Гравитация ненависти

День 1. Падение Сознание возвращалось к Альберту Вескеру толчками, как запуск древнего генератора. Сначала был только запах — мокрая земля, озон после недавней грозы, что-то ещё, острое и металлическое. Кровь. Много крови. Он открыл глаза. Мир перед ним состоял из серых разводов туч и крошева битого стекла, усыпавшего высокую траву на дне оврага. Где-то высоко над ним чернела рваная дыра в стене особняка Спенсера — след их вылета. Высота была убийственной для любого живого существа. Для любого, кроме него. В теле поселилась тупая, знакомая боль регенерации — его организм уже штопал разорванные связки и сращивал треснувшие рёбра с методичностью бездушной машины. Каждое повреждение оценивалось, каталогизировалось и устранялось в порядке приоритета. Лёгкое, пробитое осколком ребра, уже схлопнулось и зарастало новой тканью. Разрыв селезёнки купирован. Позвоночник — компрессионный ушиб трёх позвонков — восстанавливался медленнее, но уверенно. А потом он ощутил вес. Тяжёлый, горячий, влажный. Вес другого тела. Она лежала поперёк его груди, уткнувшись светлыми волосами, слипшимися от крови, в его правое плечо. Левая рука была вывернута под неестественным углом, и сквозь разорванный рукав куртки белел осколок лучевой кости. Джилл Валентайн. Вескер замер, анализируя. Его фотографическая память услужливо отмотала последние секунды перед падением: вот он стоит над поверженным Крисом Редфилдом, вот он уже готов нанести смертельный удар, и вот — удар в спину. Нет, не удар. Толчок. Она бросилась на него сзади, обхватив руками, и инерция понесла их обоих к окну. Он помнил выражение её лица в ту секунду. Там не было страха. Только холодная, просчитанная решимость. Она знала, что делает. Знала, что погибнет. И всё равно прыгнула. Ради Криса. Вескер поморщился — не от физической боли, а от абсурдности ситуации. Столько лет планирования, превосходство над человеческим родом, сила бога — и вот он лежит в грязи под телом полумёртвой женщины, которая дышит так тихо, словно каждый вдох даётся ей ценой переломанных рёбер. Он мог бы просто сбросить её. Одно резкое движение — и она скатилась бы в канаву истекать кровью, пока он вернётся в особняк и прикончит Криса Редфилда. Логичный, эффективный выбор. Максимальная выгода при минимальных затратах. Но Вескер не двигался. Он смотрел на её затылок, на тонкую шею с бьющейся под кожей жилкой — пульс был слабым, нитевидным, но он был. Смотрел на то, как неестественно вывернута её левая рука. Смотрел на кровь, пропитавшую её куртку и его собственный плащ. Она смягчила падение. Намеренно или нет? Скорее инстинкт. Она не думала о своём выживании, она думала лишь о том, чтобы удержать меня в падении. Какая преданность… какая глупость. Какая… Мысль осталась незаконченной. Он отмёл её. Его рука — та, что могла пробить человеческий череп насквозь — осторожно, почти нежно убрала прядь волос с её лица. Лицо было в ссадинах, нижняя губа разбита, на лбу наливалась гематома. Но черты сохранили ту упрямую резкость, которая всегда так раздражала и восхищала его в ней ещё со времён особняка Спенсера. Тогда она была дерзким новобранцем S.T.A.R.S., который смотрел на своего капитана с вызовом, не подозревая, что капитан уже давно не человек. Теперь она была сломанной куклой в его руках. И всё равно в линии её сжатых даже в беспамятстве губ читался вызов. — Ты живучая, мисс Валентайн, — произнёс он одними губами. Голос пока не слушался — гортань была повреждена при падении. — Или я стал слишком мягким, раз не дал тебе разбиться об землю самостоятельно? Она не ответила, лишь слабо дернулась в агонии, когда он слегка сместил корпус, высвобождаясь из-под неё. Вескер сел, придерживая её голову, чтобы не ударилась о землю. Теперь он был сверху, и это восстанавливало естественный порядок вещей. Позади, на десятки метров вверх, зияла дыра в стене особняка. Где-то там, наверху, наверняка уже очнулся