Butterflies And Hurricanes

      Такси остановилось у центрального входа в госпиталь. Хёнджин вышел из автомобиля чуть ли не на ходу, когда он ещё не замер полностью. Хван не услышал того, что крикнула ему вслед Марта. Автоматические двери раскрылись перед ним как-то слишком медленно, а стойка регистрации находилась очень далеко. Настолько, что кровь закипала от злости.       Хван назвал фамилию «Ким», и тут же рванул в сторону нужного коридора, даже не дослушав, в какой именно операционной лежит прямо сейчас его муж. Найдёт сам. Надо будет – заглянет в каждую. И плевать, что кто скажет.       Коридор возле операционной был залит неприятным свечением белых лампочек. Брюнет добежал туда и замер на полпути.       Они всё ещё были в той самой форме: чёрной, тактической, с нашивками и разгрузками. Но сейчас она выглядела совершенно иначе. Рукава и штаны покрыты тёмными пятнами, местами бурыми, ещё влажными. У одного из членов отряда на коленях растеклось алое пятно, видимо, он стоял на коленях в луже. У другого была кровь на предплечьях, словно он держал кого-то. Минхо стоял у стены, скрестив руки на груди, и его ладони были покрыты засохшей тёмной коркой. Он даже не пытался их оттереть. Джисон сидел на полу, привалившись спиной к стене. Его лицо было мокрым, а глаза красными. Форма на нём была самой грязной, ведь он провёл в том месте, где лежал Сынмин, больше всех. На рукавах, на груди, на коленях – везде темнели пятна. Он смотрел в одну точку и молчал. Чанбин был, кажется, единственным, чья форма была чистой. Но и на его лице были страх, усталость. Из них словно выбили все жизненные силы.       Хёнджин смотрел на них, и внутри что-то перевернулось. Они приехали сюда сразу, никто даже не подумал о том, чтобы переодеться, позаботиться о себе. И это было… удивительно. Насколько же каждый из них дорожил своим командиром.       Он медленно подошёл к стулу у стены напротив операционной и сел. Никто не произнёс ни слова. Минхо только проводил его взглядом. Джисон даже не поднял головы. Чанбин лишь незаметно кивнул. Ни у кого здесь не было сил на разговоры, да и Хван не ждал приветствия.       Время потянулось. Капало где-то в трубах, гудела лампа под потолком, медсёстры и посетители слоняли по коридорам. Хёнджин сидел, глядя на дверь операционной, и не двигался. А потом тишину разорвал голос Джисона. Он тихо, с обрывом, произнёс: — Он умрёт. Там было столько крови… я не успел… он умрёт, да? Блять… Никто не ответил. Минхо закрыл глаза. Чанбин опустил голову. — Он умрёт, – повторил Джисон громче, и голос его сорвался в истерику. – Я знаю, что умрёт. Это я во всём виноват. Я. Я должен был успеть. Я видел, как он падал. Я держал его. Я… — Заткнись.       Голос Хёнджина прозвучал негромко, но так, что Джисон замолчал на полуслове. Все в коридоре повернули головы.       Хван медленно, тяжело, с заметно еле волочащимися ногами поднялся со стула. Он обвёл взглядом отряд. Каждый был грязным, окровавленным, потерянным. Что-то в лице Хвана изменилось. Он нахмурился, будто ощущал презрение к этим людям. Его глаза загорелись холодной, командирской яростью. — Достаточно, – его голос был строгим, – слышите? Хватит. Вы спецназ. Возьмите себя в руки, а не сидите и нойте. Думаете, он бы вами гордился, что вы сидите и сопли распускаете? Хватит хоронить его заживо. Он там за жизнь борется, а вы не можете поднять задницы и пойти помыться. Джисон весь вжался в стену. Минхо выпрямил спину, а Чанбин поднял голову. — Послушайте меня, – Хёнджин шагнул вперёд, ближе к отряду, и его голос стал ниже, жёстче, – вы все, все до единого, прямо сейчас едете домой и моетесь. Переодеваетесь. Берёте еду и воду для всех. И возвращаетесь. Потому что когда он вернётся, он не должен увидеть вас такими. Вы меня поняли?       Наступила тишина. В глазах Минхо заиграло что-то новое – уважение. Обычно он никому, кроме Сынмина, не позволял командовать собой. Но в Хёнджине сейчас было столько смелости, собранности и ответственности, что хотелось подчиняться. — Вы слышали, что сказал муж командира, – сказал он негромко и отлепился от стены, – все за мной.       И они пошли. Джисон поднялся первым. Ноги его не слушались, не гнулись, но он нашёл в себе силы пойти вдоль коридоров к выходу. Чанбин пошёл следом. Остальные – молча, без единого слова. Никто не спорил и даже не пытался. Они просто развернулись и двинулись к лифту.       Хёнджин остался в коридоре один. Опустился обратно на стул, закрыл лицо руками и потёр его. Наконец позволил себе выдохнуть. Ему было несвойственно такое поведение. Он не считал себя самым важным человеком на свете просто из-за того, что был замужем за командиром отряда. Но так сильно раздражала эта их несобранность, которая давила на плечи тяжким грузом, что он просто не смог промолчать.

