Осколки памяти

У человека перед ним не было лица. На месте глаз, носа и рта была абсолютно гладкая, бледная кожа, туго натянутая на череп. Ни единой морщинки, ни одной тени — ровное, пугающее полотно. Изуку вжался в кресло, хватая ртом воздух, который внезапно стал густым, как кисель. Безликий «врач» подался вперед. Его руки, одетые в белые перчатки, начали быстро двигаться. Это не был сурдоперевод или обычные жесты. Пальцы переплетались в сложные, ломаные фигуры, описывая в воздухе круги и острые углы. Изуку старался не смотреть назад, на закрытую дверь кабинета. Ему казалось, что если он обернется, то увидит, как гладкая, безликая маска доктора прижимается к мутному стеклу изнутри. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, а ладони стали липкими от холодного пота. — Мне нужно выйти... — выдавил он из себя, обращаясь к пустоте на месте лица «врача», и, не дожидаясь ответа, почти выбежал в коридор. Стоило ему повернуть налево, как он увидел две знакомые фигуры. Кацуки и Шото вскочили со скамейки одновременно, будто их подбросило пружиной. — Что там? Тебя проверили? — быстро спросил Шото, сканируя взглядом лицо друга. Его гетерохромные глаза сузились: он явно видел, что Изуку не в себе. — Эй... — Кацуки подошел вплотную, почти нарушая личное пространство, и грубо, но на удивление осторожно схватил Изуку за плечо. — Ты почему такой бледный, задрот? Результат плохой или что? Говори как есть! Изуку заставил себя вдохнуть поглубже. «Спокойно, Изуку. Если ты расскажешь про безликого монстра, тебя запрут в психиатрическое отделение, и ты больше никогда не увидишь их лица. Настоящие лица». — Нет... всё хорошо, — Изуку выдавил слабую улыбку, которая получилась больше похожей на гримасу боли. — Просто голова закружилась. Доктор сказал, что такое бывает после травмы, побочный эффект восстановления. Просто сказали не сильно нервничать и побольше отдыхать. — И всё? — Шото нахмурился, скрестив руки на груди. В его голове не укладывалось, что после таких симптомов врач просто отпустил пациента с советом «не нервничать». — Странно всё это... Ладно, тогда в общагу? Ребята ждут, обещали приготовить что-то к нашему возвращению. — Давайте прогуляемся... — быстро перебил его Изуку, почти умоляюще глядя на друзей. — Пожалуйста. Я хочу подышать свежим воздухом. Здесь... здесь слишком пахнет больницей. Кацуки нахмурился, изучая Изуку. Он чувствовал, что тот врет, причем врет паршиво, но сейчас давить на него казалось опасным — Изуку выглядел так, будто рассыплется от одного громкого звука. — И куда ты хочешь, горе луковое? — буркнул Кацуки, ослабляя хватку на плече, но не убирая руку совсем. — В центральный парк? Или потащишь нас в какой-нибудь магазин с мерчем Всемогущего, чтобы окончательно добить свои мозги? Изуку сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. Ему нужно было пространство. Открытое небо, где нет стен, за которыми могут прятаться безликие тени. — Давайте к мосту через реку, — тихо предложил он. — Там, где мы тренировались. Хочу просто посмотреть на воду. — Ладно. Пошли, — Кацуки подозрительно прищурился, но спорить не стал. Они шли молча. Шото шел слева, Бакуго справа, оберегая его, как конвой. Изуку смотрел под ноги, стараясь не заглядывать в лица прохожим — он смертельно боялся снова увидеть ту гладкую кожу вместо глаз. Когда они вышли на высокий мост, дунул резкий, холодный ветер. Река внизу шумела, разбиваясь о бетонные опоры. Изуку подошел к перилам и глубоко вдохнул. На мгновение ему стало легче. Воспользовавшись моментом, Кацуки резко повернулся к Шото. Его взгляд, как обычно, не обещал ничего доброго, а в голосе сквозило привычное нетерпение. — Половинчатый, сходи за напитками. Я тебе потом скину, — бросил он, кивнув в сторону города. Шото на мгновение задержал на Кацуки пристальный, изучающий взгляд. Его интуиция отчетливо подсказывала, что Бакуго просто ищет повод остаться с Изуку наедине, подальше от лишних ушей. — Ладно. Возьму что-нибудь холодное, — ровно отозвался Тодороки