Крис Редфилд. Сейчас он ковыляет к краю пролома, смотрит вниз и не видит ничего, кроме воронки в земле. А через несколько минут он начнёт спускаться. Времени было в обрез. Альберт посмотрел на девушку. У него было три варианта. Первый: оставить её здесь. Крис найдёт её, эвакуирует, она выживет и снова встанет у него на пути. Неприемлемо. Второй: добить. Одно движение пальцев — сломать шейные позвонки, и проблема решена. Просто. Эффективно. И… скучно. Расточительно. Потому что был третий вариант. В её венах текла кровь, пережившая несколько мутаций Т-вируса. Антитела, которые её организм выработал после инцидента в особняке Спенсера в 1998 году, были уникальны. Она контактировала с вирусом и не мутировала. Её иммунная система адаптировалась. Это был бесценный генетический материал — ключ к стабилизации его собственной мутации, к избавлению от зависимости от сыворотки PG67A/W. К тому, чтобы стать богом не на час, а навсегда. И кроме того… она была свидетелем. Единственным живым свидетелем смерти Освелла Спенсера от его руки. Единственным человеком, который видел его триумф над старым хозяином. Поэтическая ирония требовала, чтобы этот свидетель остался жив. Чтобы кто-то помнил. — Ты подарила мне шанс начать новую игру, Джилл, — Вескер поднялся, легко подхватив её искалеченное тело на руки, словно сломанную куклу. Она весила до возмутительного мало — пятьдесят два килограмма, плюс-минус, и часть этого веса сейчас вытекала из неё кровью на его плащ. — Ты хотела пожертвовать собой ради него. Что ж… теперь ты принадлежишь мне. Он растворился в лесу, окружающем поместье, за мгновение до того, как Крис Редфилд выбежал на крыльцо и увидел лишь воронку в земле, залитую чужой кровью. День 1. Эвакуация Вескер двигался через лес со скоростью, невозможной для человека. Джилл лежала на его руках, и каждый толчок отдавался в её теле новой вспышкой боли, заставляя стонать в беспамятстве. Он это слышал. Корректировал хват, чтобы минимизировать тряску. Не из жалости — из прагматизма. Чем меньше вторичных повреждений, тем проще будет её восстановить. Вертолётная площадка была в трёх километрах к северу — запасной пункт эвакуации, о котором не знал никто, даже его нынешние работодатели из Триселл. Он предусмотрел возможность отступления заранее, потому что всегда предусматривал всё. Пилот ждал — наёмник без лишних вопросов, обученный не удивляться ничему. Когда он увидел хозяина, выходящего из леса с окровавленным телом на руках, он лишь распахнул дверь кабины и приготовил аптечку. — Курс на Киджужу, — бросил Вескер, укладывая Джилл на откидное сиденье и фиксируя её ремнями так, чтобы не нарушать кровообращение. — Свяжись с лабораторией. Мне нужна операционная готовая через четыре часа. Полный банк плазмы, аппарат ИВЛ, хирургическая бригада. — Бригада уже на месте, сэр. Вертолёт взмыл в серое предрассветное небо. Вескер сидел напротив Джилл, глядя на её лицо, подсвеченное тусклым аварийным освещением кабины. Её дыхание было поверхностным, пульс падал. Он наклонился вперёд, проверяя зрачки — один расширен, второй нормален. Признак сотрясения мозга. Наложил временную повязку на открытый перелом руки, зафиксировав её подручными средствами. Движения были точными, выверенными. — Ты не умрёшь, — сказал он ей, хотя она не могла слышать. — Не сегодня. Не так. Ты мне нужна целой. За окнами вертолёта проплывали горы Восточной Европы, и где-то там, внизу, Крис Редфилд стоял над пустой воронкой в земле и кричал её имя в пустоту. Дни 2-3. Операция Лаборатория на Киджужу встретила их стерильным гулом вентиляции и мертвенным светом галогеновых ламп. Это был не просто исследовательский центр — это был храм новой эволюции, который Вескер строил последние три года на деньги Триселл. Подземные этажи уходили на десятки метров в скальную породу острова, и в каждом из них зрели образцы будущего биооружия. Он пронёс Джилл через главный коридор на руках, не