***

      Прошло чуть меньше часа, прежде чем в коридоре снова послышались шаги, которые направлялись как раз к операционной, где прямо сейчас был Сынмин. На этот раз они не были тяжёлыми, как стук армейских ботинок по бетонному полу. Они самыми обычными, чуть более резкими и быстрыми, чем нужно было, но обычными.       Первым вернулся Минхо. Он был в простых джинсах и тёмной футболке, с чуть влажными после душа волосами. Кровавых пятен на ладонях больше не было: в душе он постарался на славу, оттирая их, что они покраснели и стали скрипеть от чистоты. В одной руке он держал пакет с едой, а в другой – стаканчик с горячим кофе. Он подошёл к Хёнджину и молча поставил напиток рядом с ним на соседний стул. — Тебе.       Хёнджин не ответил. Он даже не пошевелился, оставшись в той же позе, что и почти час назад. Глаза его были устремлены только в одно место – на дверь операционной.       За Минхо подтянулись и остальные. Джисон, уже переодетый, но с красными и опухшими глазами, тихо сел на стул у стены и опустил голову. Чанбин появился следом со своим молодым человеком – Феликсом. Хёнджин помнил его по тем самым встречам на даче у одного из членов отряда или в баре, куда Сынмин стабильно раз в хотя бы три недели звал любимого. Обычно Феликс был ярким, общительным и громким, что Хван иногда не понимал, как они вообще сошлись с Чанбином, но не сегодня. Сегодня он был тихим, бледным и очень поникшим. Он нёс ещё один пакет с едой и, не говоря ни слова, начал раздавать всем по контейнеру: кому-то суп, кому-то, кто отказывался, просто вручал хлеб, настаивая, что нужно хотя бы немного перекусить. — Спасибо, – прошептал Джисон, когда Феликс вложил в его руки булку и бутылку воды.       Феликс только кивнул и сел рядом с Чанбином. Их пальцы переплелись, и больше они не двигались.       Коридор снова наполнился людьми, но тишина стала другой. Час назад она была невыносимой. Давила на виски, сжимала сердце и пожирала изнутри. Сейчас в каждом из них была надежда.       За дверью всё так же шла операция. Хёнджин не знал, сколько прошло времени: час, два или даже три. Он давно потерял счёт. Иногда из операционной выходила медсестра, и все поднимали на неё головы в надежде услышать что-то хорошее, но та лишь направлялась куда-то быстрым шагом и возвращалась с непонятными пакетами или приборами.       Один раз вышел анестезиолог. Он был усталым, с тёмными кругами под глазами. Минхо поднялся ему навстречу, но тот лишь покачал головой: — Ещё работаем. Состояние тяжёлое, но стабильное. Ждите.       И Хёнджин сидел и ждал. Ему ничего больше не оставалось. Марта принесла ему телефон, и он то и дело просматривал диалог с любимым, будто надеясь, что прямо сейчас он зайдёт в сеть и напишет, что это просто глупая шутка и с ним всё хорошо. — Сынмин просил тебе не говорить, – вдруг подал голос Минхо, – сказал, что расскажет сам, когда вечером вернётся домой.       Хёнджин кивнул и поджал губы. Он убрал телефон и стал снова дырявить дверь глазами. Сынмин пообещал вернуться вечером домой, значит, так и будет. Никак иначе. Сынмин никогда не нарушал обещаний.       Дверь в операционную открылась снова. На этот раз из неё вышел хирург. Он был немолодым, с глубокими морщинами вокруг рта и глазами того, который видел слишком много смертей. Он снял маску и обвёл взглядом коридор.       Хёнджин поднялся. Ноги стали дрожать сильнее, но он заставил себя встать. Минхо поднялся тоже. Чанбин и Феликс замерли. Джисон вцепился в подлокотники стула. — Есть здесь родственники Ким Сынмина? — Я его муж, – хрипло ответил Хёнджин. Хирург посмотрел на него и отвёл взгляд всего на секунду. Но этого хватило. — Мы сделали всё, что могли, – сказал он.       