Нил 4-ever

Он проснулся от того, что не мог дышать. Не от болезни — от тяжести, которая навалилась на грудь, пока он спал. Словно кто‑то пришёл и положил ему на рёбра мешок с мокрым песком. Нил открыл глаза — в комнате было серо, за окном ещё даже не рассвело. Или уже рассвело, но солнце не пробивалось сквозь плотные тучи. Он не знал. Он вообще не знал, сколько прошло времени с того момента, как он закрыл дверь той грязной комнаты. Час? День? Неделя? Тело ныло. Каждая мышца, каждый сустав напоминали о вчерашнем — или позавчерашнем? Нил не помнил. Он помнил только обрывки: чужие руки, чужие губы, чужое дыхание. Белая кровать. Грязные простыни. И потом — унизительный сбор денег с тумбочки, пока мужчина поправлял штаны. Нил зажмурился, сжал зубы. К горлу подкатила тошнота, но он сдержался. Сил не было даже на то, чтобы вырвать. Отвращение накатило новой волной — липкой, горячей, стыдной. Не к тому мужчине. К себе. К тому, что согласился. К тому, что снова поедет, когда кончатся деньги. К тому, что Володя спит рядом и ничего не знает. — Тряпка, — прошептал Нил. — Ничтожество. Он медленно сел. Голова закружилась, в глазах поплыли чёрные точки. Он схватился за стену, подождал, пока мир перестанет вращаться. Володя спал на втором диване — свернулся калачиком, укрывшись старой курткой. Светлые волосы разметались по подушке, губы приоткрыты, дышит ровно. Ему ничего не снилось. — Хорошо тебе, — одними губами прошептал Нил. Он опустил ноги на пол. Линолеум был холодным, покрытым пылью и окурками. Кеды стояли в углу, но он не стал их надевать — сначала нужно было одеться. В пакете у стены лежали его вещи. Старые джинсы — не те узкие, которые он надевал для «работы», а другие, свободные, с вытянутыми коленями и пятнами краски на карманах. Когда‑то они были синими, а теперь выцвели до серо-голубого. Нил натянул их, застегнул пуговицу — в последнее время джинсы стали великоваты, но он не обращал внимания. Не до того было. Толстовка была серая, с дырой на локте и капюшоном, из которого торчали нитки. Он надел её поверх футболки — той же, в которой спал. Рукава были длинными, и он обрадовался: не придётся смотреть на свои руки. На старые шрамы, которые ещё не забыли боль. На следы от ногтей, которые он сам оставил в прошлый раз. Толстовка пахла пылью и дымом. Ничего другого у него не было. Нил прошёл в угол комнаты, где стоял рваный пакет с продуктами. Хлеб, колбаса, сок, конфеты. Осталось ещё на пару дней, если экономить. Сегодня можно не думать о еде. А вот свет... Свет вчера не включили — он совсем забыл. Не до того было, когда вернулся. Или не хотелось вспоминать. Нил пошарил в кармане джинсов, которые лежали тут же. Нащупал мятые купюры — плату за ту ночь. Вытащил, пересчитал, даже не глядя на цифры. Достаточно, чтобы заплатить за электричество и воду. Останется ещё на сигареты и, может быть, на хлеб. — Надо идти, — сказал себе Нил. Он посмотрел на Володю. Мальчик спал, поджав ноги к животу. Нил накрыл его второй курткой — своей, той, что висела на стуле. Володя завозился, но не проснулся, только вздохнул во сне. — Я скоро, — сказал Нил шёпотом. Вышел, заперев дверь на ключ. --- Улица встретила холодом. Серое небо висело низко, почти касаясь крыш. Ветер гнал по асфальту сухие листья и окурки. Нил сунул руки в карманы толстовки — пальцы сразу наткнулись на дыры, пришлось сжать кулаки, чтобы не мёрзли. Деньги лежали во внутреннем кармане, прижатые к телу. Он чувствовал их даже через ткань — чужие, липкие, грязные. Как и он сам. Нил пошёл, не глядя по сторонам. Мысли путались. В голове крутилось вчерашнее — та комната, тот мужчина, его руки. И другое — милиция, бумаги, равнодушное лицо женщины за окошком: «Твоя мать отказалась от тебя». Нил споткнулся о трещину в асфальте, но не упал. Только замедлил шаг. «Интересно, она вообще знает, что я жив? — подумал он. — Или уже вычеркнула?» Он представил Мэри — накрашенную, в новом платье, с новым мужчиной. В Америке. Там, где тепло, где светит