передавая санитарам. Учёные и лаборанты расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Никто не задавал вопросов. Никто не смотрел лишней секунды. Все здесь знали, что любопытство карается смертью. Операционная была готова. Хирургическая бригада из трёх человек замерла в ожидании. Вескер уложил Джилл на хромированный стол, отстранив медперсонал, и первым делом подключил её к мониторам. — Внутреннее кровотечение в брюшной полости, разрыв селезёнки, оскольчатый перелом левого предплечья, компрессионный перелом позвонков L1-L3, ушиб головного мозга средней степени. Начинаем. Он не ушёл в смотровую. Он зашел в предоперационную, вымыл руки, надел стерильный халат, перчатки и маску. Затем вернулся в операционную. Хирурги переглянулись, но промолчали. Никто не смел указывать Альберту Вескеру, где ему стоять. Операция длилась шесть часов. Шесть часов он провёл, склонившись над её телом, останавливая кровотечения, сращивая кости на титановые штифты, ушивая разрывы тканей. Его руки, привыкшие ломать черепа мутантов, двигались с ювелирной точностью. В какой-то момент — когда он делал разрез для лапароскопии на её животе — он поймал себя на мысли, что ведёт скальпель особенно аккуратно. Шрам останется минимальным. Почти незаметным. Кожа у неё была хорошая, упругая, молодая — ей было всего тридцать два, хотя после всего пережитого она выглядела старше. Глупо портить такой материал грубой работой. Эстетика, — объяснил он сам себе. — Эстетика объекта владения. Ничего более. Когда последний шов был наложен, а монитор жизнеобеспечения запищал ровным, сильным ритмом, Вескер стянул перчатки и вышел в смотровую. Через стекло он наблюдал, как её грудь мерно поднимается под белой простынёй. Жива. Он стоял так около получаса, не замечая времени. Потом развернулся и ушёл в свой кабинет — писать отчёт для Триселл о «успешном завершении миссии в убежище Спенсера». Официально Джилл Валентайн была мертва. Неофициально — она только что стала его самым ценным проектом. Дни 4-7. Инъекция Первые четверо суток после операции Джилл провела в медикаментозной коме. Её тело, опутанное проводами и трубками, лежало на койке под стерильной простынёй. Мониторы показывали стабильные, но удручающе человеческие показатели. Слишком медленная регенерация тканей. Слишком хрупкие кости. Организм отчаянно цеплялся за жизнь, но восстанавливаться естественным путём он будет месяцами. Годами, если говорить о полном восстановлении. Вескера это не устраивало. Он навещал её каждый вечер. В одно и то же время — между одиннадцатью и полуночью, когда дневная суета лаборатории затихала и оставались только ночные дежурные. Он садился в кресло напротив её неподвижного тела, проверял показатели, иногда корректировал дозировку препаратов. Потом доставал планшет и работал — читал отчёты, анализировал данные по проекту «Уроборос», писал протоколы. Часы в палате тикали. Мониторы пищали. Джилл дышала. Он ловил себя на странном чувстве. В этой палате было… тихо. Не в буквальном смысле — аппаратура гудела, вентиляция шипела, — но в метафорическом. Никто не требовал отчётов. Никто не плёл интриг. Никто не боялся его до дрожи в коленях или не пытался выслужиться. Здесь было только безмолвное тело женщины, которая даже не знала о его присутствии. Это было почти как медитация. Почти как отдых. Он не позволял себе думать об этом в таких терминах — сентиментальность была слабостью, — но факт оставался фактом: он приходил сюда не только для контроля показателей. Он приходил, потому что здесь ему было… удобно. На пятый день он принёс с собой герметичный пенал с единственной ампулой. Жидкость внутри была густой, маслянистой, глубокого янтарного цвета — опытный образец сыворотки «Прародитель-7», модифицированной специально под её генетический профиль. Он не тестировал её на людях. Только на подопытных животных и культурах клеток. Результаты были многообещающими, но не стопроцентными. Риск