Между

Sentir Café, центр Малаги. Час дня. Кофейня находилось в двух шагах от порта, в старом здании с толстыми каменными стенами и высокими окнами, выходящими на узкую улочку, вымощенную светлой плиткой. Внутри было прохладно — кондиционеры работали на полную, спасая от майской жары, которая стояла за стеклом. Пахло свежемолотым кофе, ванилью и выпечкой — что-то сладкое только что достали из духовки. Белые стены, светлое дерево столов, кожаные кресла бирюзового цвета, на барной стойке — баночки с зёрнами и большая кофемашина, которая шипела и пыхтела, выпуская пар. На подоконниках — маленькие горшки с суккулентами, серо-зелёные, с фиолетовыми кончиками. За окном проплывали редкие прохожие — кто-то с пакетами из супермаркета, кто-то с собакой на поводке. Солнце висело высоко, жёсткое, белое, безжалостное к теням. Тени были короткими, почти незаметными. Где-то вдалеке слышался гул порта — гудки, шум моторов, крики чаек, но здесь, за толстыми стенами, всё было приглушённым, почти домашним. Ракель и Моника сидели за столиком у окна. Журналистка откинулась на спинку, положила ногу на ногу. Сегодня на ней было лёгкое льняное платье цвета слоновой кости — свободное, с глубоким вырезом на спине и тонкими бретелями, которые норовили соскользнуть с плеч. Волосы собраны в низкий пучок, несколько прядей выбились и вились у висков от влажности. Сандалии на платформе — бежевые, почти незаметные. На правой щиколотке — тонкая золотая цепочка. Подруга сидела напротив, положив локти на стол, подперев подбородок руками. Кудри торчали во все стороны, она то и дело убирала их с лица, но они снова падали, непослушные, как овцы. Глаза блестели, щёки горели — даже через час после того, как вышла из дома. На ней была свободная серая майка с глубоким вырезом, под которой угадывалась грудь без бюстгальтера — ткань тонкая, почти прозрачная на свету, и на правой ключице виден маленький засос, который она даже не пыталась прятать. Джинсовые шорты — такие короткие, что карманы выглядывали из-под края. Пляжные шлёпанцы на толстой подошве. Ракель отпила воды, поставила стакан. Край стекла стукнул о дерево. Капелька конденсата стекла по пальцу, она слизнула её — не глядя, машинально. — Ты сегодня светишься, — заметила она. Моника усмехнулась, но не отвела взгляд. Наоборот — подалась вперёд, ближе к ней. Её кудри упали на стол, чуть не задев тарелку. — Знаешь, что такое секс пять раз за ночь? — Спросила она шёпотом. Мурильо подняла бровь. Одну. Медленно. — Даниэль? — Даниэль, — подтвердила она, и улыбка её стала шире, почти безумной. Она откинулась на спинку кресла, закинула руки за голову — майка натянулась на груди, открывая живот, полоску загорелой кожи над поясом шорт. — Он приехал вчера вечером. Остался до утра. — И? — И мы трахались везде. — Она опустила руки, взяла со стола салфетку, начала скручивать её в трубочку — слишком усердно, слишком быстро. — На кухне. На столе. Я чуть не скинула чашки, но мне было плевать. Потом в спальне — на кровати, потом стоя, у стены. — Она оторвала кусочек салфетки, скатала шарик. — Потом в душе. Мокрые, скользкие, вода течёт по моей спине, по его рукам, по нашим сплетённым ногам. Он входит в меня сзади, одной рукой держит за бедро, второй — за волосы. И стонет так, что, наверное, соседи слышали. У меня подушечки пальцев сморщились от воды, а я даже не заметила. Ракель слушала, не перебивая. Взяла стакан с водой, сделала ещё глоток. Холодно. Пузырьки защекотали нёбо. За окном прошла женщина с коляской — ребёнок спал, выставив ручку наружу, маленькие пальцы шевелились во сне. — А потом, — кудряшка понизила голос, хотя в кафе было почти пусто, только за дальним столиком сидел мужчина с ноутбуком, пил эспрессо и что-то печатал, не поднимая головы, — мы вышли на балкон. Голые. В час ночи. Перила были холодными, я прижалась к ним животом, а он встал сзади, как в Титанике. Огни города внизу — жёлтые, дрожащие, как свечи. Ветер трепал мои мокрые волосы, и я боялась, что кто-нибудь увидит. Но от этого страха ещё сильнее хотелось. Она сделала паузу, облизнула губы. Кончик языка задержался на верхней губе дольше, чем нужно. — Я кончила все пять раз, Ракель. Каждый раз — по-разному. Первый — быстро, как вспышка, когда он только вошёл в меня на кухне, и я вцепилась в край стола так, что наверное оставила следы ногтей на дереве. Второй — тягуче, долго, в душе, когда вода текла по моему лицу, смешиваясь с потом, и я не понимала, где я, кто я, был только он — внутри, полностью, без остатка. Третий — на балконе, под открытым небом, и я смотрела на звёзды, которых почти не видно из-за городской подсветки, но мне казалось, что они падают прямо на меня. Четвёртый — когда он кончил, а я ещё нет, и он опустился на колени и довёл меня языком до такого крика, что я сама испугалась. А пятый — под утро, уже в постели, полусонная, когда он вошёл в меня сзади, обнял, и мы двигались медленно-медленно, как будто не хотели, чтобы это заканчивалось. Я чувствовала каждое его дыхание на своей шее. Каждую пульсацию. И когда кончила — просто выдохнула. Без звука. Потому что не было сил даже кричать. Она выдохнула — шумно, с