и, развернувшись, зашагал в сторону видневшихся вдали городских кварталов. На мосту воцарилась непривычная, почти звенящая тишина. Ветер трепал полы форменных пиджаков, а внизу, глубоко под бетонными опорами, глухо и монотонно рокотала река. Кацуки стоял неподвижно, засунув руки в карманы брюк и не сводя глаз с затылка Изуку, который всё еще судорожно сжимал холодные перила, всматриваясь в мутный поток воды. — Изуку, повернись, — негромко, почти без привычного рычания и вызова, произнес Кацуки. Тот вздрогнул. Он медленно развернулся, неохотно отпуская металлическое ограждение. Его лицо всё еще оставалось мертвенно-бледным, а в расширенных зрачках застыло отражение того самого безликого кошмара, который он только что видел в кабинете врача. Они стояли друг против друга. Между ними было всего пара шагов, мост и годы невысказанных слов. Кацуки смотрел прямо в глаза Изуку, пытаясь за внешней оболочкой шока найти того самого упрямого гика, который всегда бесил его своей неубиваемой надеждой. — Говори мне правду, — голос Кацуки прозвучал непривычно глухо, почти хрипло. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Изуку. — С тобой точно всё в порядке? Тот сглотнул, чувствуя, как сердце совершает кульбит. Образ безликого врача всё еще стоял перед глазами, но здесь, рядом с Кацуки, он казался чем-то далеким и нереальным. — Да, нормально, — выдохнул он, заставляя себя поднять взгляд. — Просто небольшие глюки, Кацуки. Всё пройдет. — Если я узнаю, что ты мне соврал, — Бакуго сузил глаза, и в их алых глубинах мелькнуло предостережение, — не жди пощады, Изуку. Понял? Изуку слабо, почти болезненно улыбнулся. Ложь жгла горло, но правда сейчас казалась слишком тяжелой ношей, которой он не хотел делиться. По крайней мере, не сейчас. Мир вокруг них внезапно затих. Шум проезжающих машин, отдаленные гудки и рокот реки внизу слились в монотонный белый шум, оставляя их вдвоем в этом странном вакууме. Расстояние между ними сократилось до критического. Изуку, ведомый каким-то необъяснимым порывом — возможно, страхом, что этот момент может стать последним, — подался вперед. Он мягко обвил шею Кацуки руками и коснулся его губ своими. Блондин застыл, словно пораженный разрядом тока. Весь его гнев, вся подозрительность мгновенно испарились, уступая место полнейшему оцепенению. Изуку отстранился так же внезапно, как и начал. Он медленно опустил руки и отошел на пару шагов назад, возвращаясь к перилам и скрещивая на них руки, не смея обернуться. Тишина на мосту стала оглушительной. Кацуки молчал, чувствуя, как жар приливает к лицу, а кончики ушей начинают пылать. — Знаешь... — начал Изуку, глядя на темную воду внизу. — Хоть я и потерял память, я всё равно влюбился в тебя снова. Недавно во вспышках воспоминаний я увидел, что думал о тебе раньше. Что чувствовал, когда ты был рядом... И я думаю, что сейчас — именно тот самый момент. — Придурок, — выдохнул Кацуки, наконец обретая дар речи. Он смотрел в затылок Изуку, и в этом взгляде было столько невысказанной боли и нежности, сколько он никогда не позволил бы себе в обычный день. — Ты хоть понимаешь, что творишь?.. — Да... прости, — Изуку грустно усмехнулся, плечи его чуть дрогнули. — Не хотел больше томить и тянуть. Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю... — Изуку... — Кацуки сделал шаг к нему, его рука потянулась вперед, чтобы коснуться плеча Мидории. Он не успел договорить. Под подошвой Изуку раздался резкий, сухой хруст. Бетон, подточенный временем и недавним ударом ремонтной балки, не выдержал. Звук разрушающегося бетона перекрыл рокот реки. Это был не просто хруст — мост содрогнулся от глухого, утробного стона металла. Секунда растянулась, превращаясь в бесконечность. Изуку почувствовал, как опора под ногами мгновенно исчезла. Его тело качнулось назад, в пустоту. Перила, за которые он держался, вырвало с корнем вместе с массивным куском плиты. — ИЗУКУ! — истошный, срывающийся крик Кацуки ударил в уши. Бакуго рванулся вперед с такой силой, что подошвы его ботинок оставили черные следы