В коридоре стало тихо. Кажется, будто даже машины за окном перестали пересекать улицы, а все люди в больнице вдруг испарились. Джисон перестал дышать. Минхо замер настолько, что выглядел неживым. Чанбин сжал руку Феликса так, что тот поморщился, но всё же не издал ни звука.       Хёнджин стоял, глядя на хирурга, и не чувствовал ничего, кроме звенящей пустоты в центре груди. Эту фразу он слышал миллионы раз в фильмах, новостях, историях других людей. Обычно она означала конец и продолжение: «Мне очень жаль». — Кровопотеря была критической, – продолжал хирург усталым, монотонным голосом, – пуля задела бедренную артерию. Когда его доставили, он потерял больше сорока процентов крови. Мы боролись за него пять часов. И он замолчал.       Джисон всхлипнул где-то позади. Минхо опустил голову и закрыл глаза. Чанбин прижался лбом к плечу Феликса, и тот обнял его, притягивая ближе. Хёнджин ждал. Он либо не мог осознать того, что произошло, либо ждал слов, которые наконец поставят точку, всё ещё надеясь, что Сынмина удалось спасти. — У него дважды останавливалось сердце, – голос хирурга звучал глухо, – первый раз – как только его привезли. Мы запустили. Второй раз – через час. Мы запустили снова. Повисла пауза. — Последняя попытка сработала. Мы смогли его стабилизировать. Тишина.       Хёнджин слышал эти слова, но не понимал их значения. Они висели в воздухе, будто что-то нереальное, словно с ним говорили на другом языке. — Он жив, – сказал хирург и на этот раз посмотрел прямо в глаза Хёнджина, – Ваш муж жив. В груди точно что-то возродилось.       Хван не заплакал, не закричал, не упал на колени. Он просто стоял, глупо глядя на врача, и не мог вдохнуть. Воздух вдруг стал слишком плотным, и он хватал его ртом, будто рыба, которую выбросили на берег. — Он жив, – повторил Хёнджин одними губами, и это был не вопрос. Он повторял это для себя, чтобы наконец осознать. — Да, – кивнул хирург, – сейчас он в реанимации без сознания. Первые сутки критические. Организм слишком ослаблен, и мы не можем давать никаких гарантий. Но сердце бьётся, и он дышит сам. Это главное.       Хёнджин опустился обратно на стул. Ноги просто перестали его держать. Он закрыл лицо руками и замер.       Минхо, сидящий рядом, выдохнул так шумно, будто только что вышел из боя. Он провёл ладонью по лицу и только сейчас заметил, насколько у него дрожат руки. Ему даже захотелось накричать на врача за эту драматичную паузу между репликами, но он промолчал, списав всё на усталость хирурга. — А ты говорил: «Не успел», – произнёс он, не глядя на Джисона, – слышал? Он жив, идиот.       Джисон не ответил. Он сидел, уткнувшись лицом в колени, и его плечи вздрагивали. По щекам стекали слёзы облегчения.       Чанбин оторвал лоб от плеча Феликса. Их пальцы всё ещё были сплетены. Феликс потянулся и поцеловал его в висок. — Я же говорил, что он справится.       Чанбин ничего не ответил, но его плечи наконец опустились впервые за несколько часов.       Хирург ещё раз осмотрел коридор, полный членов отряда. Он не знал Сынмина и не мог знать – личности спецназовцев не афишируют, – но он понимал, что, видимо, Ким был очень хорошим человеком, раз его возвращения ждало столько людей. — У него был шанс не выжить, – добавил мужчина, – откровенно говоря, шансов на выживание было мало. Но Ваш муж, судя по всему, очень не хотел покидать этот мир. Хёнджин кивнул. — Он не хотел, – голос прозвучал тихо из-под ладоней, – он обещал вернуться домой.       Хирург ушёл, бросив последний взгляд на коридор. Хёнджин открыл лицо и посмотрел на дверь операционной. Теперь в его глазах не было отчаяния и ужаса, их вытеснила надежда. Оставалось только ждать, когда же Сынмин наконец вернётся.