наслаждением, будто заново переживала каждую секунду. — И теперь я чувствую себя… нимфоманкой, — призналась она тихо. — Серьёзно. Я вышла из дома, а в голове — только секс. Хочу ещё. Прямо сейчас. Хоть с ним, хоть с кем-то другим. Ещё чуть-чуть и нападу на того толстяка с ноутбуком. — Или с Артуро, например? — усмехнулась Мурильо, вертя в пальцах свою салфетку. Моника замерла. Потом засмеялась — громко, отрывисто, запрокинув голову. Мужчина с ноутбуком поднял глаза на секунду, потом снова уставился в экран. — О, Артуро… — она покачала головой. — Ты знаешь, он после случившегося в его кабинете вообще на меня смотреть боялся. Весь оставшийся день глаза в пол, папки перекладывает, ручку крутит. Уехал раньше обычного — сказал, что дела, но я видела, как он покраснел, когда я попрощалась. — И что теперь? — Ракель взяла салфетку, начала крутить её в пальцах. — А ничего, — подруга пожала плечами. — Если наскучит или захочется острых ощущений — пересплю с ним снова. Бедному мужику жена, наверное, уже давно не даёт. Сделаю доброе дело. Знаешь, у него на столе стоит фотография — они с женой на каком-то пляже, оба улыбаются. И он сидит за этим столом и дрочит на мою задницу. Представляешь? Они засмеялись обе. В этот момент подошла официантка — молодая девушка в бежевом фартуке, с блокнотом в руке. Поставила на стол их заказ. Перед журналисткой — высокий стакан, почти полный, со льдом, который тихо потрескивал. Айс лате с апельсиновым соком — янтарно-оранжевый, непрозрачный, с мелкими пузырьками у краёв. Трубочка торчит из пены, долька апельсина прицеплена к краю стакана — ярко-оранжевая, с капельками конденсата. Рядом на деревянной доске — сэндвич с индейкой: хлеб поджарен до хруста, из-под ломтика сыра виднеется лист салата, тонкая полоска красного перца и капельки оливкового масла на доске, которые блестят в свете из окна. Перед Моникой — ванильный латте в высокой керамической чашке, с густой белой пенкой и узором в виде сердца, и панини с томатом и сыром — тёплый, расплющенный, с подгоревшими краями, из которых вытекает расплавленный сыр, оставляя жёлтые подтёки на тарелке. На тарелке же — маленький кусочек масла в индивидуальной упаковке и несколько листиков базилика для украшения. — Приятного аппетита, — улыбнулась официантка и ушла. Кудряшка взяла панини двумя руками, откусила — сыр потянулся, она оторвала его зубами, облизнулась. Крошка от хлеба упала на стол, на её майку, прилипла к ткани чуть ниже выреза. Она стряхнула её — не глядя. — Боже, как вкусно, — пробормотала она с набитым ртом. Потом проглотила, вытерла губы тыльной стороной ладони. — Ладно, хватит обо мне. Рассказывай. Как там твой секс-гигант? — Серхио, — Ракель взяла свой айс лате, сделала глоток через трубочку. Холодный, горьковатый, с кислой апельсиновой ноткой — идеальное сочетание. Она задержала напиток во рту на секунду, чувствуя, как лёд касается верхнего нёба. — Вчерашний отель был чём-то невероятным. — И? — Моника подалась вперёд, забыв про панини. Её кудри снова упали на лицо, она не поправила. — И это был ад и рай одновременно, — она улыбнулась, вспоминая. Поставила стакан на стол, провела пальцем по краю, собирая капли конденсата. Пальцы стали влажными, она вытерла их о льняную салфетку. — Я вошла в номер — он сидел на кровати, в одних джинсах, без рубашки. Волосы влажные, на плечах ещё капли воды. Я даже «здравствуй» не сказала. Просто скинула платье и опустилась перед ним на колени. Она сделала паузу, отпила ещё глоток. — Минет, все дела, потом мы выпили шампанское и понеслось! Его язык, его пальцы, потом он вошёл — и я забыла, как дышать. Его руки на моей талии, на бёдрах, на затылке. Он переворачивал меня, как куклу, и я позволяла. Я хотела, чтобы он делал со мной что захочет. И он делал. Он был везде. В моём рту, между ног, внутри. Трахал меня так, что кровать скрипела, а я вцепилась в простыни так сильно, что побелели костяшки. Четыре раза за час. Четыре, Мон. Я кончала — и тут же хотела ещё. А после — он лежал на мне тяжелый, мокрый, и я чувствовала, как его сердце колотится о мою грудь, как его дыхание сбивается, как его пальцы гладят мою спину, ещё влажную, ещё горячую. И это было… это было то, чего мне не хватало. Чего-то дикого, настоящего, без правил. Она помолчала, поправила подол платья. — А вечером — Маркос, — продолжила она, и голос её стал мягче. Она взяла сэндвич, откусила маленький кусочек, прожевала, прежде чем говорить дальше. — Мы сидели на балконе, ели роллы, пили каву. Он рассказывал про свою учёбу, жестикулировал, и я смотрела на его профиль, на то, как он улыбается — открыто, по-мальчишески, с ямочкой на щеке, на пирсинг в брови. И думала: боже, как же мне с ним спокойно. Как тепло. Когда он обнял меня, я почувствовала, как вся эта гонка внутри затихает. Его руки — нежные, тёплые, чуть шершавые от езды на байке. А потом он начал меня целовать. Медленно, так медленно, что я таяла. Сначала уголки губ, потом нижнюю губу, потом верхнюю. Его язык скользнул по моему нёбу — я выдохнула ему в рот. Он снял с меня топ — не торопясь, проводя пальцами по животу, по рёбрам, по ключицам. И вошёл. Нежно. Тягуче. Как будто у