглотнул. — Он злился? — Не то слово, — Эндрю усмехнулся. — Сказал, что я идиот, что влез не в своё дело, что меня поставят на учёт, исключат из школы. Мать вообще плакала. Говорила, что я её в гроб вгоняю. — Он пожал плечами здоровой рукой. — И заперли меня дома. На пять дней. — Заперли? — Да. Замок на двери, телефон забрали, окна заперты. Даже Аарон — брат мой — пытался вразумить. Говорил, что я сам себе проблемы создаю. — Эндрю посмотрел на Нила. — Я сказал, что у меня дела. Что я должен прийти. Они не понимали. — А сейчас как выбрался? — Отец на работу ушёл. Мать в магазин. Аарон — в школу. Я ждал. Как только дверь открылась — вышел. Ключи взял, телефон старый нашёл, адрес вспомнил. — Он перевёл дух. — Шёл долго. Рука болит. Нил смотрел на него, и в груди теснилось что‑то большое, горячее. Он хотел сказать: «Зачем? Зачем ты это сделал?», «Ты мог не ввязываться», «Я не просил». Но слова застревали в горле. — Ты… — начал Нил и запнулся. — Что? — спросил Эндрю. — Ты мог умереть. — Не мог, — спокойно сказал Эндрю. — Я быстрее. Нил отвернулся. Провёл рукой по глазам — сухим, но горячим. — Я думал, ты не придёшь, — сказал он. — Пришёл, — ответил Эндрю. — Я же сказал — приду. Просто позже. — Ты молчал пять дней. — Не мог позвонить. — Мог написать. Через кого‑то. — Некому было, — Эндрю вздохнул. — Я не знаю никого из твоих. Кроме тебя и Володи. Нил замолчал. Эндрю сидел, смотрел на лампу. — Ты в ванне сидел? — спросил Эндрю негромко. — Почему ты так решил? — Волосы мокрые. И кожа красная. Кипяток, наверное. Нил опустил глаза. Эндрю осторожно, здоровой рукой взял его за левое запястье, приподнял. Нил вздрогнул, но не отдёрнул. — Покажи, — сказал Эндрю. Не попросил — сказал. Он отогнул край широкого рукава футболки, обнажая внутреннюю сторону предплечья. Там, на бледной коже, тянулись старые шрамы — белые тонкие линии, некоторые почти не видны, другие пошире, розоватые. И кипяток оставил свежие красные пятна поверх. Нил дёрнулся, попытался вытащить руку. — Не надо, — прошептал он. — Не дёргайся, — тихо сказал Эндрю. Он не сжал сильнее, просто удержал. Посмотрел на шрамы долгим взглядом. — Кипяток — не шутка. Обожжёшься. — Плевать, — ответил Нил, но голос дрогнул. Эндрю медленно, очень осторожно провёл большим пальцем по шрамам — от одного конца до другого, почти не касаясь. Нил замер. Ожидал отвращения, осуждения, вопроса «зачем ты себя калечил». Но Эндрю ничего не сказал. Только опустил рукав обратно, прикрывая бледную кожу, и сжал его пальцы в своей здоровой ладони. — Не плевать, — сказал он. — Мне не плевать. Он переплёл пальцы — Эндрю пальцы были длиннее, теплее. Нил смотрел на их руки и не знал, что сказать. Внутри таяло что‑то ледяное, что держало его всё это время. — Эндрю, — позвал он. — М? — Спасибо. «За то, что ввязался. За то, что пришёл. За то, что не забыл» Эндрю понял без слов и пожал плечом здоровой руки. — Забудь. Они сидели, глядя на жёлтый круг от лампы на потолке. С улицы доносились голоса — Володя, наверное, вернулся. Нил услышал топот на лестнице. — Странно, — сказал Эндрю. — Что? — Раньше ты сидел в темноте. А теперь светло. — Я заплатил за электричество, — повторил Нил. — Сегодня. — Деньги всё те же? Нил кивнул. Не стал уточнять, откуда. В дверь постучали — два быстрых удара, детских. — Нил! — крикнул Володя. — Открой! Нил нехотя отпустил руку Эндрю. Встал, открыл. Володя влетел с баскетбольным мячом — оранжевым, новым, блестящим, — раскрасневшийся, потный. Увидел Эндрю — замер. Посмотрел на перевязанную руку, на синяк, на разбитую губу. — Ого, — сказал Володя. — Ты где так? — Упал, — коротко ответил Эндрю. — С лестницы? — не поверил Володя. — С лестницы, — согласился Эндрю. Он протянул здоровую руку и легонько потрепал Володю по голове. — Сильно гонял? Володя просиял. — Ага! Я сегодня забил три гола! Три! — Молодец, — сказал Эндрю. Володя хотел спросить ещё, но Нил покачал головой. Володя замолчал. Положил мяч в угол, сел на диван рядом с Нилом. — Ты кушать будешь? — спросил Нил у Эндрю. — Не откажусь, — ответил Эндрю. Нил встал, нарезал хлеба, колбасы, поставил на стол. Эндрю взял кусок здоровой рукой, пожевал. Смотрел, как Нил сидит напротив, накручивает край футболки на палец. — Ты в школу больше не ходишь? — спросил Эндрю. — Не знаю, — ответил Нил. — Может, завтра схожу. Если ты пойдёшь. — С рукой? — Эндрю поднял