Между

Ресторан «Casa de Marquina». Ближе к вечеру. Серхио приехал в ресторан за три часа до назначенного свидания с Ракель. Солнце ещё стояло высоко, но уже не такое жёсткое, как днём — золотистое, мягкое, оно заливало зал через большие окна, ложилось длинными прямоугольниками на белые скатерти. Ресторан работал — воскресенье, народу полно. Столики заняты, официанты сновали между рядами, кто-то громко смеялся за дальним столиком, кто-то заказывал десерт. На кухне кипела работа — шипели сковороды, звенела посуда, повара перекрикивались, передавая заказы. Шеф прошёл через зал, кивая знакомым гостям. Махнул рукой официанту, который хотел что-то спросить, — позже. Зашёл в свой кабинет. Снял чистую белую рубашку, которую утром отгладила Даниэла, — повесил на плечики в шкафу. Снял брюки — тоже повесил, надел рабочие джинсы. Там же в шкафу висели его кители — белые, накрахмаленные, с вышитым именем на груди. Достал один, надел, застегнул пуговицы — верхнюю, среднюю, нижнюю. Поправил воротник, проверил, не торчит ли этикетка. Вышел. «Главное — успеть. Три часа. Потом — к Ракель. У неё десерт. Она ждёт. Что она придумала? Что там за «десерт»? Не знаю. Но она сказала — только десерт. Не еда. Что-то другое. Чёрт, не думай. Сначала — еда.» Но член уже дёрнулся в предвкушении. На кухне было жарко, душно, пахло чесноком, маслом, рыбой. Су-шеф Майло стоял у своей плиты, помешивал соус в большом сотейнике — томатный, с базиликом и орегано, густой, бордовый, пузырился на медленном огне. Бросил взгляд на шефа, кивнул. Серхио кивнул в ответ — мол, всё в порядке, работайте. Подошёл к своей плите. Включил конфорку — газ зашипел, синее пламя лизнуло дно сковороды. Он хотел приготовить что-то на ужин. Не полноценное блюдо — что-то простое, но изысканное. То, что не надо есть вилкой, а можно руками. Тапас и канапе. Как для коктейльных вечеринок — только на двоих. «Не уверен, что еда вообще будет на первом месте. Но в перерывах между раундами можно и подкрепиться. А раундов, надеюсь, будет много.» Сначала тапас с кальмаром, чесноком и петрушкой. Он достал из холодильника кальмары — свежие, с утренней поставки, тушки ещё блестели, влажные, пахли морем и йодом. Положил на разделочную доску. Чеснок — зубчики крупные, жёлтые, с фиолетовыми прожилками, кожура шуршала, когда он её сдирал ногтем. Петрушка — пучок, только что вымытый под краном, капли воды на листьях, стекали на доску, смешиваясь с соком от кальмаров. Порезал чеснок — тонкими пластинами, потом поперёк, потом мелко-мелко, почти в крошку. Нож стучал по доске — тук-тук-тук, ритмично, быстро. Петрушку порубил так же мелко, зелень смешалась с чесноком, запах ударил в нос — острый, свежий. Переложил в маленькую пиалу, залил оливковым маслом — золотисто-зелёным, густым, — добавил соль из мельницы — крупные белые кристаллы, и свежемолотый чёрный перец. Перемешал ложкой. Кальмары обжарил на сковороде — масло уже шкворчало, дымилось. Выложил тушки на горячую поверхность — они зашипели, дёрнулись, начали сворачиваться. Жарил быстро, по минуте с каждой стороны — чтобы не стали резиновыми. Мясо побелело, края подрумянились, появилась золотистая корочка. Переложил на тарелку — шумовкой, чтобы стекло лишнее масло. Дальше — хлеб. Багет, свежий, с хрустящей корочкой, которая рассыпалась, когда он нарезал его зубчатым ножом. Ломти толщиной в палец, чуть меньше, не толще. Отправил на сухую сковороду — без масла, просто подрумянить. Хлеб зашипел, начал темнеть по краям. Перевернул лопаткой, когда низ стал золотистым, почти коричневым. На каждый кружок хлеба выложил по кальмару — аккуратно, чтобы не свешивался, ровно посередине. Полил чесночно-петрушечным маслом — ложкой, медленно, чтобы пропитало хлеб, стекло в трещинки, оставило масляные разводы на доске. Брызнул лимоном — из половинки, которую выжал пальцами, чувствуя, как кислота щиплет кожу на срезе. Сок капнул на кальмара, на хлеб, на доску. Посыпал крупной морской солью — кристаллы блеснули на свету, белые, прозрачные, с синими отблесками. Взял один тапас, попробовал. Хлеб хрустнул, кальмар был мягким, чуть жевательным, масло и петрушка обволакивали язык, соль и лимон взрывались на нёбе. «Хорошо. Четыре штуки. Хватит. Если будет мало — придумаем что-то ещё. Но вряд ли. Не за этим мы встречаемся.» Потом креветки-гриль. Очистил, оставил хвостики — чтобы было за что держать. Креветки были крупные, розовато-серые, с блестящей влажной кожурой. Панцирь снимался легко, с хрустом, мясо было упругим, почти прозрачным, с тёмной жилкой вдоль спинки — он удалил её кончиком ножа. Нанизал на деревянные шпажки — взял из ящика на кухне, где они лежали вперемешку с зубочистками и пластиковыми ножами для детских порций. Между креветками — кубики сыра манчего и помидоры черри. Сыр — желтовато-белый, с дырочками, крошился, когда резал, оставляя мелкие крупинки на доске. Помидоры — красные, глянцевые, с зелёными хвостиками, которые он оторвал пальцами. Нанизывал креветку, потом кубик сыра, потом помидорку, потом снова креветку. Цвета — розовый, жёлтый, красный, розовый — ярко, по-летнему. Обжарил на гриле — на сухой чугунной сковороде с полосками, ставил шпажки поперёк, чтобы остались следы. Креветки стали розовыми, почти оранжевыми, сыр чуть расплавился, оплыл, помидоры пустили сок, который зашипел на горячем металле, смешиваясь с запахом жареного и дымка. «Пальчики оближешь. Буквально.» И канапе с морским ежом. То, что она вряд ли пробовала. Дорого, редко, не в каждом ресторане подают. Он достал свежего морского ежа из холодильника — колючий шар тёмно-фиолетового цвета, с длинными подвижными иглами, которые шевелились, когда он брал его в руки. Разрезал ножницами вдоль панциря, раскрыл, как раковину. Внутри — пять оранжевых язычков, нежных, маслянистых, пахнущих йодом и морем, но не рыбой — чем-то другим, свежим, сладковатым, как утренний бриз. Маленькой ложкой аккуратно отделил язычки от стенок панциря, выложил в маленькую стеклянную пиалу, поставил на лёд. Достал маленькие тарталетки из песочного теста — хрупкие, рассыпчатые, с