нас была вечность. Я чувствовала, как он пульсирует внутри, как его руки гладят мои бёдра, как его губы шепчут что-то в мои волосы — не слова, просто дыхание. Она сделала паузу, отпила ещё глоток. — И когда он кончил в меня, я не хотела, чтобы он выходил. Я заснула в его объятиях, чувствуя, как его дыхание согревает мой затылок, как его пальцы перебирают мои волосы. А утром мы выпили кофе на балконе. И он уехал домой. Моника слушала, не перебивая. Её панини остыл, сыр застыл, но она не замечала. Она крутила в пальцах салфетку, которая уже превратилась в тугую трубочку. — И ты будешь продолжать с обоими? — Спросила она тихо. — Да, — Ракель кивнула. Её взгляд был спокойным, без тени сомнения. — Они такие разные. Огонь и вода. Страсть и нежность. Серхио — это когда воздух заканчивается в лёгких и ты не знаешь, выживешь ли. А Маркос — когда можно выдохнуть и просто быть. Я хочу и то, и другое. Понимаешь? Я не буду отказываться ни от кого. Гастамбиде покачала головой — не осуждающе, скорее с восхищением. — А если кто-то узнает? — Серхио знает, а Маркосу знать не обязательно, — девушка пожала плечами. Она взяла сэндвич, откусила ещё. Хруст корочки разнёсся по тихому кафе. — И я не собираюсь останавливаться. Она отпила айс лате, поставила стакан на стол. Лёд тихо треснул — от тепла рук или от перепада температур. — Кстати, у нас в редакции новенький, — сказала она как бы между прочим. — Сальвадор. Спорт и туризм. — И? — Моника насторожилась. В её голосе появилась знакомая хитринка. Она отложила салфетку, положила локти на стол, подперла подбородок. — И ничего, — Ракель улыбнулась — невинно, но слишком сладко. — Пока. Он положил руку мне на спину, когда вёл по коридору. Ладонь горячая, сухая, пальцы длинные. И не убрал. И мы пили кофе в фойе — чёрный, без сахара, как я люблю. Потом я видела, как он смотрел на меня, пока я болтала с Габи. И когда она ушла, спросил, не хочу ли я как-нибудь выпить кофе с ним. Вне работы. Не сейчас, не сегодня. Просто — как-нибудь. — И ты? — Кудряшка прищурилась. — Я сказала — может быть, — журналистка облизнула губы — медленно, задумчиво. — Возможно, я попрошу его прокатить меня на его волне. Он сёрфит. Говорит, что море — это единственное место, где он чувствует себя свободным. Я хочу увидеть его там. Мокрого, в гидрокостюме, с доской под мышкой. С волосами, которые треплет ветер, и с этой его уверенной улыбкой. Она взяла сэндвич, откусила ещё, прожевала. Крошка упала на платье, она смахнула её — не глядя. — А пока — просто жду. Вечером мне ставят пилон. — Пилон? — Моника чуть не поперхнулась латте. Она поставила чашку на стол — керамика глухо стукнула о дерево, несколько капель кофе выплеснулись на блюдце. — В смысле шест? Для танцев? — Именно, — она кивнула. Взяла салфетку, промокнула губы — на белой ткани остался бледно-розовый след от блеска. — Я уже давно занимаюсь. Просто держала это при себе. Пару раз в неделю хожу на занятия. Потому что это моё. Моё тело, моя сила, моя гибкость. Я могу висеть на шесте вниз головой, держась только за ноги. Могу крутиться так, что волосы летят за мной, как хвост кометы. А теперь — хочу делиться. Показывать. Серхио увидит, что я умею. Маркос — тоже. И Сальва… если заслужит. Покажу им, как тело может говорить без слов. Как можно быть сильной, гибкой, сексуальной. Это мой танец. Моя игра. Моя власть. Подруга смотрела на неё. На её спокойное лицо, на лёгкую улыбку, на глаза, которые не знали сомнений. Покачала головой, взяла панини, откусила. Сыр давно застыл, но она не жаловалась. — Ты опасная женщина, Ракель Мурильо, — сказала она с набитым ртом. — Знаю, — ответила та. — И мне это нравится. Она сделала последний глоток айс лате. Лёд звякнул о дно стакана — пусто. Отодвинула его в сторону, провела пальцем по столу, где осталось мокрое кольцо от донышка. За окном снова проплыла чайка. Белая, с серыми крыльями. Села на карниз напротив, посмотрела в окно, будто хотела присоединиться к их разговору. Потом взлетела и скрылась за крышами. Её крик — резкий, звонкий — прокатился по улочке и затих где-то у порта. А они сидели, пили кофе, ели сэндвичи и чувствовали, как майская Малага течёт сквозь них — жаркая, медленная, полная обещаний. Каждый глоток, каждый кусок, каждое слово приближало их к чему-то новому. К страсти. К тайне. К пилону, который уже ехал по городу в грузовике — металлический шест, упакованный в чёрный чехол, лежал на заднем сиденье между двух коробок с крепежами. К Сальве, который ещё не знал, что его уже выбрали — он сейчас сидел в своей съёмной квартире на окраине, пил пиво и смотрел в потолок, не подозревая, что через несколько дней его жизнь изменится. К Маркосу, который ничего не подозревал — он был в Нерхе, на кладбище, с отцом и сестрой, смотрел на могилу матери и думал о Ракель. К Серхио, который завтра войдёт в её квартиру и увидит, как она танцует. К Габи, которая осталась в Перьяне с сыном, смотрела на дом родителей и думала о том, что её любовь, кажется, умирает — а она даже не знает, от чего. Но сегодня — просто кофе. Просто подруги. Просто разговор двух женщин, которые берут от жизни всё. И не стыдятся этого. Потому что