солнце, где нет проблемного сына, который вечно путается под ногами. Ей там хорошо. Она не плачет. Она вообще о нём не думает. А он идёт платить за свет, потому что иначе замёрзнет Володя. Нил сжал челюсть, чтобы не закусить губу до крови. Город просыпался неохотно. Редкие машины, редкие прохожие, дворник, сметающий мусор в кучу. Женщина выгуливала собаку — маленькую, лохматую, в красном свитерке. Нил проводил их взглядом. Собака была счастливой — хвост трубой, язык набок. У неё был дом, у неё была хозяйка. У неё была жизнь. А у него? Пустая комната, старый диван, Володя и пачка сигарет. — Не жалей себя, — сказал он вслух. — Жалеть некому. Нил свернул на центральную улицу. Коммунальная контора находилась в старом здании с колоннами и облупившейся краской — когда-то наверняка оно было красивым, а теперь стояло серое, как всё в этом городе. Он толкнул тяжёлую дверь, вошёл. Внутри пахло пылью, мастикой для пола и дешёвым кофе из автомата. Где-то играло радио, диктор что-то вещал о погоде — дожди, похолодание, ничего нового. Очередь была небольшой — два пенсионера и женщина с папкой. Пенсионеры переговаривались о ценах, женщина копалась в мобильном телефоне. Нил встал в конец, глядя в пол. Пол был кафельным, грязным, с пятнами от грязных сапог. Мысли снова полезли. Он вспомнил, как в прошлый раз, когда платил за свет (месяц назад? два?), женщина в окошке спросила: «А родители где?» Нил ответил: «Нету». Она поджала губы, но ничего не сказала. Тогда он ещё жил в той комнате, где не было лампы, где пахло чужими вещами. Теперь комната была та же, а он — другой. Или не другой. Просто ещё более битый. — Следующий, — сказал голос. Нил поднял голову. Освободилось окошко. Женщина за стеклом — уставшая, с красными глазами, с бейджиком «Татьяна» — смотрела на него равнодушно. — Ваш адрес? Нил назвал. Она вбила в компьютер, нашла что-то. Назвала сумму. Нил вытащил деньги, положил на поднос. Купюры были мятые, потёртые — видно, что переходили из рук в руки много раз. Татьяна пересчитала, поморщилась — не от брезгливости, просто от привычки. — Свет сегодня дадут после обеда, — сказала она. — Воду тоже. — Спасибо, — ответил Нил. Она кивнула и уже переключилась на следующего, даже не глядя, как он уходит. Нил вышел на крыльцо, щурясь от серого света. День был пасмурным, но не темно — это радовало. Он постоял минуту, глядя на людей, которые шли по своим делам. Никто не обращал на него внимания. Он был невидимкой. Чужой мальчик в чужом городе. — Иди домой, — сказал себе Нил. — Володя проснётся, испугается. Он сунул руки в карманы и пошёл обратно. В кармане осталась мелочь — хватит на пару сигарет и, может, на булку. Сегодня уже не надо было никуда ехать. Сегодня можно было просто… быть. Дышать. Жить. Нил сжал пальцы в кулак, почувствовал, как ногти впиваются в ладонь. Боль отрезвила. — Завтра будет лучше, — прошептал он. Но сам не поверил. --- Нил вернулся в квартиру, когда в комнате уже было совсем светло — насколько это вообще возможно при сером небе за окном. Володя сидел на диване, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Увидел Нила — выдохнул. — Ты где был? — спросил он. Голос сонный, но уже не испуганный. — Платил за свет, — ответил Нил, снимая кеды. — Сегодня дадут. Володя кивнул. Не стал спрашивать, откуда деньги. Он уже не спрашивал. Наверное, догадывался, но молчал, чтобы не причинять Нилу боль. Или чтобы не услышать в ответ то, что ему не захочется знать. — Есть хочешь? — Нил кивнул на пакет с продуктами. Володя снова кивнул. Он вообще был сговорчивым по утрам — без обычной детской прыти, будто ещё спал, даже когда глаза открыты. Нил нарезал колбасу, хлеб, налил в кружку оставшийся сок. Володя сел за стол, жевал медленно, иногда поглядывая на Нила. — А ты? — спросил он. — Не голоден, — ответил Нил. Володя не поверил, но промолчал. Доел, вытер рот рукавом, надел кеды. Подошёл к углу, где лежал оранжевый мяч — тот самый, новый, блестящий. — Я во двор, — сказал