на асфальте. Он выбросил руку, его пальцы в отчаянном рывке почти коснулись ткани одежды Изуку. Еще миллиметр — и он бы схватил его, вытянул, спас. Но бетонная крошка и пыль ослепили его всего на мгновение. Этого мгновения хватило. Изуку падал молча. Его взгляд, полный странного, почти потустороннего спокойствия, в последний раз встретился с расширенными от ужаса алыми глазами Кацуки. В этом взгляде не было страха смерти — только немая просьба о прощении за то, что уходит так рано. Огромный пролет моста с грохотом обрушился в ледяную воду. Всплеск был таким мощным, что волна ударила в уцелевшие опоры. Кацуки рухнул на колени у самого края обрыва, его пальцы судорожно впились в неровный, острый край бетона, сдирая кожу до крови. — Нет... нет, нет, нет! — хрипел он, не видя ничего из-за пелены пыли и внезапно хлынувших слез. — ИЗУКУ! ВСПЛЫВАЙ, ТЫ, ЧЕРТОВ ПРИДУРОК! ЭТО НЕ СМЕШНО! ВЫЛЕЗАЙ! Но река внизу была неумолима. Темная, бурлящая вода поглотила и обломки, и зеленое пятно формы, и того, кто только что признался ему в любви. Поток был слишком сильным, а арматура, упавшая вместе с Изуку, не оставляла шансов на спасение. Кацуки замер, глядя в бездну. Его губы всё еще горели от того самого поцелуя, а в ушах эхом бились последние слова Изуку: «Ты знаешь, как я люблю тебя...» В этот момент на мост, тяжело дыша, выбежал Шото с пакетом в руках. Он замер в десяти метрах, глядя на зияющую дыру там, где только что стоял его лучший друг. Пакет выпал из ослабевших пальцев, и банки с напитками с глухим звоном покатились по асфальту. — Где... где он? — прошептал Шото, хотя ответ был очевиден. Кацуки не ответил. Он лишь сильнее сжал кулаки, и над мостом разнесся его дикий, полный нечеловеческой боли крик, который утонул в равнодушном шуме воды. Мир Кацуки раскололся на тысячи острых осколков. Звук обрушившегося пролета всё еще звенел в ушах, перекрывая реальность. Он шатался, хватаясь за воздух, словно пытаясь нащупать край одежды Изуку, который ускользнул от него мгновение назад. — Это сон... Это просто еще один чертов глюк, — хрипел он, сдирая ногти о бетон. — Эй, Изуку! Вылезай! Я же сказал — не жди пощады! Вылезай, слышишь?! Шото в два прыжка преодолел расстояние и мертвой хваткой вцепился в плечи блондина. Он понимал: если сейчас не удержать Кацуки, тот прыгнет следом в бушующий поток, и тогда спасать будет некого. — Пусти! — взревел Кацуки, извиваясь и пытаясь вырваться. Его удары приходились по рукам и груди Шото, но тот не разжимал пальцев, хотя из его собственных глаз, вопреки обычному ледяному спокойствию, уже катились бесконечные слезы. Шото дрожащими руками набрал номер экстренной службы. Каждая секунда ожидания казалась вечностью. Пока скорая мчалась по забитым улицам, Тодороки лихорадочно плескал ледяной водой из купленных бутылок в лицо Кацуки, пытаясь привести его в чувство, но тот лишь ревел, срывая голос, и рвался вниз, к реке. — Он там! Он не умеет плавать в такой воде! Пусти меня, Половинчатый! — крик перешел в нечеловеческий вой. Наплыв эмоций и запредельный уровень стресса сделали то, чего не могли сделать враги: организм Кацуки просто «выключился». Он обмяк на руках у Шото, провалившись в глубокий, тяжелый обморок. Тодороки так и остался сидеть на грязном асфальте, прижимая к себе бессознательного друга и глядя в пустоту, пока сирены скорой помощи не заполнили всё пространство вокруг. Врачи быстро погрузили Кацуки на носилки, а следом за ними на мост высыпала полиция. Желтые ленты перекрыли проезд. Спасатели, спустившиеся к воде, работали быстро и молчаливо. Шото видел всё это как в тумане. Он видел, как из воды достали нечто тяжелое и неподвижное. Видел, как полицейские в перчатках что-то быстро записывали в свои планшеты, стараясь не смотреть на лицо того, кто еще утром улыбался друзьям. Самым страшным стал момент, когда один из офицеров развернул плотное белое полотно. Оно медленно опустилось, накрывая кудри, которые всегда пахли солнцем, и скрывая от мира того, кто так и не успел прожить свою любовь.