жизнь — слишком короткая, чтобы ждать, слишком длинная, чтобы скучать, и слишком щедрая, чтобы отказывать себе в удовольствиях. --- Кладбище. Нерха. День. Дорога до Нерхи заняла чуть больше часа. Серхио вёл машину медленнее обычного — не потому, что спешил, а потому, что оттягивал неизбежное. Солнце поднялось высоко, жёсткое, белое, безжалостное к теням. За окном проплывали оливковые рощи, белые домики с плоскими крышами, редкие пальмы. Море справа блестело, как расплавленное серебро, иногда открываясь между холмами, и тут же исчезало за поворотом. Энди сидела на переднем сиденье, положив ноги на панель — отец не ругался. Не сегодня. Она смотрела в окно, водила пальцем по стеклу, рисуя невидимые узоры. На указательном пальце — облупившийся тёмно-синий лак, кусочек откололся у самого ногтя, она иногда зацепляла его зубами, отрывая ещё. Маркос сидел сзади, откинувшись на спинку, с закрытыми глазами. Не спал — просто не хотел смотреть. Дышал ровно, но пальцы на коленях иногда сжимались. В машине было жарко, его футболка чуть прилипла к спине — на ткани проступило тёмное пятно между лопатками. Рядом с ним на сиденье стояла соломенная корзина с белыми кустовыми розами. Любимые цветы Кристины. Крупные бутоны, ещё не до конца раскрывшиеся, с зелёными листьями, которые блестели. На некоторых лепестках блестели капельки воды. Розы пахли сильно — сладко, с горьковатой ноткой, запах заполнял салон. Они остановились у ворот кладбища. Маркина заглушил мотор. Тишина ударила в уши. Выключил кондиционер — и сразу воздух стал горячим, неподвижным. Где-то за воротами стрекотали цикады — сухо, монотонно, как заведённые. — Мы приехали. — Голос его сел — он прочистил горло, но хрипота осталась. Никто не ответил. Он вышел первым. Дверца хлопнула — глухо, тяжело. Открыл заднюю дверь, взял корзину. Белые розы качнулись, задели друг друга лепестками. Дочь вылезла следом. Хлопнула дверцей, поправила джинсовый комбинезон — лямка сползла с плеча, она затянула её, но она снова упала. На ногах — сандалии на толстой подошве, ремешки застёгнуты неплотно, один палец вылез наружу. Она опустила голову, посмотрела на него, сунула обратно — не глядя, механически. Маркос вышел последним. Потянулся — хрустнул позвоночником. Провёл рукой по волосам — они уже высохли за время поездки. Пирсинг в брови блеснул на солнце. Он оглядел кладбище — металлические ворота, кипарисы у стены, жёлтую траву между плитами — и опустил глаза. — Пойдём, — сказал он и взял сестру за руку. Она сжала его пальцы. Серхио пошёл следом. Корзина в руке — солома чуть шуршит. Дорожка была выложена светлой плиткой, кое-где потрескавшейся от времени. В трещинах пробилась трава — сухая, жёлтая, хрустящая под ногами. С обеих сторон — ряды могил. Одни старые — камни выцвели, имена почти стёрлись. Другие поновее — гранитные плиты, лампадки с мерцающими огоньками, живые цветы в маленьких вазах. На одной из могил лежал свежий венок — еловые ветки с красными ягодами, ещё не увядшими. Пахло сухой травой, нагретым камнем и увядшими цветами. Где-то вдалеке работала электропила — монотонно, нудно. Андреа шла впереди, сандалии тихо шлёпали по плитке — шлёп-шлёп-шлёп. Маркос не отпускал её руку. Серхио смотрел на их спины — на у комбинезон дочери, лямки которого то и дело падали с плеч, на футболку сына, облепившую спину. Ноги его были тяжёлыми. Плитка будто прилипала к подошвам кроссовок, шаги давались с трудом. «Как же тяжело идти. Каждый шаг — как через силу. Не хочу. Не могу. Но надо.» Он шёл и думал о том, как редко он сюда приезжал. Всего три раза за три с лишним года. В день похорон. Через месяц. И год назад. Сейчас — четвёртый. Он винил себя за это. За то, что не приезжал чаще. За то, что боялся. За то, что не мог заставить себя. «Я не заслуживаю здесь стоять. Её прах там, в земле под плитой с её именем. А я здесь. Живой. И ничего не могу изменить.» Последние два года их брака были тяжёлыми. Они много ругались, спорили. Маркина часто оставался ночевать на диване в ресторане или приходил домой поздно, когда Кристина уже спала. Дети не знали об этом — родители не кричали при них, не выясняли отношения. За два месяца до аварии, в которой она погибла, они приняли решение о разводе. Измен не было. Просто оба чувствовали, что брак себя исчерпал. Что они больше не видели смысла сохранять то, что разваливалось на глазах. Серхио кивнул, когда она первая сказала об этом. Не спорил. Не пытался остановить. Не сказал: «Я люблю тебя, дура. Давай попробуем ещё раз». Просто кивнул. И она ушла в спальню. Закрыла дверь. Они не разговаривали две недели. А за несколько дней до аварии он понял, что не хочет развода. Что всё ещё любит её. Что она — самое дорогое, что у него было. Он хотел сказать ей. Остановить. Попросить прощения. Но не успел. Он был в своём ресторане, когда ему позвонили и сказали, что машина жены съехала с дороги. Она погибла на месте. «Почему я не сказал тогда? Почему промолчал? Трусость. Гордость. Глупость. Теперь уже не важно. Её нет. А я остался с этим навсегда. Идиот.» Сейчас, стоя на дорожке и глядя на спины детей, он чувствовал, как вина сжимает грудь. За те годы, которые он прожил как будто не с ней. За те ссоры, которые мог остановить, но не останавливал. За то, что не успел сказать главного. «Я никогда себе этого не прощу. Никогда. Даже если проживу ещё сто лет. Даже если дети простят, когда узнают правду. Я сам себя не прощу.» Могила Кристины находилась в дальнем конце кладбища, у старой стены. Гранитная плита с выбитым именем. «Кристина Эухения Маркес Гарсия. 