рифлёными краями. Выложил на доску — четыре штуки. Ложкой положил в каждую тарталетку по одному язычку морского ежа — не больше, ровно, чтобы не закрывать начинку. Сверху — капля оливкового масла, совсем чуть-чуть, и щепотка цветочной соли — крупных белых кристаллов, которые блеснули на свету. «Удивить её. Показать, что я не просто повар. Что я знаю то, чего не знают другие. Что я умею делать редкие вещи. Для неё. Только для неё.» Закончил. Упаковал всё в картонные боксы — чёрные, с логотипом ресторана, золотые буквы на крышке. Аккуратно, плотно, чтобы не рассыпалось в дороге. Сначала тапас — в один бокс, в один слой, чтобы хлеб не размяк. Сверху лист пергамента, потом шпажки с креветками — чтобы не касались крышки. Рядом, в маленьком боксе, — канапе с морским ежом, отдельно, чтобы не впитали запах. Поставил боксы в холодильник для персонала — на верхнюю полку, подальше от общих продуктов, чтобы никто случайно не взял. Рядом — бутылка белого вина, которую он прихватил из погреба. Альбариньо, сухое, с фруктовыми нотками. 2022 года, хороший год. «Всё. Еда готова.» Он убрал за собой — вымыл разделочную доску, сковороду, лопатку, нож. Губкой, с мылом, тщательно, чтобы не осталось запаха. Вытер всё полотенцем, повесил на место. Вернулся в кабинет. Закрыл дверь — щелчок замка прозвучал в тишине. Снял китель — расстегнул пуговицы, стянул с плеч, повесил в шкаф. Остался пока в рабочих джинсах и простой футболке вроде той, что в первый день знакомства забрала у него Ракель. Сел за рабочий стол. Кожаное кресло скрипнуло под его весом. Провёл рукой по лицу — по бороде, по глазам, по переносице. Очки снял, протёр стёкла краем футболки. Надел обратно. Пальцы пахли чесноком и лимоном — он потёр их о джинсы, но запах остался. «Надеюсь, это не оттолкнёт, а лишь заведёт Ракель. Чеснок — афродизиак. Точно.» Затем открыл ноутбук. Экран засветился, запросил пароль. Вбил — быстро, не глядя на клавиши. Загрузилась программа заказов. Белый фон, синие строчки, чёрные цифры. Надпись вверху: «Поставки, май». Поставщики. Рыба — сеньор Гарсия, понедельник, утро. Дорада — 20 кг, сибас — 15 кг, креветки — 5 кг, кальмары — 8 кг. Мясо — ферма «Лос-Оливос», ягнёнок — 30 кг, свиная вырезка — 10 кг, говядина для бургеров — 15 кг. Овощи — оптовая база на окраине. Помидоры — 3 ящика, огурцы — 1 ящик, перец — сладкий, красный и жёлтый, по 5 кг, лук — 2 сетки, чеснок — 3 кисти, картофель… Он вносил цифры автоматически, почти не глядя на экран. Пальцы бегали по клавишам, иногда останавливались, он смотрел в потолок, вспоминая, сколько нужно лука, потом снова печатал. Пот бежал по вискам — в кабинете было душно, кондиционер работал, но не справлялся. Он смахнул каплю тыльной стороной ладони. «А завтра встреча в отеле с Габи. Надо быть в форме. Хотя Ракель меня сегодня точно вымотает. Чёрт, а если я снова не возбужусь с Габи? Снова думать во время секса с ней о Ракель? Блять, Маркина, это подло. Слишком подло. Если завтра снова ничего не выйдет, мне придётся сделать выбор или взять паузы с Габи. Чёрт, почему нужно выбирать?» Телефон на столе завибрировал, отвлекая от мыслей. Экран засветился, вибрация заставила его подпрыгнуть на деревянной столешнице — тонкий, сухой звук, как удар костяшкой по столу. «Привет, братишка! Как вы там? Не скучаете в своей солнечной Малаге? Мы с Татьяной планируем приехать на день рождения Маркоса. Только не говори ему, это будет сюрприз.» Серхио улыбнулся. Андрес де Фонойоса. Старший брат. Пять лет как живет в Берлине. Пять жён, последняя — Татьяна, рыжая, немного безумная, с длинными пальцами, потому что пианистка, и острым языком. Ей он, кажется, ей доволен. Пока. «Андрес. Маркос обрадуется. Мы не виделись почти год. Небось он уже снял номер в отеле Miramar. Мажор, блин.» Он написал: «Жду вас с нетерпением. Целую». Отправил. Убрал телефон в ящик стола — в правый, верхний, туда, где лежали старые счета и пара запасных ручек. Вернулся к накладным. Цифры, названия, суммы. Рыба, мясо, овощи. Он вносил их механически, но мысли были уже не здесь. «Берлин. Андрес. Татьяна. Маркосу будет сюрприз. Хорошо. А сейчас — работа. Потом — вечер страсти.» Он взглянул на часы. На стене, над дверью, с тонкими чёрными стрелками и мелкими штрихами вместо цифр. Минутная стрелка ползла к семи. «Почти семь. Час. Успею. Доехать двадцать минут. Буду ровно в восемь. Как обещал.» Маркина снова уткнулся в экран. Накладные, поставки, завтрашний день. Но мысли его были уже не здесь. Они были там — в её квартире. Что за «десерт»? Что она наденет? Или не наденет? Что покажет? Он представил её улыбку — ту, краешком губ, с вызовом. Представил её руки на своём теле. Член дёрнулся, налился тяжестью. Он сжал челюсть, заставил себя смотреть в экран. Выходило хреново, в паху заметно тянуло и набухало лишь от одной мысли. С Габриэль такого никогда не было. «Скоро. Уже скоро. Узнаю. Член, сука, угомонись, скоро тебе придётся поработать.» --- Квартира Ракель. Перчель Сур. Вечер. Солнце почти село. В спальне было полутемно — единственный свет давали два источника. Один — лампа над кроватью, та самая, которую она включала, когда читала перед сном. Вторая — такая же гирлянда, подсвечивающая хромированный пилон в углу. Они горели мягким, янтарным светом, отражались от металла, дробились на сотни крошечных искр. Каждая искра дрожала, переливалась, исчезала и появлялась снова. Комната тонула в полумраке, тёплом и тягучем, как мёд. Дверь на балкон была распахнута. Вечерняя прохлада тянулась в комнату, смешиваясь с запахом моря и выхлопных газов с улицы. Сегодня не было так жарко, как вчера. Ветер шевелил белые, полупрозрачные занавески — они колыхались, как крылья бабочки, и иногда вздыхали, как живые. Небо на западе ещё хранило оранжевую полоску, но звёзды уже проступали — одна, вторая, третья. Ракель смотрела на них, щурилась, пытаясь разглядеть созвездия, но городской свет мешал. Она стояла у окна, босиком, и смотрела на город. Малага внизу постепенно зажигалась — жёлтые точки в окнах, белые линии фонарей, красные хвосты