***

Темнота не отступала. Она липла к векам, пахла едким медицинским спиртом и давила на уши монотонным писком аппаратов. Кацуки рванул на себя одеяло реальности, заставляя глаза открыться. Белый потолок. Ослепительный, стерильный, чужой. Тело отозвалось тянущей болью — бинты стягивали грудную клетку и руки, ограничивая движения. Но в голове набатом била только одна мысль, вытесняя шок от пробуждения: «Где он?» Игнорируя крики матери и онемение в ногах, Кацуки сорвал с руки иглу капельницы. Прозрачная жидкость брызнула на кафель, но он уже был в коридоре. Мир шатался, стены плыли, но он бежал, ориентируясь на запах горя и тишину, которая всегда окружала палату Изуку. Дверь распахнулась с оглушительным грохотом. — Изуку!.. Слово застряло в горле. Кровать была заправлена — идеально ровно, пугающе пусто. У окна, сгорбившись, сидела Инко. Она не обернулась. Ее плечи мелко дрожали, а пальцы судорожно сжимали белую простыню, словно пытаясь удержать в ней остатки тепла. Ее рыдания, тихие и надрывные, ударили Кацуки в грудь сильнее любого взрыва. Он не смог подойти. Не смог заговорить. Развернувшись на пятках, Бакуго бросился прочь, едва не сбив с ног медсестру. Он хватал за лацканы халатов каждого встречного, пока не вцепился в мужчину с усталыми глазами — лечащего врача Мидории. — ГДЕ ИЗУКУ?! ГДЕ ЭТОТ ЧЕРТОВ МИДОРИЯ?! — прохрипел он, едва не переходя на крик. — Кацуки Бакуго? Вам нужно лечь! — врач попытался перехватить его руки. — Вам нельзя делать резкие движения, швы разойдутся! Помогите кто-нибудь! Двое санитаров подоспели вовремя. Кацуки сопротивлялся, рычал, вырывался с силой раненого зверя, но истощенное долгой неподвижностью тело предало его. Его буквально затащили обратно в палату и силой усадили на кровать. Вокруг воцарилась тяжелая, липкая тишина. Родители Кацуки сидели рядом; Мицуки закрывала лицо руками, ее плечи вздрагивали. Врач тяжело вздохнул, глядя на Бакуго сверху вниз, и в этом взгляде не было профессиональной холодности — только глубокая печаль. — Бакуго, послушай меня внимательно, — начал врач, присаживаясь на край стула. — Мы не собирались скрывать это от тебя, просто ждали, когда сознание прояснится. Возможно, сейчас это звучит как бред, но… ты видел сон? Долгий, пугающе реалистичный сон, который казался тебе жизнью? Кацуки замер. В голове пронеслись образы: академия, тренировки, те посиделки, игры, мост. Все те мелочи, из которых складывались их последние месяцы. — Какой еще, к черту, сон? — голос Бакуго дрогнул. — Что вы несете… — Ты был в коме. В очень долгой коме после того происшествия, — врач сделал паузу, подбирая слова. — Изуку тоже. Но случилось то, чего мы не могли предвидеть. Пока вы оба были без сознания, кто-то проник в госпиталь. Неизвестный использовал на вас причуду, которая объединила ваши сознания. Она создала общую ментальную проекцию — один сон на двоих. Мы до сих пор ищем того, кто это сделал. Кацуки чувствовал, как внутри всё леденеет. — Что… что «но»? Вы сказали «Изуку тоже, но»… Врач отвел взгляд в сторону, и этот жест стал для Бакуго смертным приговором. — Но из этого сна вернулся только ты один, Кацуки. Лицо Кацуки побледнело, приобретая землистый, мертвенный оттенок. Слова врача падали на него, как тяжелые надгробные плиты, одна за другой, лишая возможности дышать. — Его тело не выдержало, Бакуго, — тихо продолжал врач, и в его голосе слышалась бесконечная усталость. — Это случилось в ту же ночь, когда на вас использовали причуду. Физическая оболочка Мидории сдалась почти сразу, но его сознание… оно словно зацепилось за твое. Тот мир, в котором вы были вместе всё это время — это была проекция, созданная его разумом. Реальность, но хрупкая, лишенная опоры. Кацуки мотнул головой, чувствуя, как в ушах начинает звенеть. Память подбрасывала обрывки: улыбку Изуку, тепло его руки, когда они поцеловались. Это не могло быть просто галлюцинацией. Не могло. — Вы врете… — прохрипел он, вцепляясь пальцами в простыни так, что ткань затрещала. — Если он… если его нет, почему в палате до сих пор сидит тётя Инко? Зачем ей сидеть в пустой палате?! Врач на мгновение прикрыл глаза, не в силах выносить этот полный безумной надежды взгляд. — Она не может отпустить, Кацуки. Она приходит туда каждый день, приносит его вещи, сидит на том самом стуле и ждет… Мы не можем сказать ей «нет». Это слишком тяжелая потеря. Она верит, что если будет там, он вернется. Но возвращаться некуда. — Какого хрена… — голос Бакуго сорвался на крик, переходящий в хрип. — Он умер? И там, и здесь? Что вообще происходит?! Мы же говорили с ним! Он был живым! Он был… — Это значит, что его сознание отключилось окончательно, — отрезал врач, и этот тон был подобен удару скальпеля. — Просто во сне, в той реальности, которую вы делили, это произошло позже. Ты проснулся, потому что связь разорвалась. Его больше нет, Бакуго. Ни в одном из миров. В палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь захлебывающимся плачем Мицуки. Кацуки сидел неподвижно, глядя в одну точку. Внутри него что-то с грохотом рушилось. Всё то время, что он считал жизнью, было лишь предсмертным эхом чужого разума, который до последнего держал его за руку, не давая кануть в небытие вслед за собой. Не было никакого поцелуя, близостей и признания. Был только холодный камень на кладбище и три месяца пустоты.