1981 — 2023». Девочка выпустила руку брата. Опустилась на колени — прямо на горячую плитку, не подкладывая ничего. Комбинезон подвернулся, открыв колени — с розовыми рубцами от старых ссадин. Одна ссадина была свежей — красная полоска, которую она получила вчера, споткнувшись о порог в школе. Она провела пальцами по буквам имени — по «К», по «р», по «и». Обвела цифры — 2023. — Мам, мы пришли, — произнесла она тихо. — Принесли твои любимые розы. — Она поставила корзину рядом с плитой — аккуратно, чтобы не повредить цветы. — Я скучаю, мам, — продолжила она. — Очень. Хочу, чтобы ты была здесь. Хочу рассказать тебе про школу, про подружек. Ты бы посмеялась. Папа заботится о нас. Не переживай. Маркос стоял чуть поодаль, опустив голову. Руки висели вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки. Смотрел на могилу матери. Потом сел на корточки рядом с сестрой. Положил ладонь на гранит — туда, где было имя. — Привет, мам, — прошептал он наконец. Голос его дрогнул — только на одном слоге. — Мы тут. Всё у нас нормально. Правда. Серхио тоже подошёл к могиле. Опустился на колени с другой стороны от Энди. Сначала одно колено, потом другое. Плитка обожгла через ткань джинсов. Он не обратил внимания. «Крис. Любимая… Мы здесь. Все вместе. Твой прах в земле под этой плитой. А я всё так же виноват перед тобой. Всё так же не могу себя простить. За обиды, за крики, за всю ту боль…» Он смотрел на плиту. На её имя. На даты. «Если бы я сказал тебе тогда. Если бы не кивнул. Если бы взял за руку и сказал: «Остановись. Я люблю тебя. Я не хочу развода». Может быть, ты не села бы в тот день за руль. Может быть, не поехала бы в Мотриль на ту чёртову конференцию. Может быть, была бы жива. Но я молчал. И ты ушла. Навсегда.» — Крис, — сказал он вслух. Голос его был низким, хриплым. — Я скучаю. Мы все скучаем по тебе. Ты бы гордилась своими детьми. Энди — такая же упрямая, как ты. А Маркос — такой же молчаливый, как я. Он замолчал на секунду. Провёл пальцами по гранитной плите — горячей, гладкой. — Прости меня. За всё. «Она не услышит. Никогда не услышит. А я буду повторять это снова и снова. Каждый раз, когда буду приходить сюда. Потому что больше некому.» Андреа словно почувствовав его боль, взяла отца за руку. Пальцы её были маленькими, тёплыми. Она сжала его ладонь. — Пап, она знает, — выдохнула она тихо. — Знает, что ты её любил. Что любишь до сих пор. Серхио поднял голову. Посмотрел на дочь. На её глаза — карие, как у Кристины. На её ресницы — длинные, как у Кристины. На её рот — тот же изгиб. — Надеюсь, — ответил он. «Надеюсь. Только и остаётся — надеяться. Потому что уверенности нет. И теперь никогда не будет.» Они помолчали. Все трое. У могилы. Ветер прошёл по траве. Цикады стрекотали. Где-то вдалеке всё так же работала электропила. Девочка встала первой. Отряхнула колени — на комбинезоне остались серые пятна от пыли. Поправила лямки. — Пойдёмте, — позвала она. — Тут жарко. И я уже хочу есть. Маркос поднялся. Потёр ладонь, которая лежала на камне — на коже остался мелкий серый песок. Он сдул его. Мужчина встал последним. Колени затекли — он постоял секунду. Поправил очки. Корзина осталась на плите. Он поправил её, чтобы было ровнее. Они шли обратно по той же дорожке. Энди впереди, сын за руку с ней, Серхио позади. Солнце стояло высоко, жара не думала спадать. Они вышли за ворота. Мужчина открыл машину. Дети сели. Он сел за руль, завёл мотор. — В ресторан? — Спросил он. — Да, — пропела дочка. Он вырулил с парковки. В зеркале заднего вида кладбище становилось всё меньше, пока не скрылось за поворотом. «Я вернусь. Обещаю, Крис.» --- Дом семьи Маркина. Утро. Свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы — жёлтый, настойчивый, уже не утренний, но ещё не жаркий. Солнце стояло выше, чем вчера, и тени от пальм на стенах стали короче. Где-то за окном всё так же чирикали птицы — но теперь ленивее, будто и им было жарко. Кондиционер работал на полную, гнал прохладный воздух, но в комнате всё равно чувствовалось дыхание наступающего дня — тяжёлое, майское, малагское. Серхио открыл глаза. Не от света — от будильника, который завибрировал на тумбочке, заставив телефон дребезжать о дерево. Он протянул руку, нашарил его вслепую, отключил. Экран погас. Воскресенье. Можно было не ставить. Привычка. Откинулся на подушку. Закрыл глаза. В голову полез вчерашний день. Обед в его ресторане в Нерхе. «La Sirenita». Белые скатерти, вид на море. Энди ела паэлью, ковыряла рис, искала креветки. Вилка её то и дело откладывалась в сторону — она брала ложку, зачерпывала, перебирала, находила креветку, отправляла в рот, довольно жмурилась. Маркос ел рыбу — дораду, с овощами на гриле и молодым картофелем, сбрызнутую лимоном. Запивал водой с