машин, которые ползли по набережной. Она слышала, как где-то далеко лаяла собака — монотонно, скучно, как будто ей надоело сидеть взаперти. Как хлопнула дверь машины — глухо, тяжёло, звук металла о металл. Как кто-то засмеялся — высоко, по-женски, звонко, и сразу стих. Ветер с моря был слабым, почти неощутимым, но иногда он залетал в распахнутую дверь балкона, шевелил занавески, и они вздыхали, как живые. Экран засветился — новое сообщение от Серхио. Она открыла, прочитала. «Еду. Надеюсь, ты готова, потому что ждал этого мгновения все выходные.» Она облизнула губы — медленно, кончиком языка, чувствуя, как пересохло во рту. Нижняя губа была сухой, шершавой. Потом провела по верхней. Усмехнулась — уголком губ, чуть заметно. Провела большим пальцем по экрану, стирая невидимую пыль. Пальцы зависли над клавиатурой. Она ничего не написала. Не ответила. Просто смотрела на экран, перечитывая строчки. Слишком личные. Слишком интимные. Уже выходящие за рамки их «никаких обязательств». Но она не заметила этого. Или не хотела замечать. Кожа горела от предвкушения — каждый миллиметр, каждая клетка. Она провела рукой по голому запястью — мурашки побежали за пальцами, и она выдохнула: тихо, шумно, одними губами. «Ждал все выходные. Конечно, ждал. Я тоже ждала. И я… блять, я уже теку. Стою у окна, смотрю на город, а между ног — горячо, влажно, пульсирует. Каждое движение напоминает — там уже все хлюпает, скоро потечёт по бедрам.» Журналистка положила телефон на подоконник. Кожа горела от предвкушения — каждый миллиметр, каждая клетка. Она выдохнула тихо, одними губами. Подошла к зеркалу — большому, в полный рост, в старинной деревянной раме, доставшейся от бабушки. На ней был короткий чёрный пеньюар из чего-то лёгкого, почти невесомого, — шёлк или что-то похожее, прохладное, приятное на ощупь. Ткань скользила по пальцам. Длина — чуть ниже середины бедра, короткий рукав. Пеньюар иногда сползал с плеч, открывая ключицы, ложбинку, начало груди. Она поправила его — чуть сдвинула, чтобы ткань легла ровнее, и затянула пояс, завязанный бантом. Когда она поднимала руку, подол задирался, открывая бёдра. Она проверила — подняла левую, потом правую. Да, видно. Так даже лучше. «Пусть видит. Пусть смотрит. Пусть теряет дар речи. Я хочу, чтобы он смотрел на меня как на последний кусок торта в кондитерской — с голодом, с отчаянием, с желанием сожрать прямо здесь, не отходя от двери. И я ему позволю. Но не сразу. Сначала — шоу. Пилон. Танец. Он должен запомнить этот вечер. Навсегда.» Она опустила взгляд на себя. Провела ладонями по бёдрам — по ткани пеньюара, по своей коже, по краю подвязок, которые чуть выглядывали из-под подола. Дотронулась до них — металл пряжек оказался холодным, гладким. Пальцы скользнули по застёжкам, щёлкнули одной, другой — просто так, чтобы проверить, как работают. Застегнула обратно. Потом задрала подол халата: трусики — тонкая полоска на бёдрах, а между ними — дырка. Прямо там, где нужно. Она провела пальцем по промежности — так, чтобы проверить, — там уже горячо, мокро. Потом ввела палец внутрь, простонала, вытащила, облизала палец. Втянула воздух, выдохнула. «Всё работает. Доступ открыт. Не надо снимать. Не надо отвлекаться. Просто войти. Или сначала пальцы. Или язык. Или всё сразу. Он может выбрать. Но выбирать буду я. Потому что сегодня — моя территория, мой пилон, мой вечер. Он — гость. А гость должен подчиняться.» Затем распахнул пеньюар полностью: бюстгальтер — две косточки на прозрачных лямках. Она снова посмотрела в зеркало на себя. Грудь приподнята, соски открыты, торчат наружу, твёрдые, напряжённые. Она провела пальцем по одному, по второму — кожа отозвалась мурашками, по телу пробежала дрожь. «Хочу, чтобы он их лизнул. Сразу. Как войдёт. Или сначала пусть посмотрит? Долго, пристально, не отрываясь. Пусть запомнит, какие они. Пусть потом, когда будет один, закроет глаза и представит — мою грудь, мои соски, мой запах. Я хочу, чтобы он думал обо мне. Даже когда мы не вместе. Даже когда он с другой. Чёрт, не надо о ней. Сейчас — только он. Только я. Только этот вечер. Интересно, он останется на всю ночь? Или уедет? Вдруг ему нужно домой? Дела, его девушка… Чёрт, снова я о ей… Неважно. Главное — сейчас он будет здесь. И я сделаю всё, чтобы он не хотел уходить. А если уйдёт — чтобы думал обо мне всю дорогу. Всю ночь. Всё завтра. А потом снова захотел вернуться. Я хочу, чтобы он возвращался. Снова и снова. Пока не надоест. Но надоест ли? Мне пока не надоело. Ему — судя по тому, как он писал «ждал все выходные», — тоже. Посмотрим.» Она запахнула пеньюар, покрутилась перед зеркалом. Подол взлетел, открывая бёдра, подвязки блеснули, трусики мелькнули чёрной полоской. Поправила пеньюар, одёрнула. «Он такого не ожидает. Думает, на мне обычное бельё. Кружево, там какое-нибудь. А тут… Это же не бельё. Это оружие. Он войдёт, увидит пеньюар, подумает — «мило». А под ним — нифига не мило. Всё открыто. Всё доступно. Соски уже твёрдые, видно даже через ткань. А когда я сниму пеньюар… Он застонет. Или выдохнет «ёб твою мать». Или вообще ничего не скажет — просто схватит меня, прижмёт к стене, начнёт целовать. И член у него будет твёрдый, пульсирующий — я почувствую через одежу. Хочу это почувствовать. Хочу, чтобы он вжался в меня, чтобы я ощутила, как ему не терпится. Но я не дам сразу. Пусть посмотрит танец. Пусть помучается. Блять, как же я хочу его член.» Стрипы — чёрные, на высокой платформе, с ремешками вокруг щиколоток — стояли у кровати. Она наденет их перед самым началом. Когда он уже будет здесь. Мурильо смотрела на них и представляла, как будет застёгивать их при нём. Сядет на край кровати, подожмёт ногу, поднимет ступню. Возьмёт стрип, наденет на носок — туда, где пальцы, — потом натянет на пятку. Потом ремешки. Один вокруг щиколотки, второй — выше, третий — на подъёме. Пряжка за пряжкой, застёжка за застёжкой. Медленно. Специально медленно. Пусть смотрит. Пусть сходит с ума. «Серхио будет стоять и смотреть. И не сможет оторваться. И член у него будет твердеть с каждым щелчком пряжки. Я хочу это видеть. Хочу смотреть на его лицо, когда он пытается сдерживаться, но уже весь горит. Пусть помучается. Пусть подождёт. Потом вознагражу.» Она подошла к пилону. Провела пальцами по холодному металлу — снизу вверх, сверху вниз, чувствуя, как гладкая поверхность скользит под пальцами. Лампочки вокруг горели мягким, тёплым светом, отражались в хромированной поверхности, дробились на тысячи осколков. Она обхватила шест рукой, чуть подтянулась, проверяя, надёжно ли закреплён. Металл даже не качнулся. Повисла на одной руке — секунда, две, три. Мышцы напряглись, пресс вздрогнул. Опустилась на пол, бесшумно. Ракель посмотрела на часы над дверью. 