отторжения составлял около тридцати процентов. Риск неконтролируемой мутации — около пятнадцати. Риск смерти — около десяти. — Ты заставила меня импровизировать, Джилл, — произнёс он, вскрывая ампулу и набирая жидкость в шприц. Обычно он не говорил с бессознательными пациентами — это было непрофессионально. Но сейчас, в тишине ночной палаты, это казалось почти уместным. — Твои жертвенные порывы были бы весьма романтичны в дешёвом романе. В реальности же они создают мне логистические проблемы. Ты не оставила мне выбора. Это было не совсем правдой. Выбор был. Он мог позволить ей восстанавливаться естественным путём — медленно, мучительно, месяцами. Он мог приставить к ней круглосуточную сиделку и забыть о её существовании до тех пор, пока она не сможет стоять на ногах. Это был бы разумный, безопасный, прагматичный выбор. Он выбрал другое. И сам не до конца понимал почему. Игла вошла в вену на её правой руке — единственном участке тела, не пострадавшем при падении. Янтарная жидкость медленно потекла в кровоток. Почти сразу тело Джилл выгнулось дугой. Мониторы взвыли — сердце забилось с частотой сто пятьдесят ударов в минуту, потом двести, потом двести двадцать. На коже выступила испарина. Из горла вырвался хриплый, нечеловеческий стон — первый звук, который она издала за всё время после падения. Вескер придержал её за плечи, не давая сорвать капельницы. Его лицо оставалось бесстрастным, но зрачки за стёклами очков сузились, отслеживая малейшие изменения на мониторах. Ему приходилось прилагать усилие, чтобы удержать её — в судорогах тело обрело неестественную силу, как это бывает при электрическом шоке. — Тише… — сказал он, и в его голосе неожиданно прорезалась интонация, которую он сам не узнал. Не приказ. Почти уговор. — Ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь. Твои антитела справятся с мутацией. Я знаю. Это была ложь. Он не знал. Он ставил эксперимент — самый рискованный эксперимент за последние годы, — и единственной подопытной была она. Если она умрёт, он потеряет ценный генетический материал, уникальные антитела и свидетеля своего триумфа. Это будет не катастрофа, но серьёзная неудача. И всё же, произнося эти слова, он почему-то думал не о генетическом материале. Судороги длились четыре минуты двенадцать секунд. Потом тело обмякло, показатели выровнялись — сердцебиение упало до восьмидесяти, дыхание стабилизировалось. Вескер откинулся назад, выдыхая воздух, которого, как ему казалось, он и не задерживал. Он поднял её левую руку — ту, что была сломана в трёх местах и зафиксирована титановыми штифтами. Под кожей, в свете хирургической лампы, было видно, как срастаются осколки, словно их тянут друг к другу невидимые магниты. Медленно, но верно. К утру костная мозоль будет полностью сформирована. Через неделю она сможет шевелить пальцами. Через две — держать ложку. — Вот так, — удовлетворённо кивнул Вескер. Он поправил одеяло, убрав складку, которая могла нарушить кровообращение. — Добро пожаловать в мой мир, Джилл Валентайн. Теперь ты не просто человек. Ты — моё творение. Он задержался ещё на несколько минут, глядя на её лицо. Ярость ушла, осталось что-то похожее на усталое удовлетворение творца, закончившего шедевр. Или на что-то другое, чему он пока не мог подобрать названия. Когда ты проснёшься, ты возненавидишь меня ещё сильнее. За то, что я сделал. И за то, что я был единственным, кто слышал, как ты кричишь во сне. Он провёл пальцем по её щеке — жестом, который не предназначался ни для кого, даже для него самого. Кожа всё ещё была горячей после лихорадки, вызванной сывороткой, и на ощупь напоминала нагретый солнцем камень. Живая. Тёплая. Настоящая. Вескер отдёрнул руку, развернулся и вышел. Дверь закрылась с мягким шипением пневматики. В коридоре он остановился, поправил очки и направился в свой кабинет. Нужно было закончить отчёт. И выпить кофе. И перестать думать о том, что произошло