Володя. — Погоняю. — Иди, — ответил Нил. Володя задержался в дверях, посмотрел на Нила долгим взглядом. — Нил, — позвал он. — М? — Ты чего такой бледный? — Не выспался, — соврал Нил. Володя хотел сказать что‑то ещё, но передумал. Вышел, хлопнув дверью. Шаги застучали по лестнице, потом стихли. Нил остался один. Он посидел несколько минут, глядя на грязную тарелку, на крошки на столе, на пыльный пол. Внутри было пусто — даже не больно, просто пусто, как в заброшенном доме, где все вещи вывезли, а стены помнят чужие голоса. Потом он встал и пошёл в ванную. --- Ванная была маленькой, совмещённой, с облезлой плиткой и ржавыми разводами на стенах. В углу под потолком темнела плесень — влажное пятно, которое не выводилось годами. Ванна стояла на чугунных ножках, эмаль выщерблена в трёх местах, из крана капало — кап, кап, кап. Нил открыл кран шире. Вода потекла быстрее, сначала холодная, потом тёплая, потом горячая. Пар поднялся к потолку, запотело маленькое зарешеченное окно. Нил разделся медленно. Сначала снял толстовку — серая, с дырой на локте, выцветшая. Повесил на крючок за дверью. Потом футболку — ту самую, в которой спал. Скомкал, бросил на стиральную машину. Джинсы стянул, отшвырнул ногой в угол. Остался в одних трусах, грязных, слишком больших. Он посмотрел на себя в мутное зеркало над раковиной. Бледное лицо, тёмные круги под глазами — от них не спрятаться. Губы треснутые, сухие. На ключицах — синяки, жёлто-зелёные, начинающие заживать. На рёбрах — такие же, только темнее. На бёдрах — отпечатки пальцев. Чужие. Нил провёл рукой по животу — кожа холодная, липкая от пота. Потом перевёл взгляд на руки. Запястья. Внутренняя сторона — там, где шрамы. Старые, почти белые, некоторые совсем тонкие, как нитки, другие — пошире, напоминающие зажившие порезы. Он получил их два года назад. Или три. Когда боль внутри стала настолько сильной, что он решил перекрыть её болью снаружи. — Дурак, — прошептал он отражению. Зеркало не ответило. Оно только отражало — худого мальчика с затравленными глазами, который боится самого себя. Нил отвернулся. Залез в ванну. Вода была горячей — почти кипяток. Пар клубился над поверхностью, воздух стал влажным, тяжёлым. Нил опустился сначала по щиколотки — обожгло. Потом по колени — кожа покраснела. Потом по бёдрам — зашипел сквозь зубы, но не остановился. Он сел, погружаясь по пояс, по грудь, по шею. Вода плеснула через край, залила пол. Горячо. Очень горячо. Больно. Но эта боль была другой. Она не оставляла следов — только временное покраснение. Она не унижала. Она не заставляла его чувствовать себя грязным. Она просто была. Чистая, как будто он мог выжечь из себя всё, что накопилось за эту неделю — за этот месяц — за этот год. Нил откинул голову на бортик, закрыл глаза. Пар щипал веки, дыхание стало прерывистым — воздух был слишком влажным, слишком жарким. Он дышал ртом, чувствуя, как горячий пар заполняет лёгкие. В голове крутились обрывки. Лица. Комнаты. Деньги. И Володя, который верит, что он просто «уходит по делам». И Эндрю, который не вернулся — уже пять дней. И мать, которая отказалась. — Зачем? — прошептал Нил. Никто не ответил. Только капала вода из крана — кап, кап, кап, как тиканье часов, которые отсчитывают его жизнь. Он открыл глаза. Посмотрел на свои руки, лежащие на поверхности. Пальцы покраснели, кожа стянулась от жара. Он медленно поднял левую руку, повернул запястьем к себе. Шрамы. Белые линии, пересекающие вену. Некоторые почти не видны, другие — выпуклые, розовые. Он коснулся их пальцами правой руки. Провёл по самой длинной — от локтя до середины предплечья. Кожа под пальцами была горячей, воспалённой от воды. Шрам был старым, но память о нём — нет. Нил помнил, как держал лезвие. Как боль пронзила руку, и кровь потекла по пальцам. Как стало легче — на минуту, на две. А потом хуже, потому что шрам напоминал о том, что он слабый. — Слабый, — повторил он. Он сжал запястье пальцами, сдавил — больно. Не глубоко, но чувствительно. Потом отпустил. Потом