5
24 мая 2026 г., 20:48
На вторые сутки всё изменилось.
За окном расцветал рассвет. Он был серым, туманным, каким обычно бывает только осенью в Ванкувере. Хёнджин спал очень чутко. Последние дни ему не удавалось поспать и часа без того, чтобы не проснуться от чьих-нибудь шагов или шума монитора. Но сегодня его пробуждение было другим. Пальцы в его руке дрогнули.
Он поднял голову. Шея затекла, спина ныла от неудобной позы, но ему было откровенно всё равно. Он смотрел на руку Сынмина, и та снова дрогнула.
А потом Ким открыл глаза.
Его взгляд был мутным, расфокусированным. Он медленно, тяжело моргнул, будто его веки весили тонну, и снова открыл глаза.
Он смотрел прямо на Хёнджина.
— Хёнджин… – его голос был хриплым. Кислородная маска заглушала звук, но Хван разобрал каждую букву.
Брюнет замер. Открыл рот, но не смог произнести ни звука. Все слова, которые он репетировал эти двое суток, все молитвы, проклятия, обещания – всё растворилось в небытие.
Слёзы потекли по щекам прежде, чем Хёнджин вообще осознал, что плачет. Он смотрел на мужа, и глаза наполнялись пеленой.
— Ты опоздал, – сказал он наконец. Голос дрожал настолько, что слова были едва понятны, – ты же обещал вернуться вечером.
Сынмин чуть шевельнул губами в чем-то, похожем на улыбку.
— Извини, бабочка… – выдохнул он. Наступила пауза. И снова вдох, – я задержался… пробки.
Хёнджин всхлипнул. И следом – засмеялся. Смех смешался со слезами, он прижался к прохладным пальцам Сынмина и по-настоящему сильно заплакал, как не позволил себе плакать даже тогда, когда узнал, что Ким жив.
— Придурок, – прошептал он в простыню, – что ты со мной делаешь?
— Я просто тебя люблю.
Хёнджин поднял голову, но глаза Сынмина снова закрылись. Сначала он испугался, но затем понял: Ким уснул. Это не был обморок. Просто сон.
Хван вытер лицо свободной рукой и посмотрел на монитор. Пульс оставался ровным, как и дыхание. Он выдохнул и улыбнулся
— Спи, – прошептал он, – я здесь. Я никуда не уйду.
И он остался. Хотелось позвонить всем, рассказать, что Сынмин наконец пришёл в себя, но вместо этого он лишь вызвал врача и остался, всё продолжая держать Сынмина за руку.
***
Через несколько дней Сынмина перевели в обычную палату. Она была небольшой, но очень светлой. Окна выходили на больничный парк, где среди голых осенних деревьев изредка гуляли пациенты. Здесь уже не пахло реанимацией, а только чистотой и свежестью. Монитор больше не пищал, и помещение наполняла мирная тишина. Сынмин лежал на кровати, опираясь на подушки. Ему всё ещё нельзя было вставать из-за риска, что швы разойдутся, да и нога не слушалась, а бок болел при любом движении. Но он уже мог сидеть и ворчать, чем активно пользовался, словно не хотел никому дать забыть, что он, вообще-то, командир спецназа. — Эта каша похожа на клей, – нахмурился он, отодвигая от себя тарелку, – я лучше с голоду сдохну, чем буду это есть. — Я знал, что так будет, – Хван поставил на тумбочку контейнер с домашним лёгким супом, который приготовил накануне, – и принёс тебе нормальную еду. И хватит реветь. — Имею право. К тому же, я не реву, а факты констатирую. Каша реально дерьмо. — Факты ты на работе констатировать будешь. А здесь ты просто вредный пациент. Ким недовольно фыркнул, но суп взял. Хёнджин сел на стул рядом и просто наблюдал, как его муж ест. Он уплетал медленно и без аппетита, но уплетал же. Это было главным. В этот день брюнет решил, что Сынмин достаточно окреп и уже готов увидеть отряд. Они ждали в коридоре несколько дней, но никто не решался