перевязанную кисть. — Какой из меня теперь ученик. — Ничего, — сказал Нил. — Я тебя прикрою. — Ага, — усмехнулся Эндрю. — Ты тощий, а меня прикроешь. — Попробую. Володя смотрел на них, переводил взгляд с одного на другого. Потом улыбнулся — в первый раз за несколько дней. — Вы как братья, — сказал он. Нил и Эндрю посмотрели друг на друга. Эндрю едва заметно кивнул, а потом, под столом, где Володя не видел, снова взял Нила за руку. Нил не отдёрнул. Сжал пальцы в ответ. Они сидели втроём за столом, ели хлеб с колбасой, пили чай — Эндрю одной рукой, с трудом. Нил помог ему насыпать сахар, пододвинул кружку так, чтобы Эндрю мог взять не перевязываясь. Володя рассказывал, как вчера чуть не поймал лису, но лиса сбежала. Эндрю слушал, улыбался. Нил смотрел на них обоих и думал: «Может, не всё потеряно». Он чувствовал тепло руки Эндрю под столом — надёжное, живое. — Володь, — сказал Нил, когда они доели. — Иди прими душ. Помойся хоть в теплой воде. — А ты? — спросил Володя. — Я потом, — ответил Нил. — Иди. Володя послушно слез с дивана, взял с тумбочки старую зубную щётку и чистое полотенце, вышел в коридор, а оттуда в ванную. Зашумела вода, заурчали трубы — горячая пошла сразу, свет и воду дали, можно было мыться по-человечески. Нил и Эндрю остались одни. Нил сидел, опустив голову, смотрел на свои руки. Эндрю подвинулся ближе — насколько позволяла перевязанная рука. Положил здоровую руку Нилу на плечо. — Эй, — сказал он тихо. — Посмотри на меня. Нил поднял глаза. В них стояло что‑то мокрое, но он не плакал. Только губы дрожали. — Иди сюда, — сказал Эндрю. Нил не двинулся. Эндрю обнял его здоровой рукой — притянул к себе, прижал к груди. Нил уткнулся лицом в его плечо. Эндрю пах табаком, дешёвым гелем для душа и чем‑то ещё неуловимо родным. Нил замер на секунду, а потом обнял в ответ — осторожно, боясь задеть сломанную руку. Плечи его вздрогнули. — Всё будет хорошо, — сказал Эндрю. Голос звучал глухо, у Нила над ухом. — Не будет, — ответил Нил. — Будет, — повторил Эндрю. — Я рядом. Они сидели так, обнявшись, пока в ванной не стихла вода. Володя вернулся — с мокрыми волосами, в чистой пижаме (футболка на вырост и старые трико), розовый от тёплой воды. Увидел их — и на губах его замерла добрая, понимающая улыбка. — Я спать, — сказал Володя. — Вы тоже ложитесь? — Ложимся, — ответил Эндрю. Нил поднял голову, всё ещё прижимаясь к Эндрю плечом. — Ты остаёшься? — спросил он тихо. — Остаюсь, — сказал Эндрю. — Если не прогонишь. — Не прогоню. Володя забрался на свой диван, свернулся калачиком. Нил и Эндрю остались на втором диване — вдвоём. Нил прижался щекой к груди Эндрю, слушал ровное сердцебиение. Эндрю здоровой рукой гладил его по спине. — Эндрю, — прошептал Нил, когда Володя уже начал посапывать. — М? — А если они завтра снова придут? — Не придут, — уверенно ответил Эндрю. — Первый раз был страшно, второй — глупо. Они умнее не стали. — А если придут? — Тогда я снова сломаю им что-нибудь, — спокойно сказал Эндрю. — У меня две руки. Одной ещё можно драться. Нил тихо усмехнулся — впервые за вечер. — Володь, ты не спишь? — спросил он. — Почти, — донеслось с другого дивана. — Эндрю, расскажи что-нибудь. Как ты дрался. Эндрю усмехнулся: — Не сказка, а быль. Но конец плохой — для них. Володя улыбнулся, закрыл глаза и в ту же секунду заснул — ровное дыхание, безмятежное лицо. Нил поднял голову, посмотрел на Эндрю. Тот уже клонился ко сну — глаза закрыты, лицо расслаблено, но даже во сне он выглядел настороженным, готовым к бою. Нил осторожно поправил повязку на сломанной руке — сползший край бинта вернул на место. Эндрю не проснулся, только чуть сжал пальцы вокруг Нила. — Эндрю, — шепнул Нил, почти не надеясь услышать ответ. — М? — отозвался тот спросонья. — Я боялся, что ты не вернёшься. — Вернулся же, — бормочет Эндрю, даже не открывая глаз. — И завтра вернусь. И послезавтра. Нил прижался теснее, уткнулся носом в его шею. — Спи, — сказал Эндрю. Язык уже заплетался. Нил закрыл глаза. За окном дул холодный ветер, гнал по асфальту рваные пакеты и окурки. Где-то сигналила машина, кричали пьяные голоса, хлопала дверь подъезда. А в маленькой комнате на втором этаже горел ровный жёлтый свет, и на продавленном диване, обнявшись, лежали двое — бледный мальчик с мокрыми волосами и мальчик с перевязанной рукой. Им было тесно, и им было тепло. И это было главное.