лимоном — стакан был почти прозрачным, с тонкими дольками цитруса на дне. Серхио сидел напротив, почти не ел — смотрел на них. Дети. Его дети. Официанты бесшумно двигались между столиками, убирали тарелки, доливали воду. Просто обед. Тёплый. С ноткой грусти. Потом — пляж. Они дурачились в воде, брызгались, смеялись. Маркос поднимал сестру на плечи, она визжала, хлопала его по голове, требовала нести её глубже. Он заходил по пояс, потом по грудь, она кричала «холодно!», но не просилась обратно. Серхио стоял на берегу, смотрел на них. Очки забрызгали водой — дочь плеснула в него, смеясь. Он вытер их краем футболки, надел обратно. Потом тоже зашёл в воду. Андреа прыгнула на него, обхватила ногами за талию, закричала: «Пап, плыви!». Он поплыл. Маркос рядом. Вода вокруг них блестела, солнце дробилось на миллионы искр. Он не думал ни о ком, кроме них. О Габриэль — ни мысли. О Ракель — ни мысли. Только дети. Только Крис. Только этот день. Он открыл глаза. Посмотрел в потолок. «Хороший был день. Тяжёлый, но хороший. Энди улыбалась. Маркос смеялся. Я был с ними. Не с телефоном. Не с мыслями о работе. С ними. Настоящий. Хотя бы вчера.» Потом сел на кровати, свесил ноги. Протянул руку к тумбочке, нащупал очки — они лежали на привычном месте, рядом с телефоном. Надел. Мир стал чётким. Провёл рукой по лицу — по бороде, по влажным вискам. Потянулся. Хрустнули позвонки. «Мне нужна пробежка, почти неделю не бегал. Но не на дорожке в зале. На улице. По жаре. Чтобы выдохнуть. Чтобы не думать. Чтобы просто бежать вперёд.» Он встал, прошёл в гардеробную. Нашёл спортивные шорты — чёрные, с потёртым краем. Майку без рукавов — серую, мягкую, которая уже немного потеряла форму. Надел. Потом взял с полки плеер — старенький, забрал когда-то у Маркоса, с потёртым экраном и царапинами на корпусе. На кнопках стёрлись обозначения, но он помнил, где что. Наушники-вкладыши — маленькие, белые, проводные. Проверил, работает ли. Экран засветился — батарея почти полная. Сунул плеер в карман шорт. Спустился вниз. На кухне было светло, солнечно. Пахло кофе, тостами и чем-то сладким — Даниэла, наверное, испекла что-то к завтраку. Маркос сидел за мраморным островом, положив локти на столешницу, и жевал тост с маслом и джемом. Перед ним стояла тарелка с остатками яичницы и несколько ломтиков бекона. Вилка лежала рядом, на салфетке, чуть сдвинутой в сторону. На нём были те же шорты, что и вчера, и простая футболка с названием какой-то группы 80-х. Волосы ещё влажные после душа, чёлка упала на глаза — он сдул её, не глядя. Увидел отца, кивнул — коротко, одними глазами. И снова уткнулся в телефон, который лежал рядом с тарелкой. Домработница стояла у посудомойки, загружала тарелки. Невысокая, немного полноватая, с короткими тёмными волосами и добрым лицом. На ней был белый фартук поверх серого платья. Обернулась, улыбнулась — искренне, по домашнему. Мужчина кивнул ей, она кивнула в ответ. Ни слова. Они понимали друг друга без слов. — А где Энди? — спросил он, проходя к холодильнику за водой. — Уже на улице у бассейна, — ответила Даниэла, не оборачиваясь. Звякнули тарелки, посудомойка зажужжала, набирая воду. Он взял бутылку минералки, открутил крышку, сделал глоток. Вода была холодной, почти обжигающей горло. Поставил бутылку на стол — стекло глухо стукнуло о мрамор. Вышел через стеклянную дверь на улицу. Солнце ударило в лицо — яркое, жёсткое, заставило зажмуриться на секунду. Пахло нагретой плиткой, хлоркой от бассейна и розами — кусты у забора цвели вовсю. Андреа лежала на шезлонге у самого края воды, раскинув руки, в купальнике — ярко-голубом, с рюшами на бёдрах. Солнцезащитные очки в форме сердечек съехали набок, открывая правый глаз. Волосы разметались по подушке — влажные, с запахом кокосового масла. Она не спала — просто лежала, смотрела в небо, иногда шевелила пальцами ног, рисуя в воздухе невидимые узоры. Отец подошёл, наклонился, поцеловал её в щеку — мягко, почти невесомо. Кожа пахла солнцем и кремом — сладко, с ноткой ванили. — Не уплывай далеко, — сказал он. — Я скоро вернусь. — Не уплыву, — ответила она, не открывая глаз. Только улыбнулась — краешком губ. Он выпрямился, обошёл бассейн, прошёл через заднюю дверь, которая вела в сад. Трава была сухой, жёлтой, хрустела под подошвами. Кусты олеандра стояли в углу — розовые цветы уже отцвели, но листья ещё были зелёными. Капелька воды из шланга упала на его ногу — он не обратил внимания. Вышел на узкую улочку за домом. Вставил наушники. Включил плеер. Первая песня — старая, рок-н-рольная, с тяжёлыми гитарами и хриплым вокалом. Гитара зазвучала в левом ухе, потом в правом, потом везде сразу. Сделал глубокий вдох. И побежал. Ноги ступали по горячему асфальту. Плитка трескалась от жары, мелкие камешки отскакивали от кроссовок. Тени от пальм мелькали на периферии — длинные, чёрные, как полосы на дороге. Ветер дул в лицо, обжигал, трепал волосы, залезал под майку, охлаждал мокрую спину. Очки то и дело сползали на нос — Серхио поправлял их на бегу, большим и указательным пальцами, не сбавляя темпа. Пот стекал по вискам, по щекам, по шее, заливал глаза — он смахивал его рукой, но он снова