зайти, словно если они войдут, то командиру мгновенно станет хуже. — Они там все с ума сходят, – сказал Хёнджин, убирая пустой контейнер, – можно я их позову? Сынмин помолчал. Потом всё же кивнул. — Зови. Только скажи им, чтобы без соплей. — Этого я обещать не могу. Хёнджин открыл дверь и выглянул в коридор. Там были всё те же: Минхо, Джисон, Чанбин, Феликс и ещё несколько бойцов. Все в обычной одежде и с пакетами, в которых были фрукты, сок и ещё здоровой еды по мелочи. Все с одинаковым выражением лица, которое отражало желание вскочить, оттолкнуть Хвана и забежать в палату. Они слишком долго ждали. — Ребят, – позвал Хёнджин, и все тут же подняли головы, – он готов вас видеть. Но он просил без истерик и «мы так волновались». Он этого не любит. Минхо хмыкнул. — Кто бы сомневался. Они вошли тихо, стараясь не шуметь, но палата тут же наполнилась жизнью. Феликс поставил пакет с фруктами и ягодами на тумбочку и начал всё поправлять: то занавеску, то одеяло, то вообще всё сразу. Чанбин встал у окна как всегда молчаливый, но уголки его губ чуть подрагивали. Минхо подошёл к койке, скрестил руки на груди и оглядел Сынмина с ног до головы. — Выглядишь хреново, командир. — Спасибо, – Сынмин усмехнулся, – ты тоже не модель. Джисон боялся заходить. Всё мялся в дверях, не решаясь подойти ближе. Его глаза снова были красными – он явно не так давно плакал. Он посмотрел на Сынмина и тут же отвёл взгляд. — Ну и чего ты там стоишь? – сказал Ким. — Командир, я… – начал он и осёкся. Голос срывался. — Хан, – Сынмин повысил голос, и это прозвучало так по-командирски, что всё тут же поняли, насколько сильно им этого не хватало, – сюда иди. Джисон подошёл медленно, не поднимая глаз. Его плечи и руки предательски дрожали. — Посмотри на меня, – сказал Сынмин. Джисон неуверенно поднял голову. — Что с тобой? – Ким чуть сощурился. Сначала Хан закусил губу, снова отведя взгляд. Затем опять посмотрел на Сынмина, но он так и не решался заговорить. Но командир не смотрел на него ни со злостью, ни с обидой. И это мало того, что удивляло, так ещё и заставляло хоть немного, но расслабиться. Джисон заговорил: — Мне так жаль, – по его щеке покатилась стыдливая слеза, – что я не защитил… что я не успел… я должен был… — Джисон, – перебил его Сынмин, и Хан снова поднял на него наполненные слезами глаза, – ты всё сделал правильно. Ты услышал меня? Ты был на позиции, зафиксировал цель, выстрелил. Ты спас меня, всех, кто был в этом здании. Ты понял? Ты не мог двигаться быстрее, не мог предугадать, когда он выстрелит. И если ты ещё раз позволишь себе подумать иначе, я лично заставлю тебя бегать вокруг базы с утра до вечера без передышки. Уяснил? Джисон всхлипнул и кивнул. На его лице появилась кривая улыбка. — Так точно, командир. — Так-то лучше, – Сынмин уставший, но довольный откинулся на подушки, – а теперь дайте мне нормальной еды. Муж считает, что суп – это панацея, но я хочу мяса. Хёнджин закатил глаза, а Минхо фыркнул. Феликс уже стал копаться в пакете в поисках чего-то съестного. Палата наполнилась смехом и разговорами. Они вообще смеялись впервые за эти долгие дни, и этот смех был лучшим лекарством. Хёнджин сидел в углу, наблюдая за ними, и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Не до конца, но отпускает. Он наблюдал, как грудь Сынмина вздымается во время дыхания, как он хрипло смеётся. Наверное, это было единственным, о чём Хван только мог мечтать.***