снова сжал. Ногти оставили красные полумесяцы на белой коже. — Перестань, — сказал он себе. — Не надо. Но пальцы не слушались. Они водили по шрамам, по свежим царапинам, по красным пятнам от кипятка. Каждое прикосновение отзывалось дрожью — не от боли, от нервов. Нил убрал руки под воду. Спрятал. Закрыл глаза. Вспомнил, как в первый раз взял лезвие. Ему было десять. Может, двенадцать. Мать орала на него за двойку, Галя (тогда ещё добрая) пыталась заступиться, но Мэри не слушала. Нил заперся в ванной, нашёл в аптечке лезвие от старой бритвы. Сегодня это казалось глупым, далёким. Но шрамы остались. И внутри — та же пустота. Он снова открыл глаза. Потянулся к краю ванны, где лежала пачка сигарет — принёс с собой из комнаты. Пальцы дрожали, когда он достал одну, прикурил от зажигалки. Дым смешался с паром, стало трудно дышать. Он затянулся глубоко, выпустил дым в потолок. — Всё нормально, — сказал он. — Всё будет нормально. Нил курил, сидя в кипятке, и смотрел на свои колени, торчащие из воды. Красные, с каплями воды. На ногах тоже были синяки — от падений, от ударов, от того, что он постоянно спотыкается. Он перестал замечать их. Сигарета догорела до фильтра. Нил затушил о край ванны, бросил в воду — окурок зашипел, погас. Он вытащил его, положил на край, чтобы не засорять. Потом глубоко вздохнул, зажал нос рукой и ушёл под воду. Тело погрузилось целиком — голова, плечи, грудь. Горячо. Кипяток обжёг лицо, уши, закрытые глаза. В ушах — глухой шум, сердце стучит где‑то в голове. Нил лежал на дне ванны, не открывая глаз, чувствуя, как вода давит на барабанные перепонки. Он считал про себя: пять, шесть, семь, восемь. Лёгкие горели, требуя воздуха. Десять, одиннадцать, двенадцать. В горле защипало, тело забилось в панике — инстинкты сильнее воли. Нил вынырнул, кашляя, хватая ртом воздух. Вода плеснула через край, залила пол. Он тяжело дышал, держась за бортик. — Не утонул, — прошептал он. — Как всегда. Слёзы смешались с водой на лице. Он не знал, плачет он или нет. Может, да. Может, нет. Нил сидел в ванне, пока вода не остыла — пока горячая стала тёплой, а тёплая — почти холодной. Потом вылез, шатаясь, держась за стены. Вытерся рваным полотенцем, которое висело на батарее. Полотенце пахло сыростью и дешёвым порошком. Он оделся медленно — в те же джинсы, в ту же толстовку. Футболку надел свежую, но тоже старую, с вытянутым воротом. Длинные рукава скрыли запястья. Он застегнул молнию на толстовке до самого верха, чтобы не видно было ключиц. В зеркало он больше не смотрел. Просто вышел, оставив после себя запах табака и сырости. --- Нил сидел на диване, поджав ноги, и смотрел на лампочку под потолком. Утром он заплатил за электричество и воду, и после обеда их наконец дали. Теперь свет горел ровно, без мигания, и это было странно — привыкнуть к нему за один день не получалось. Глаза резало, но он не выключал. Не хотелось снова погружаться в темноту. Нил взял сигарету, прикурил. Выпустил дым в потолок. Думал об Эндрю — о том, что он не пришёл. О том, что последний раз они виделись… когда? Нил потерял счёт дням. Пять? Шесть? Может, неделю. — Забудь, — сказал он себе. — Забудь его. Но забыть не получалось. Он сидел, курил, смотрел на лампу, которая не горела. А потом — стук в дверь. Три коротких удара. Сердце пропустило удар. Никто, кроме Эндрю, не стучал так. ----- Эндрю шёл по школьному двору, когда услышал смех. Обычный смех — ничего особенного. Но что‑то заставило его повернуть голову. У забора, за гаражами, стояли трое. Он узнал их — те самые, что кидались бутылками с балкона. Лысый, в спортивных штанах. Двое других — помоложе, крепкие, с наглыми лицами. — Эй, Хэтфорд! — крикнул один. — Шлюха малолетняя! Эндрю остановился. Внутри что‑то щёлкнуло. — Слышали, он теперь с Миньярдом якшается? — сказал лысый. — Беспризорников подбирает. — Поделом ему, — ответил второй. — Скоро и сам таким станет. Они засмеялись. Эндрю не двинулся с места. Но кровь прилила к лицу, кулаки сжались сами