19:47. Она отошла к окну, снова взглянула вниз. Красные хвосты машин, жёлтые точки фонарей. За окном было почти темно — небо тёмно-синее, почти чёрное, и только у самого горизонта ещё тлела оранжевая полоска. Город ещё не полностью зажёг огни, но постепенно оживал. Где-то залаяла собака — та же, что и раньше, скучно, монотонно. Или другая — неважно. Сердце колотилось где-то в горле — тяжело, гулко, как большой колокол на старой церкви. Девушка провела рукой по волосам — распущенным, падающим на плечи, чуть вьющимся от влажности. Потёрла пальцы — они были влажными от пота. Вытерла их о пеньюар. «Спокойно, Мурильо. Не нервничай. Ты не на собеседовании. Ты пригласила мужчину на секс. Который уже не единожды тебя трахал. И ахуенно трахал, так как никто и никогда. Который сказал, что у него есть женщина, но это не помешало ему кончить тебе в рот, в киску, в рот и снова в киску. Вспоминаю и снова теку. А когда увижу его… Чёрт. Так, дыши, Ракель, дыши. Глубокий вдох. Медленный выдох. Ещё раз. Спокойно.» Она сжала бедра. В 19:50 зазвонил домофон. Журналистка вздрогнула — всем телом, от пяток до макушки. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, быстрее, как бешеное. Она быстро прошла к двери — задевая плечом косяк, потирая ушибленное место, не замечая боли. Поправила пояс пеньюара — бант немного съехал, она затянула его, завязала покрепче, дёрнула за концы, проверяя, не развяжется ли. Провела рукой по волосам ещё раз — убрала выбившуюся прядь за ухо, пальцы скользнули по мочке, по серёжке-гвоздику, маленькой золотой точке. Улыбнулась своему отражению в зеркале в прихожей. Нажала кнопку, наклонилась к переговорному устройству. Губы почти касались пластика. — Да? — Голос был хриплым, чужим. Она прочистила горло — кашель вышел резким, сухим. Серхио сказал что-то в ответ — слова не разобрать, помехи, шипение, треск динамика. — Понимайся. — Нажала на кнопку открытия двери — щелчок, жужжание домофона, металлический лязг замка внизу. Выпрямилась. Посмотрела ещё раз на себя в зеркало в прихожей — пеньюар сидел идеально, подвязки чуть видны, ноги голые, цепочка на щиколотке блеснула в тусклом свете лампы. Через три минуты шеф стоял на её пороге. В белой рубашке — свежей, с закатанными рукавами, открывающими предплечья. Рукава закатаны неровно — левый выше правого, потому что он крутил их второпях, выходя из машины, спешил, не глядел. Воротник расстёгнут на две пуговицы, видны ключицы, тёмные волоски на груди. Волосы влажные — он, наверное, умылся в ресторане перед тем, как переодеться, не успел высушить, просто провёл полотенцем и вышел. Очки в чёрной роговой оправе чуть сползли на нос — он поправил их, когда увидел её. В одной руке — два чёрных картонных бокса с золотым логотипом ресторана. В другой — бутылка белого вина. От него пахло розмарином, чесноком, оливковым маслом — так пахнет хорошая кухня, когда заходишь в дорогой ресторан, — и ещё чем-то свежим, чистым, мужским. Пахло потом — чуть-чуть, не противно, а возбуждающе. Пахло им. «Красивый. Чёрт, какой же он красивый. В этой рубашке. Но я знаю, что под ней. Я видела. Я трогала. И хочу снова. Сразу. Прямо сейчас.» Маркина смотрел на неё, не отрываясь. Сверху вниз — он был выше. Взгляд скользнул по лицу, по губам, по шее, по ключицам, по пеньюару — остановился на подвязках, которые выглядывали из-под подола, на блестящих застёжках. Потом на босые ноги, на щиколотки, на цепочку — та блеснула, когда она переступила с ноги на ногу. Потом снова на лицо, в глаза. На то, как ткань падает с плеч. На ключицы. Рот его открылся, закрылся. Он моргнул. Раз, два, три. Бутылка вина качнулась в руке — пальцы разжались, она наклонилась. И он чуть не уронил её. Ракель шагнула вперёд. Быстро, плавно, как кошка. Придержала бутылку — ладонь легла на холодное стекло, пальцы накрыли его пальцы. Забрала из его рук вместе с боксами. Пальцы их встретились — его горячие, чуть влажные, с въевшейся кухонной солью под ногтями. Её — прохладные, сухие, с длинными ногтями, покрашенными тёмно-синим лаком, с маленьким сколом на указательном — она не заметила. Запах чеснока и розмарина ударил в нос — сильнее, чем раньше, потому что он был близко, очень близко. Она почувствовала его дыхание на своей щеке — тёплое, прерывистое, частое. Он не дышал — он хватал воздух. «Дрожит. Еле заметно, но дрожит. Плечи, пальцы, даже челюсть. Не верит своим глазам. Хорошо. Очень хорошо. Я хочу, чтобы он дрожал. Чтобы сходил с ума. Чтобы забыл, где находится, кто он, как его зовут. Только я. Только этот вечер. Только эта дверь, за которой — мы.» Она улыбнулась. Краешком губ, с вызовом, с тем самым выражением, от которого у него, она знала, всё внутри переворачивалось. — Проходи. Махнула головой в сторону гостиной. Коротко, одними пальцами. Взмах получился ленивым, небрежным. Мужчина переступил порог. Туфли тихо ступили на деревянный пол — один шаг, второй. Замер посреди прихожей, смотрел на неё, не отрываясь, как загипнотизированный. Она поставила вино и коробки на тумбочку, закрыла дверь. Ладонь легла на холодную сталь, пальцы сжали ручку, потянули. Дверь закрылась с тихим, почти невесомым щелчком, но в тишине прихожей он показался оглушительным — как выстрел, как удар сердца. Она прислонилась к двери спиной, прижалась лопатками к дереву, чувствуя, как сердце колотится где-то в груди, как пульс отдаётся в висках, в