Месяцы восстановления дались тяжело. Поначалу Сынмин не мог вставать вообще. Он только лежал, смотрел в потолок и бесился от собственной беспомощности. Хёнджин всегда был рядом: поправлял подушки, приносил еду, помогал дойти до уборной, когда это наконец стало возможным. Сынмин очень злился, что не мог этого сделать сам. Его тело иногда отказывалось слушаться, и Ким срывался. Хёнджин не обижался, прекрасно понимая, что такое состояние для его мужа чуждо. Просто был рядом и терпел. Когда Сынмин начал ходить, что стало возможным сначала на костылях, а потом и с тростью, началась физиотерапия. Хёнджин возил его на процедуры трижды в неделю, сидел в коридоре и ждал. Однажды, заглянув в зал через стеклянную дверь, он увидел, как его муж делает очередное упражнение, стиснув зубы. Он злился, но не на боль, а от того, каким униженным себя чувствовал, потому что он, командир спецназа, и десяти шагов пройти не может без опоры. Хёнджин отступил от двери, не показывая, что видел. Сынмин не хотел, чтобы Хван вообще видел его таким. Родители Кима прилетели из Кореи через неделю после его пробуждения. Сынмин очень ругался, что Хёнджин всё-таки рассказал им, ведь он до последнего не хотел, чтобы те узнали и увидели его настолько беспомощным. Мать, едва переступив порог палаты, бросилась к сыну и, рыдая, гладила его по щекам, причитая на корейском. Отец стоял в стороне, молча сжимая спинку стула. Женщина тут же принялась кормить Кима с ложки, не слушая возражений, и даже заодно попыталась накормить и Хёнджина, говоря, что он «слишком худой». Отец молча починил сломавшуюся ручку на тумбочке, про которую Хван постоянно забывал, и Хёнджин замечал, как он задерживает взгляд на сыне, когда думает, что этого никто не видит. Закончилась зима. Весной Сынмин ходил уже без трости. Летом смог пробежать свой первый километр. А осенью, ровно через год после того дня, он прошёл медицинскую комиссию. Утро было серым и дождливым. Хёнджин стоял в дверях их спальни, прислонившись плечом к косяку и смотрел, как его муж затягивает ремни бронежилета. Хван всегда считал, что Сынмин выглядит очень горячим в этой форме, но сегодня он был ещё и самым прекрасным. Эта одежда была будто вшита на подкорке сознания Хёнджина, и он уже не представлял, что Ким мог лишиться возможности работать в ней. — Тебе страшно? – спросил Хван негромко. Сынмин замер всего на секунду, не оборачиваясь. Затем застегнул последний ремень и выпрямился. — Нет, – ответил он, – страшно было бы никогда не вернуться. Но я же обещал. А ты знаешь, я всегда сдерживаю обещания. Хёнджин подошёл, поправил ему воротник и поцеловал в лоб. — Знаю. Сынмин взял шлем и провёл пальцем по краю в привычном успокаивающем жесте, после чего направился к выходу. У двери он обернулся. — Кстати, я всё ещё хочу собаку. Когда выйду на пенсию. — Я помню, – Хёнджин усмехнулся, – у меня под чехлом до сих пор лежит напоминание. Сынмин улыбнулся той самой улыбкой, от которой когда-то подогнулись колени у Хёнджина, и он выронил стаканчик с кофе в той забегаловке, где они и познакомились, и вышел за дверь. Хёнджин подошёл к окну и посмотрел на серое небо. Ровно год назад он и подумать не мог, что всего за один день так много всего изменится. Они много пережили вместе, но теперь прежний Сынмин вернулся. Сегодня он как обычно сядет в машину, на время тренировки станет «Штормом-1», а вечером вернётся домой, скажет: «Я пришёл», и они вместе привычно поужинают, обсуждая рабочие дни и ещё что-нибудь незамысловатое. И Хёнджин всё отдал бы за эти вечера. Но пока ему этого не требовалось: шторм и сам всегда возвращался к своей бабочке.