лил. Футболка прилипла к спине, к груди, к животу. Шорты натянулись на бёдрах, резинка впилась в талию. Но он бежал. И не думал ни о чём. Или думал — но не давал мыслям задерживаться. «Вчера был отличный день. С Энди. С Маркосом. С Крис. Мы были вместе. Настоящие. Без лжи. Без секретов. Хотя бы один день. И я написал Габи… Извинился. Надеюсь, она действительно простила. Или злится, но не показывает. Уехала к родителям. С сыном. На выходные. А я… я бегу. Потому что сегодня вечером у меня снова Ракель. Она ждёт. Что она приготовила? Что-то особенное. Не еду. Себя. Не знаю, что именно. Но это интригует, и я приду. И буду с ней. Потому что хочу. Потому что не могу без неё. Потому что забываю обо всём, когда она рядом. Даже о Габи. Даже о Крис. Даже о себе. Только она. Только её тело. Только её голос. Только её «шеф», от которого у меня всё внутри переворачивается. Чёрт, член, только не сейчас.» Маркина поежился, ощущая покалывание в паху. Ракель действовала на него как виагра. Он прибавил скорость. Ноги забились быстрее. Лёгкие горели. Мысли улетучились, член расслабился. Пот заливал глаза — он смахивал его рукой, не сбавляя темпа. Очки болтались на носу, подскакивали при каждом шаге. Мир вокруг расплывался, становился мягким, нерезким — но ему и не нужно было смотреть. Только бежать. Только вперёд. Ворота дома показались через несколько минут. Он сбавил темп, перешёл на шаг. Дыхание было тяжёлым, рваным. Он пробежал несколько кругов. Хватит. «Вернулся. Теперь — душ. Завтрак. А потом все остальное, ещё нужно в ресторан заехать. Потом Ракель. Я приду. Она будет ждать. Я буду с ней. И ни о чём не буду думать. Только секс, только ее тело, её запах. И она вся.» --- Квартира Ракель. Перчель Сур. Почти весь день Ракель готовилась к свиданию с Серхио. Она проснулась рано, хотя могла спать сколько угодно — воскресенье же, выходной. Но не спалось. Сразу пошла на кухню, сварила кофе — чёрный, крепкий, без сахара. Выпила стоя у окна, глядя на город. Потом залезла в душ. Долго стояла под горячей водой, закрыв глаза, вспоминая отель. Его руки на её талии. Его шёпот: «Какая же у тебя ахуенная задница». Его член в ней. Пальцы сами скользнули между ног — она отдёрнула их, выключила воду. «Не сейчас. Вечером. Всё вечером.» Вытерлась, замотала волосы в полотенце, прошла в спальню босиком. Плитка была холодной — мурашки побежали по ногам. В углу спальни, где раньше возвышалась монстера — широкие листья, которые она поливала по воскресеньям и всё равно иногда забывала, потому что жизнь была слишком занятой для регулярного полива цветов, — теперь блестел пилон. Металлический, гладкий, холодный. Она подошла к нему, провела ладонью снизу вверх. Пальцы скользили без сопротивления. Ни шероховатостей. Ни изъянов. Идеально. Девушка ждала этого три недели. Сначала хозяйка квартиры была против — боялась, что она испортит потолок. Пришлось объяснять, что пилон крепится не только в потолок, и что следов не останется, и что она заплатит за любой ущерб, если что-то пойдёт не так. Хозяйка сдалась, но ворчала. Потом поиски: слишком тонкие, слишком толстые, не держат вес. Она ездила по городу, смотрела, щупала, проверяла. В одном месте ей сказали: «Это для любителей, вы не выдержите и минуты». Она развернулась и ушла, хлопнув дверью. В другом — «У нас есть профессиональные, но они дорогие». Она заплатила, не глядя на цену. Могла себе позволить. Потом неделя ожидания доставки. И вчера вечером его привезли. Двое молчаливых парней в чёрных футболках затащили коробку в спальню, распаковали, установили за час. Она стояла в углу, смотрела, как они сверлят, крепят, проверяют. Потом они ушли, а она осталась. Одна. С пилоном. Провела пальцами по холодному металлу, взялась, подтянулась. Ноги оторвались от пола, тело повисло. Она удержалась на одной руке, потом опустилась. Металл даже не качнулся. Надёжно. Ракель схватилась за него двумя руками, подтянулась, закинула ноги на шест, повисла вниз головой. Волосы рассыпались по полу. Кровь прилила к лицу, к ушам, к глазам. Она увидела спальню перевёрнутой — кровать вверху, люстра внизу. Задержалась так на несколько секунд, чувствуя, как напряжены мышцы пресса, как дрожат руки. Потом спустилась, выпрямилась. «Всё работает. Сегодня вечером он это увидит.» В холодильнике стояли две бутылки шампанского. Она открыла дверцу, достала одну, повертела в руках. Пузырьки поднимались к пробке, стекло было холодным, влажным. Поставила обратно. «Может и не пригодится. Главное блюдо сегодня — я. Шампанское — для тех, кто не уверен в себе. А я уверена. Я знаю, что он хочет меня. Я знаю, что он это получит. Я знаю, что он кончит. И не раз.» Потом пошла к шкафу. Открыла дверцу. На нижней полке, в чёрном пакете с надписью «Placer Prohibido» / «Запретное наслаждение», лежало то, что она купила вчера после встречи с Моникой. Не в магазине белья в центре, где продавщицы в розовых халатиках советуют «что-то понежнее», подносят к свету, спрашивают «может, примерите?». А в секс-шопе Miramor недалеко от порта, где на витрине — плётки, страпоны, кожаные маски, искусственный вагины и дилдо размером с баклажан. Где пахнет латексом и чем-то