пальцах, в кончиках пальцев ног. «Всё. Он здесь. В моей квартире. На моей территории. Сейчас начнётся. Я поведу его в спальню. Включу музыку. Надену стрипы. Встану у пилона. И сделаю так, чтобы он запомнил этот вечер на всю жизнь. А он запомнит. Я позабочусь. И никто никогда не узнает, что здесь было. Никогда.» Серхио стоял в двух шагах от неё. Смотрел. Не отрываясь. «Красивый. Чёрт, какой же он красивый. Смотрит на меня, как на последний кусок торта. Дрожит. Еле заметно, но дрожит. Плечи, пальцы, даже челюсть. Не верит своим глазам. Хорошо. Очень хорошо. Я хочу, чтобы он дрожал. Чтобы сходил с ума. Чтобы забыл, где находится, кто он, как его зовут. Только я. Только этот вечер. Только эта дверь, которая закрылась. Мы одни. Никто не придёт. Никто не помешает.» Мужчина сглотнул. Кадык дёрнулся. Он провёл языком по пересохшим губам. — Ты… — начал он. Голос сел. Он прочистил горло, но хрипота осталась. — Ты… «Голос пропал. Как у мальчишки. Стою, смотрю на неё, и не могу выдавить ни слова. Она в этом пеньюаре… Боже, какая же она… Не могу. Язык не поворачивается. В голове пустота. Только она. Только её глаза. Её губы. Её улыбка, от которой у меня всё внутри переворачивается.» — Ждала, — перебила она. Не дала ему договорить. Улыбнулась — той самой улыбкой, краешком губ, от которой у него внутри всё переворачивалось. — Долго ждала. Два дня. Считала часы. «Два дня. Она считала часы. Я тоже. Каждую минуту. Каждую секунду. С того самого отеля, когда она сказала «приезжай ко мне домой». Я жил этим. Дышал этим. И вот — я здесь. Стою перед ней. И не могу пошевелиться. Потому что если сделаю шаг — сорвусь. Наброшусь. Сожру её прямо в прихожей.» Она отклеилась от двери. Сделала шаг к нему — медленно, плавно, как кошка. Подол пеньюара колыхнулся, открывая бёдра, подвязки блеснули в тусклом свете. Остановилась в шаге от него. Подняла руку, провела пальцем по его рубашке — по пуговицам, сверху вниз, от воротника до пояса. Ткань была хрустящей, крахмальной, холодной под пальцами. «Слышу, как он дышит. Часто, тяжело, как после бега. Грудная клетка ходит ходуном. Пульс — на шее, под тонкой кожей, бьётся как бешеный. Он хочет меня. Я знаю. Я чувствую. Его член — я вижу, как натянулись его брюки. Он готов. Но я не дам сразу. Пусть помучается. Пусть заплатит за два дня ожидания.» Он схватил её за запястье — резко, импульсивно, не спрашивая. Пальцы сжались на тонкой кости, горячие, шершавые, с въевшейся кухонной солью под ногтями. — Ракель… — выдохнул он. — Не торопись. — Ответила Мурильо, глядя ему прямо в глаза. «Не могу больше сдерживаться. Смотреть на неё. На этот пеньюар. На эти подвязки. На её губы, которые улыбаются, дразнят, обещают. Я сейчас взорвусь. Если не прикоснусь к ней — взорвусь. Прямо здесь. Эта женщина сведёт меня с ума. С этой её улыбкой. С этими её глазами, которые смотрят на меня как на добычу. Блять, Ракель. Я хочу тебя. Сейчас. Немедленно. Схватить, прижать к стене, раздвинуть ноги и войти. И плевать, что кто-то услышит. Плевать на всё. Но она сказала «не торопись». Чёрт. Как же я ненавижу это «не торопись». Но я подчиняюсь. Потому что хочу её. Хочу, чтобы она была довольна. Хочу, чтобы этот вечер длился вечность.» Она не отдёрнула руку. Не остановила его. Просто смотрела в глаза — спокойно, уверенно, с вызовом. — Не торопись, — произнесла она ещё раз. Голос её был низким, почти шёпотом. — Мы никуда не спешим. «Мы никуда не спешим. Повторяет, как заклинание. Не торопись. А я уже весь горю. Член упирается в ширинку, пульсирует. Я хочу её. Сейчас. Но она права. Если я сорвусь сейчас — всё закончится быстро. А я не хочу быстро. Я хочу долго. Хочу наслаждаться. Хочу есть её медленно. Как обещал. Пусть будет по-её. Я подожду. Ещё немного. Смотрю на неё — и жду. Терплю. Сжимаю зубы до скрипа. Или нет. Не могу ждать.» Но он не послушал. Не мог. Серхио наклонился — резко, жадно, не спрашивая. Поцелуй был грубым, почти диким. Его губы вдавились в её, язык вторгся без приглашения. Она не сопротивлялась — наоборот, прижалась к нему, вцепилась пальцами в его рубашку, сжимая ткань у воротника. Он застонал — глухо, сдавленно, ей в рот. Его руки скользнули с её лица вниз, по шее, по плечам, сжали талию, притянули ближе. Девушка чувствовала, как его член упирается в бедро — твёрдый, пульсирующий, готовый. «Вот так. Наконец-то. Я ждала этого две минуты, которые тянулись как два часа. Его губы — горячие, влажные, настойчивые. Язык — глубоко, он берёт меня, не спрашивает, не ждёт. Хватает, сжимает, мнёт. Я хочу, чтобы он был грубым. Хочу чувствовать его силу. Хочу, чтобы он понял — я не сломаюсь. Я такая же дикая. Такая же голодная. Ещё. Сильнее. Кусай. Я хочу, чтобы утром были следы. Чтобы я смотрела в зеркало и вспоминала эту ночь. Блять, Серхио...» Она оторвалась первой. Отстранилась. Посмотрела в глаза. Улыбнулась — той улыбкой, которая обещала, но не давала. «Хватит. Не сейчас. Сначала — шоу. Я же обещала. Я хочу, чтобы он посмотрел, как я танцую. Как кручусь на пилоне. Как мои ноги обвивают шест. Как волосы летят за мной. Как свет падает на мои бёдра. И только потом — всё остальное. Он должен запомнить этот вечер. Навсегда. А если дам ему сейчас — он ничего не запомнит, кроме моего рта и своей спермы.» — Я сказала — не торопись, — повторила она, хрипло, сбивчиво. — Сначала — сюрприз. «Сюрприз. Чёрт, я уже забыл про сюрприз. Она говорила что-то про десерт. Я думал, это метафора. Или она разденется и ляжет на стол. А она ведёт меня в спальню. Что там? Что она придумала? Я не знаю. Не представляю. Но хочу узнать. Больше всего на свете.» Он смотрел на неё. Дышал тяжело. Хотел возразить — но не смог. Кивнул. «Смотрю на неё. Смотрю на эту улыбку — и таю. Как воск. Как мороженое на солнце. Я готов на всё. На любой её каприз. Хочешь танцевать — танцуй. Хочешь, чтобы я смотрел — буду смотреть. Хочешь, чтобы ждал — подожду. Сколько скажешь. Потому что потом — ты будешь моей. И я возьму своё. С лихвой. За всё ожидание. За все «не торопись». Ты пожалеешь, что дразнила меня. Но я не дам тебе пожалеть. Я