***

      Хёнджина впустили только через несколько часов.       Немолодая медсестра с тёплыми глазами проводила Хёнджина по узкому больничному коридору, наполненному запахом антисептика, лекарств и чего-то металлического. Она остановилась у двери и повернулась к нему. — Он пока без сознания. После такой операции это нормально. Организм восстанавливается. Вы можете побыть с ним. Только недолго.       Хёнджин кивнул, хотя и не услышал половины слов. Его сердце билось предвкушением, пока он смотрел на дверь, за которой был Сынмин. Он вошёл.       В палате было тихо. Слышался только мерный писк монитора, отсчитывающий удары сердца. Для Хёнджина это стало самым успокаивающим звуком в жизни, который хотелось хранить в душе и не позволять ему измениться.       Сынмин лежал на кровати. Его кожа была настолько бледной, что Хвану показалось, будто он сливается с белоснежными простынями. Под носом у него была кислородная маска, запотевающая от слабого, но стабильного дыхания. На руке – капельница, от которой тянулся прозрачный провод к стойке с раствором. Хёнджин подошёл к нему медленно, почти на цыпочках, будто боялся разбудить. Стул уже стоял возле кровати, видимо, медсестра позаботилась. Он сел, не отрывая взгляда от лица мужа. Обычно Сынмин был очень серьёзным, смелым, строгим… но сейчас он превратился в такого хрупкого и уязвимого, что у Хвана подобрался к горлу ком. Но даже так он был самым сильным, ведь он и в таком состоянии продолжал бороться за жизнь. — Привет, – прошептал он, осторожно беря Сынмина за руку. Голос дрогнул, – ты обещал вернуться вечером. У тебя осталось полчаса. Я жду.       Сынмин, очевидно, не ответил. Его глаза были закрыты, а лицо неподвижным. Даже ресницы не дрожали. Только ровный писк монитора говорил о том, что он всё ещё здесь.       Хёнджин сжал его ладонь чуть крепче и замолчал. Оставалось лишь ждать. Но Хван готов ждать его хоть целую вечность. Медсестра заходила по несколько раз за час: проверяла показатели, поправляла капельницу, меняла раствор. Она бросала на Хёнджина взгляд, а тот всё сидел в той же позе. Однажды, уже под утро она тронула его за плечо: — Вам бы поспать. — Я в порядке, – ответил Хёнджин, не оборачиваясь. Она вздохнула и вышла. А он остался.       Прошли ровно сутки. За окном успело потемнеть, посветлеть, снова потемнеть. Хёнджин не считал часы. Его выгоняли из палаты – он сидел возле. Пытались выгнать из больницы – он взглянул так, что никто больше не захотел с ним ругаться. Он то и дело засыпал ненадолго и просыпался либо от шагов медсестры, либо от изменения ритма монитора. Марта разрывала его телефон сообщениями, Минхо привёз ему сменную одежду, Джисон – еду, а кто-то из отряда зарядил его смартфон. Бойцы дежурили в коридоре, сменяя друг друга. Минхо заглядывал в палату каждые несколько часов: молча стоял в дверях, смотрел на командира и уходил.       Джисон не решался зайти. Ему было стыдно. Он был убеждён: если бы он был быстрее, если бы он оттолкнул Сынмина в сторону, всего этого бы не было. Никакие слова о том, что он не виноват, не могли заглушить это чувство. Он уверен: Сынмин проснётся и настоит на его увольнении. Но что хуже: потеряет к нему всякое уважение и доверие.