сладким, приторным — ароматизированные свечи и смазки. Продавщица — высокая брюнетка с пирсингом в носу, в обтягивающей чёрной майке, — даже бровью не повела, когда Ракель сказала: «Мне нужно что-то, чтобы трахаться, не снимая». Кивнула, вышла из подсобки, положила на прилавок чёрный пакет. «Примерка не предусмотрена. Возврату не подлежит». Ракель положила сотню на кассу. Дома она вытащила комплект. Чёрный. Трусики — совсем не трусики, а полоска ткани на бёдрах. Спереди — треугольник, который ничего не закрывает. Сзади — тонкая нитка, уходит между ягодиц. А на промежности — дырка, украшенная черным стеклярусом. Прямо там, где нужно. Пальцы и член пролезут — и сразу кожа, влажность, тепло. Не надо снимать. Не надо отвлекаться. Просто войти. «Идеально. Он сможет трахнуть меня, даже не заметив, что на мне что-то есть.» Она поднесла трусики к лицу, понюхала. Пахло альпийской свежестью — её новый кондиционер для белья. «Ночью будут пахнуть нашим сексом.» Бюстгальтер — две косточки, соединённые прозрачными лямками. Они держат грудь, приподнимают её, делают круглее. Но соски не прикрыты совсем. Торчат, открытые, для него. Шеф сможет лизнуть их, не расстёгивая. Втянуть в рот, не снимая. Она провела пальцем по своей груди, представив его губы. Соски затвердели, кожа покрылась мурашками. «Даже сейчас. Даже без него. Чёрт. Хочу, хочу, хочу.» Подвязки — тоже чёрные, широкие, с металлическими застёжками. Но чулок нет. Слишком жарко, и в них неудобно будет скользить на пилоне. Ноги должны быть гладкими, свободными. Она натянула подвязки на бёдра — резинки сжали кожу, оставили красные полосы, которые быстро исчезли. Покрутилась перед зеркалом — чёрное на белой коже, контрастно, пошло, дерзко. «Он сойдёт с ума.» Она аккуратно разложила весь арсенал на кровати — трусики справа, бюстгальтер слева, подвязки рядом. «Порядок. Буду одеваться перед его приходом.» Пеньюар висел на плечиках на дверце шкафа. Чёрный, короткий, из чего-то лёгкого, почти невесомого. С коротким рукавом, длиной чуть ниже середины бедра. Она надела его, завязала пояс. Перед зеркалом — стройная, высокая, ноги голые, из-под подола видны бёдра. Если поднять руку — видно почти всё. «Сойдёт. Для начала. А потом — сниму. Не с порога же его шокировать. А кончит, не успев зайти в квартиру.» Стрипы стояли у кровати. Чёрные, на высокой платформе, с ремешками вокруг щиколоток. Она ненавидела их. Было больно в них стоять, неудобно ходить, нельзя сделать лишний шаг. Но для номера — то, что надо. Удлиняют ноги, делают бёдра ещё круглее, заставляют мышцы напрягаться. Она смотрела на них и думала: «Надену перед самым началом. Когда он уже будет в комнате. Пусть видит, как я их застёгиваю. Пусть ждёт. Пусть сходит с ума от предвкушения.» Потом она взяла телефон. Открыла чат с Серхио. Написала: «Я жду тебя в 8. Если ты будешь голоден, захвати еду с собой, потому что у меня тебя ждёт только десерт.» Отправила. Замерла. Ждала. Ответ пришёл через несколько секунд. «Ты мой десерт, и сегодня ночью я буду есть тебя медленно.» Журналистка прочитала. Перечитала. Слова впились в неё — каждое в отдельности. «Ты мой десерт» — значит, он понял. Не спросил, что за десерт. Не спросил, почему только десерт. Просто взял. «Сегодня ночью» — значит, он планирует долго. Не на час. Может на всю ночь. «Я буду есть тебя медленно» — значит, он будет её пробовать, лизать, целовать, кусать. Не просто трахать. Есть. Смакуя. Сегодня у них нет ограничения по времени. Внизу живота потянуло — сладко, горячо, знакомо. Волна прошла от клитора до груди, заставила соски затвердеть, дыхание сбиться. Она сжала бёдра — влага уже выступила, трусики промокнут, если она сейчас не остановится. Пальцы сами потянулись к промежности, погладили через ткань джинсовых шорт — давление, тепло, ещё немного — и она кончит, прямо здесь, стоя посреди спальни. Она остановила руку. Замерла. Сделала глубокий вдох — медленно, носом. Выдохнула — ртом, шумно. «Нет. Не сейчас. Нельзя, Мурильо. Клитор беречь до вечера. Пусть будет чувствительным от его рук и языка. Пусть пульсирует от первого же прикосновения. Пусть взрывается от его языка, от его пальцев, от его члена. Всё для него. Сегодня — всё для него.» Она снова подошла к пилону. Обхватила его рукой, прижалась грудью к холодному металлу. Закрыла глаза. «Скоро. Через несколько часов. Он войдёт в эту дверь. Увидит меня в чёрном пеньюаре. Захочет — но я не дам сразу. Подождёт. Посмотрит, как я танцую. Как кручусь вниз головой. Как мои ноги обвивают шест. Как волосы летят за мной, как хвост кометы. А потом — слезу. Подойду к нему. Расстегну его рубашку, пуговицу за пуговицей. И всё начнётся. И он будет есть меня медленно. Всю ночь. Как обещал.» Ракель хищно улыбнулась своему отражению в тёмном экране телефона. Поставила его на зарядку. Прошла на кухню, налила стакан воды, выпила. Поставила стакан на столешницу, посмотрела на часы над дверью. Почти три. Осталось пять часов. Пять долгих часов ожидания, когда каждый час будет тянуться как резина, когда каждая минута будет напоминать о том, что скоро — он. И она выдержит. Не будет мастурбировать. Не сорвётся. Дождётся. «Я готова.»