сделаю так, что ты забудешь своё имя. Будешь помнить только моё. И этот вечер. И мои руки. И мой язык. И мой член. Блять, у меня уже горит в штанах. Стою здесь, смотрю на неё — и член каменный. Пульсирует. Я хочу её. Сейчас. Немедленно. Но она сказала «не торопись». Чёрт.» Ракель взяла его за руку — пальцы её были горячими, влажными. Потянула за собой. — Идём. Я покажу тебе, что приготовила. - Шеф пошёл следом, не отпуская её руки. Прошёл за ней в спальню. В спальне было полутемно — свет давали только два источника. Лампочки над кроватью, маленькие, тёплые, и гирлянда на пилоне. Металлический шест в углу мерцал, отражая сотни крошечных искр. Комната тонула в янтарном полумраке, тягучем как мёд. Воздух был тёплым, неподвижным, пахло магнолией — диффузор на тумбе работал на всю мощность, и аромат был сладковатым, чуть приторным. «Ничего себе. Шест. Настоящий. С подсветкой. Она что, танцует? Занимается? Я не знал. Она не говорила. Зачем? Хотела удивить? Я удивлён. Ахуеть как удивлён. Я стою, смотрю на пилон, и член ещё трердее. От одного вида. От того, что она сейчас будет на нём крутиться. А я буду смотреть. И хотеть. И сходить с ума. Как давно она занимается? Недели? Месяцы? Неважно. Важно — она хочет показать мне. Чтобы удивить. Чтобы я запомнил. Я запомню. Я никогда этого не забуду. Даже если ослепну.» Она подвела его к кровати. — Садись, — кивнула на край. — И смотри. - Он сел. Не отпускал её руки. Она выдернула пальцы — мягко, но настойчиво. Отошла к стрипам — чёрным, на высокой платформе, с ремешками. Села на край кровати рядом с ним, поджала ногу, подняла ступню. Взяла один стрип, надела на носок. Потом натянула на пятку. Начала застёгивать ремешки — медленно, не спеша. Пряжка за пряжкой. «Смотрит. Чувствую его взгляд. На моих пальцах, на щиколотках, на бёдрах, которые открываются, когда я сгибаю ногу. Пусть смотрит. Пусть ждёт. Пусть сходит с ума от этого предвкушения. Я хочу, чтобы он запомнил каждое моё движение. Каждый щелчок пряжки. Чтобы потом, когда будет один, закрыл глаза и представил — как я сижу рядом с ним и застёгиваю стрипы. Медленно. Специально медленно. Как сейчас.» Закончила с одной ногой. Взялась за другую. Те же движения — стрип на носок, натянуть на пятку, ремешки. Первый, второй, третий. Пряжка щёлкает. Встала. Стрипы держали её, выпрямляли спину, делали бёдра ещё круглее. Она сделала шаг. Платформа стукнула по паркету — глухо, тяжело. Чёрные лаковые носки блеснули в свете лампы. Повернулась к нему лицом. Улыбнулась. Медленно, дразня, начала расстёгивать пояс пеньюара. Бант поддался — ткань разошлась. «Сейчас. Сейчас он увидит. Всю меня. Соски уже твёрдые, я знаю. Бюстгальтер не закрывает их, он только приподнимает грудь. Трусики — с дыркой. Пальцы пролезут. Член пролезет. Он будет трахать меня, даже не снимая их. И не заметит, как вошёл. Потому что там уже мокро. Там уже всё течёт. Там уже всё ждёт. Чёрт, Серхио, смотри. Смотри, что ты получишь. Если будешь хорошо себя вести.» Пеньюар упал на пол. Чёрной лужей у ног. Она осталась в одних трусиках, бюстгальтере и подвязках. Стрипы на ногах блестели, как зеркала. Соски торчали — твёрдые, напряжённые, открытые. Дырка на промежности была видна — чёрный стеклярус блестел в свете гирлянды. Он выдохнул — резко, шумно, как будто его ударили под дых. — Блять, Ракель… — прошептал Маркина. — Ты… «Что там у неё? Чёрт, это же… Дырка. Прямо там. Я вижу. Сквозь стеклярус. Её кожу. Влажную, блестящую, готовую. Она уже течёт. Я вижу. Я чувствую запах — её запах, сладкий, терпкий, тот, от которого у меня член камнем становится за секунду. Она сделала это для меня? Чтобы трахаться, не снимая? Чтобы я мог войти в неё в любую секунду, не отвлекаясь? Блять, Ракель. Это самое сексуальное, что я видел в своей жизни. Я видел много. Но такое — впервые. Ты — первая. И единственная. Чёрт, о чем я? Не думай. Просто смотри.» Девушка взялась за пилон двумя руками. Подтянулась. Тело оторвалось от пола. Мышцы пресса напряглись. Закинула ноги на шест, обвила его бёдрами, повисла вниз головой. Волосы рассыпались по полу — светлые, блестящие, касались паркета. Серхио сидел, вцепившись пальцами в край кровати. Пальцы побелели. Он не замечал. Он смотрел. «Крутится. Вниз головой. Волосы по полу. Грудь — тяжело вздымается, соски торчат, я вижу их даже отсюда. Трусики ничего не скрывают. Она уже мокрая? Чёрт, она сейчас кончит? Или я? Я уже на грани. А она ещё даже не начала. Блять, Ракель, прекрати. Или не прекращай. Я не знаю. Просто продолжай. Я хочу смотреть на тебя вечность. Смотреть, как ты крутишься. Как твоё тело извивается. Как ты смотришь на меня сверху вниз, вниз головой, и улыбаешься. Блять, я хочу трахнуть тебя. Прямо здесь. На этом шесте. Прижать к нему спиной, войти, вбиваться, пока ты не закричишь. Но она просила не торопиться. Не торопись, Маркина. Сначала — танец. Потом — всё остальное. Ты обещал есть её медленно. Вот и ешь. Глазами. Пока — только глазами.» Она крутилась. Плавно. Медленно. Волосы летели за ней, как хвост кометы. Лампочки над шестом дробились на тысячи искр, отражались в её глазах, в блестящих пряжках подвязок, в лаковых носках стрипов. «Кручусь. Он смотрит. Не двигается. Боится подойти. Или не хочет мешать. Хороший мальчик. Жди. Я сама приду. Но сначала — ещё немного. Пусть насмотрится. Пусть запомнит каждое моё движение. Каждый изгиб. Как свет падает на мои бёдра. Как блестят подвязки. Как волосы касаются пола. Пусть сходит с ума. Я хочу, чтобы он сошёл с ума. Чтобы он никогда не забыл этот вечер. Даже когда будет с ней. Даже когда будет с другой. Пусть закрывает глаза и видит меня. Крутящуюся на пилоне. Голую. Мокрую. Готовую для него. Только для него.» Она спустилась с пилона. Медленно, плавно, как вода стекает с камня. Ноги коснулись пола. Стрипы стукнули по паркету — глухо, тяжело. Ракель стояла, тяжело дыша, грудь вздымалась, соски торчали, трусики впивались в киску, которая блестела в свете гирлянды. Она подошла к нему. Встала между его коленей. Взяла его лицо в ладони. Провела большими