собой. Он знал, что лучше пройти мимо. Знал, что отец будет орать. Знал, что мать будет плакать. Но когда услышал следующую фразу — всё внутри оборвалось. — Хэтфорд этот, — третий покачал головой. — Деньги у кого берёт, такие и друзья. — О, смотрите, и он здесь! — лысый показал пальцем. — Эй, Миньярд, ты своего дружка защищать будешь? Другого слова и не требовалось. Эндрю шагнул. Один шаг. Второй. Тихий, спокойный, как перед броском. — Что сказал? — спросил он. Голос низкий, без напряжения. — А ты чё, глухой? — лысый не испугался. — Сказал: шлюху нашу защищаешь. Хэтфорда этого. Он за деньги ноги раздвигает, а ты с ним… Договорить он не успел. Эндрю ударил первым — в челюсть, с разворота, всем весом. Лысый отлетел к забору, упал на колени, сплюнул кровь. Второй кинулся на Эндрю, но тот перехватил руку, вывернул, толкнул так, что парень врезался в стену гаража и сполз, хрипя. Третий попытался ударить со спины — Эндрю ушёл в сторону, схватил его за куртку, приложил головой о колено. Тот охнул, закатил глаза, осел на землю. Лысый поднялся, вытер разбитую губу. В руке у него блеснуло что‑то — лезвие. Эндрю успел отшатнуться, но край чиркнул по плечу — куртка порвалась, но кожу не задело. Лысый замахнулся снова. Эндрю ушёл в сторону, но не рассчитал — удар пришёлся по правой руке. Хрустнуло. Боль пронзила до плеча, рука повисла плетью. Эндрю зашипел сквозь зубы, но не отступил. Левой (здоровой) он ударил лысого в нос — раз, два, три, пока тот не осел. Двое других не лезли. Один лежал, схватившись за ребро. Второй пытался уползти, волоча ногу. Эндрю стоял, тяжело дыша. Правая рука гудела, пальцы опухали на глазах, становились синими. Боль была дикой, но он почти не замечал её. — Ещё раз увижу вас рядом с ним — убью, — сказал он ровно. Никто не ответил. --- Подъехала скорая — вызвали соседи. Эндрю сел на бордюр, прижимая сломанную руку к груди. Пальцы распухли, гипс наложили прямо на месте. Потом приехал отец. — Какого хрена? — заорал он, выскакивая из машины. Лицо красное, жилы на шее вздулись. — Ты идиот? Тебя поставят на учёт! Исключат! — Они сами начали, — сказал Эндрю. — Мне плевать! Фамилию позоришь! Я тебя запру! Никуда не выйдешь! Отец схватил его за здоровую руку, потащил к машине. Эндрю не сопротивлялся. Дома мать плакала. Она работала психологом, помогала чужим детям, а собственного сына не могла уберечь от глупости. Она сидела рядом, перевязывала руку поверх гипса (скорая только наложила — требовалась операция, но пока зафиксировали), вытирала слёзы и повторяла: — Зачем? Зачем ты ввязался? Ты мог умереть! — Не мог, — буркнул Эндрю. — Ты же мне нужен! Что бы я без тебя делала? — Жила бы дальше. — Не говори так! — она сжала его плечи. — Ты мне нужен, понял? Ты и Аарон. Всё, что у меня есть. Эндрю молчал. — Расскажи, — попросила мать. — Почему? За кого ты заступился? — За друга, — ответил Эндрю. — Какого друга? Я его знаю? — Нет. Но он хороший. Мать посмотрела на него долгим взглядом, потом вздохнула, погладила по голове. — Будь осторожен, Эндрю. Пожалуйста. — Постараюсь, — ответил он. Отец закрыл его в комнате. Замок снаружи, телефон забрали, окна заперли. Аарон заходил пару раз — приносил еду, ставил на стол, садился на край кровати. Молчал. Смотрел на брата, на его перевязанную руку, на синяки. Ничего не спрашивал. Он никогда не верил слухам — тем более таким. Просто сидел рядом. Иногда клал руку на плечо. Молча. Эндрю молчал в ответ. На пятый день отец ушёл на работу, мать — в магазин. Аарон — в школу. Эндрю нащупал в шкафу старый запасной ключ, вылез в окно — пожарная лестница, давно не заперто, — нашёл на антресолях древний кнопочный телефон («на всякий случай»), зарядил от Аароновой зарядки (оставил в розетке) и вышел на улицу. Было серо, холодно, ветер. Он шёл, придерживая сломанную руку, и думал только об одном: «Не уходи. Не делай глупостей. Я скоро». Адрес помнил наизусть. Три квартала, потом двор, потом подъезд, потом лестница, потом дверь. Три коротких удара. -----