пальцами по скулам. Наклонилась. — Теперь — твоя очередь, — прошептала она. — Ешь меня. Медленно. Как обещал. --- Ракель стояла между его коленей. Стрипы делали её выше, бёдра — круглее, а дырка на трусиках блестела белым стеклярусом, обрамляя влажную, пульсирующую плоть, которая ждала. Она чувствовала его дыхание на своих бёдрах — горячее, прерывистое, как после бега. Его пальцы сжали её ягодицы — сильно, почти больно, но она не отстранилась. «Сейчас. Сейчас он увидит всё. Он лизнёт меня там, где я хочу. И я кончу. Кончу на его язык. А потом — он войдёт в меня. Резко. Глубоко. Как я люблю. Боже, я теку. Слышу, как он дышит — тяжело, часто, как будто боится, что это сон. Это не сон. Это реальность. И она лучше любого сна, который ты мог себе представить, шеф.» Маркина смотрел на неё снизу вверх. На её тело в полумраке спальни — грудь приподнята бюстгальтером, соски открыты, твёрдые, напряжённые; подвязки блестят металлическими застёжками; стрипы делают её ноги бесконечными. На её лицо — глаза блестят, губы приоткрыты, влажные, она дышит часто, как будто только что бежала. И он чувствовал, как внутри всё сжимается, как член пульсирует, упираясь в ткань брюк, как каждая клетка тела кричит: «Возьми её. Сейчас. Не жди. Трахни её. Прямо здесь». «Она стоит между моих ног. Я смотрю на неё снизу вверх — и не верю своим глазам. Она — богиня. Чёрный пеньюар упал, бюстгальтер — косточки и нитки, трусики с дыркой, подвязки, стрипы. Она вся — как на ладони. Как в музее. Как произведение искусства. Я хочу её. Хочу больше, чем что-либо в жизни. И она сказала — ешь меня. И я буду есть. Медленно. Смакуя. Как самое изысканное блюдо. Как то, что готовил годами. Она — лучший десерт, который я пробовал. И я буду наслаждаться каждой секундой.» Серхио поднял руки к воротнику рубашки. Пальцы дрожали — он не мог их унять, не хотел. Пусть видит, как сильно он хочет её. Пусть знает, что она делает с ним. Пусть чувствует, что для неё он готов сорвать с себя всё, оставить только кожу. Пальцы нащупали пуговицы — одну, вторую, третью. Ткань расходилась медленно, потому что пальцы не слушались, потому что он хотел смотреть на неё, а не на пуговицы. Мужчина смотрел в её глаза — блестящие, влажные, с расширенными зрачками. Он видел, как она дышит — часто, неглубоко. Как её грудь поднимается и опускается, как соски напряжены, как она слегка подаётся вперёд, когда он расстёгивает пуговицы одну за другой. Когда последняя пуговица поддалась, он стянул рубашку с плеч — резко, одним движением — и кинул её куда-то в сторону. Ткань упала на пол, в темноту, и он уже не думал о ней. Только о Ракель. «Всё. Я голый до пояса. Смотрю на неё, чувствую её взгляд на своей груди, на своём теле. И хочу, чтобы она прикоснулась ко мне. Чтобы её пальцы провели по моей коже, по моим мышцам. Чтобы она почувствовала, как сильно я хочу её. Но она медлит. И я знаю — она хочет, чтобы я ждал. И я буду ждать. Сколько скажет.» Журналистка смотрела на него. На его грудь — тёмные волоски, следы от пота на ключицах, напряжённые мышцы пресса, которые вздрагивали от каждого его вздоха. На его руки — сильные, жилистые, с въевшейся кухонной солью под ногтями. На его глаза, которые смотрели на неё с такой жадностью, с таким голодом. «Боже, какой же он красивый. Я смотрела на него тысячи раз — в кабинете, на кухне, в отеле. Но каждый раз — как в первый. Я вижу, как он хочет меня. Как его член упирается в брюки, пульсирует, готов разорвать ткань. Я чувствую это — его желание. Его голод. Но я не дам ему сразу. Сначала — я. Сначала — мой оргазм на его языке. А потом — он получит всё. Всё, что захочет. И даже больше.» Она наклонилась к нему. Её губы почти касались его губ. Серхио потянулся к ней — закрыл глаза, приоткрыл рот, готовый впустить её. Но в тот момент, когда его язык должен был встретить её, Ракель упёрлась ладонями в его плечи и толкнула. Не сильно, но настойчиво. «Не сейчас. Я хочу тебя, но сначала — я. Ты обещал есть меня медленно. Ты обещал наслаждаться. И я хочу чувствовать твой язык. На своей коже. Прямо там, где я хочу больше всего. А целоваться будем потом. Когда я уже кончу. Когда ты сделаешь то, что обещал.» Маркина не ожидал. Он откинулся на спину — кровать мягко приняла его, простыни были прохладными, шершавыми, пахли магнолией и ею. Он лежал, смотрел на неё, и не мог пошевелиться. Потому что она была сверху. «Толкнула. Уложила на спину. И забралась на меня. Я смотрю на неё снизу вверх — и она… она — богиня. Грудь, бёдра, подвязки, стрипы. Она двигается выше, и я чувствую её дыхание на своей груди. Её колени по бокам от моих бёдер. Её промежность — я чувствую тепло через ткань своих брюк. Она двигается выше. И я знаю — она хочет сесть мне на лицо. Боже, я сейчас умру. От счастья. От того, как сильно я хочу её.» Ракель двигалась медленно. Её колени скользили по его бёдрам, по животу, по груди. Она чувствовала, как его мышцы напрягаются под ней, как его дыхание сбивается, как он задерживает его, когда она проходит над его грудью, над ключицами, над шеей. И вот — она уже над его лицом. Её промежность — в нескольких сантиметрах от его губ. Она чувствует его дыхание — горячее, влажное. Чувствует, как он ждёт. «Я над ним. Моя промежность — в сантиметре от его губ. Я чувствую его дыхание — горячее, влажное. Он ждёт. Я знаю — он хочет лизнуть меня. Прямо сейчас. Прямо здесь. Но я не дам ему сразу. Я хочу, чтобы он помучился. Чтобы он чувствовал мой запах. Мой вкус. Мою влагу. И хотел. Хотел так, как никогда не хотел никого. Потому что я — лучшая. И он знает это. И я знаю. Ещё секунду — и я позволю. Ещё одну. Две. Три. А потом — он будет есть меня. Медленно. Как обещал.» Она посмотрела на него сверху вних. Шёпот был хриплым, сбивчивым, как у женщины, которая уже на грани, которая уже чувствует, что сейчас будет: — Ты обещал меня есть, — прошептала она. — Вот она я. Серхио больше не мог ждать. Его руки взметнулись вверх, сжали её ягодицы — сильно, почти до синяков, пальцы впились в кожу. Он потянул её ближе — резко, властно, не спрашивая. Ракель вскрикнула — негромко, но пронзительно, когда его руки сжали её ягодицы и притянули к лицу. Язык его вторгся в неё сразу, глубоко, жадно, без предисловий. «Я чувствую, как она влажная. Горячая. Пульсирует. Чувствую её вкус — он уже знакомый, но каждый раз — как первый. Сладкая. Солёная. Своя. Я буду есть её, пока она не кончит. Буду лизать, сосать, входить языком, пока она не забудет, как дышать. Потому что она этого хочет. Потому что я обещал. Потому что я хочу чувствовать, как она кончает на моём языке. Как дрожит. Как стонет моё имя. А потом — я войду в неё. Резко. Глубоко. Без предисловий. И она будет моей. Моей. Только моей.» Он лизал — медленно, смакуя, водя языком по клитору, по складкам, входя внутрь, выходя, снова входя. Дырка в трусиках была идеальной — она не мешала, не закрывала, не сковывала. Она просто позволяла ему делать то, что он хотел. И он делал. «Язык. Боже, его язык. Он везде. Внутри. Снаружи. На клиторе. Он сосёт, лижет, входит, выходит. Я чувствую каждое его движение. Каждое прикосновение. Каждую вибрацию его стонов. Я уже на грани. Я почти кончаю. Ещё секунда. Две. Боже, Серхио, не останавливайся. Не останавливайся. Я хочу кончить. Кончить на твой язык. Хочу чувствовать, как ты пьёшь меня. Как ты наслаждаешься мной. Я — твой десерт. Твой любимый десерт. И ты ешь меня. Медленно. Сладко. Как мне нравится это.» Девушка двигала бёдрами на его лице — медленно сначала, потом быстрее, задавая ритм. Она чувствовала, как его язык находил клитор — напряжённый, пульсирующий, мокрый, — и водил по нему круговыми движениями, то ускоряясь, то замедляясь, то надавливая всей поверхностью, то едва касаясь кончиком. Пальцы его сжимали её ягодицы, раздвигали шире, не давая закрыться. Её пальцы запутались в его волосах — дёргали, притягивали, отталкивали, не зная, чего хотят. «Она двигается на моём лице. Сначала медленно, потом быстрее, теперь уже почти без ритма. Она близко. Я чувствую. Чувствую, как её клитор пульсирует. Как она сжимается. Как её дыхание сбивается. Ещё секунда — и она кончит. Ещё секунда — и я почувствую её вкус. Самый сладкий. Самый желанный. Кончай, Ракель. Кончай для меня. Я хочу чувствовать, как ты дрожишь. Как ты стонешь. Как ты произносишь моё имя.» Она кончила. С хрипом, с его именем на губах, содрогаясь всем телом, сжимая его голову бёдрами, не давая вырваться. Её пальцы впились в его волосы, дёрнули, прижали ещё сильнее. Мурильо чувствовала, как его язык продолжает работать, не останавливаясь, продолжая лизать, пить, всасывать каждую каплю её оргазма. Спазмы проходили через всё тело — от пальцев ног до макушки. — Серхио, блять, Серхио… — шептала она, почти беззвучно, чувствуя, как последние судороги проходят через тело. «Кончила. Я чувствую. Её соки смешиваются с моей слюной. Её пульсация на моём языке. Её пальцы в моих волосах — сначала сжимают, потом расслабляются. Она стонет моё имя. Моё. Не своего парня. Моё. Это — моя победа. Но я хочу большего. Я хочу трахнуть её. Жёстко. Глубоко. Прямо сейчас. Чтобы она чувствовала меня внутри. Чтобы она знала — я здесь.» Она медленно, очень медленно, отстранилась. Её бёдра поднялись, освобождая его лицо, но он не отпускал её ягодицы — пальцы всё ещё сжимали её кожу, не давая уйти далеко. Она смотрела на него сверху вниз — растрёпанная, влажная, с блестящими от пота и удовольствия глазами, с припухшими губами. «Лежит. Смотрит на меня снизу вверх. Лицо влажное — от меня, от моей влаги, от моего оргазма. Он улыбается — той самой улыбкой, от которой у меня всё внутри переворачивается. Я чувствую, как его пальцы сжимают мои ягодицы, как он не хочет отпускать. Но я знаю — он хочет большего. Он хочет войти в меня. И я хочу. Хочу чувствовать его внутри. Хочу, чтобы он взял меня. Жёстко. Глубоко. Как в первый раз. Как в кабинете. Как на кухне. Как в отеле. Каждый раз — как первый. И каждый раз — лучше, чем предыдущий.» Серхио резко скинул её с себя — не грубо, но решительно. Одним движением он перекатился, оказался на ногах, рывком снял с себя остатки одежды — брюки упали на пол, боксеры следом. Член выпрямился, твёрдый, пульсирующий, готовый. И он набросился на неё сверху, накрыв её своим телом, войдя в неё резко, без прелюдий, до конца. «Она ещё не отошла от оргазма. Её тело чувствительное, влажное, горячее. Я вхожу в неё — и она сжимается вокруг меня, пульсирует, принимает. Я чувствую, как она вздрагивает, как её ноги обвивают мои бёдра, как её пальцы впиваются в мои плечи. Я больше не могу ждать. Я хочу её. Хочу чувствовать её. Хочу кончить в неё. Глубоко. Жёстко. Как она любит. Как никто до меня не мог. Никто не сможет. Потому что она — моя. Моя.» Журналистка захлебнулась — от неожиданности, от остроты ощущений, от того, что он вошёл так резко, так глубоко, так жадно. Её тело выгнулось дугой, пальцы впились в его плечи, оставляя красные следы. — Да… — выдохнула она. — Глубже… — И она требовала, не просила: — Ещё. Глубже. Я хочу чувствовать тебя полностью. До конца. Наполни меня. «Она требует. Не просит — требует. Хочет ещё глубже. Хочет чувствовать меня полностью. Я дам ей это. Всё, что она хочет. Я буду входить в неё, пока она не забудет, как дышать. Пока не забудет, как её зовут. Пока не останусь только я. Только мы. Только этот вечер. Только эта комната, где пахнет сексом и магнолией, где мы лежим на мокрых простынях и смотрим друг на друга, как будто это последний раз. Но это не последний. Я не позволю.» Мужчина двигался — жёстко, глубоко, безжалостно, как она любила. Кровать скрипела в такт его движениям, простыни сбились в комок под ними. Она стонала, не сдерживаясь, не пытаясь быть тише. Пальцы её впивались в его спину, оставляя полосы. Она чувствовала, как он пульсирует внутри, как его дыхание сбивается, как он приближается к грани. «Она чувствует меня. Всю мою силу. Всё моё желание. Всю мою страсть. Я вхожу в неё, и она сжимается вокруг меня, пульсирует. Я чувствую, как она близко. Ещё несколько движений — и она кончит. И я кончу. С ней. Одновременно. Как всегда. Как никогда. Боже, Ракель…»