только что. Последнее удалось ему хуже всего. Дни 8-14. Кома Вторая неделя прошла в ожидании. Джилл оставалась без сознания — её организм боролся с сывороткой на клеточном уровне, перестраиваясь, адаптируясь, мутируя в контролируемых пределах. Вескер мониторил процесс ежедневно, проводя анализы крови и сканирование костной ткани. Результаты превосходили ожидания. Костные структуры укреплялись, приобретая плотность, близкую к его собственной. Мышечные волокна регенерировали втрое быстрее нормы. Нервная ткань восстанавливалась без образования рубцов, которые могли бы нарушить проводимость сигналов. Через год она будет сильнее, быстрее и выносливее любого обычного человека. Не такого, как он, — до его уровня ей было далеко, — но достаточного, чтобы стать полезным инструментом. Каждый вечер он заходил в её палату. Проверял мониторы. Менял раствор в капельнице — собственноручно, не доверяя ассистентам. Садился в кресло. Работал. На восьмой день он поймал себя на том, что рассказывает ей вслух о проблемах с проектом «Уроборос». Вирус был нестабилен, подопытные отторгали его в девяноста семи процентах случаев, превращаясь в бесформенные массы чёрной слизи. Нужен был стабилизирующий агент. — Твои антитела могут стать ключом, — говорил он, глядя на её неподвижное лицо. — Ты пережила Т-вирус и не мутировала. Твой организм адаптировался, выработал защиту. Если я смогу выделить и синтезировать этот механизм… ты поможешь мне завершить эволюцию человечества. Она не отвечала. Но в тишине палаты его собственный голос звучал увереннее, чем в конференц-залах Триселл. На десятый день, закончив работу, он не сразу встал и ушёл. Он задержался, глядя на её лицо. Медсестра вымыла ей волосы — они больше не были слипшимися от крови, светлые пряди разметались по подушке. Синяки на лице побледнели и рассасывались. Губа зажила, оставив только тонкую розовую полоску. Она снова становилась собой. Красивая женщина, — мелькнула мысль. Он тут же подавил её, как нерелевантную. Красота или её отсутствие не имели значения. Имела значение функциональность. На двенадцатый день он принёс в палату второе кресло. Для посетителей. Хотя никаких посетителей у неё не было и быть не могло. Просто кресло — на случай, если ему понадобится сесть с другой стороны. На четырнадцатый день он заметил, что её веки дрогнули. Мозговая активность повысилась. Она начинала просыпаться. Дни 15-18. Пробуждение На пятнадцатый день она открыла глаза — впервые за две недели. Это случилось ночью. Вескер сидел в своём кресле, просматривая отчёт Экселлы о поставках оборудования с материка. Краем глаза он заметил движение — слабое, едва уловимое — и поднял взгляд. Джилл смотрела на него. Взгляд был мутным, расфокусированным. Зрачки расширены неравномерно — последствия сотрясения ещё не прошли до конца. Губы дрогнули, пытаясь сложиться в слово, но вышло только тихое, хриплое дыхание. Она не могла говорить. Вескер отложил планшет. Поднялся. Подошёл к кровати. — Мисс Валентайн, — произнёс он нейтрально. — Вы находитесь в медицинском учреждении под моим контролем. Вы перенесли серьёзную операцию. Не пытайтесь двигаться — ваше тело ещё не готово. Её взгляд медленно сфокусировался на его лице. Она узнала его. И в этом узнавании была ненависть — чистая, концентрированная, такая яркая, что она пробилась даже сквозь пелену медикаментов и слабости. Он видел, как она пытается пошевелить правой рукой — той, что была не сломана, — возможно, чтобы ударить его, возможно, чтобы сорвать капельницу. — Не рекомендую, — сказал он спокойно. — Ты повредишь внутривенный катетер, и мне придётся вводить его заново. Это больно. Её губы снова зашевелились. Он наклонился ближе, чтобы разобрать слова. Её дыхание коснулось его щеки — горячее, частое. — Уб… бью… — выдохнула она. — Убью… тебя… Вескер выпрямился. Поправил очки. — В твоем текущем состоянии ты не сможешь убить даже лабораторную мышь, — заметил он. — Но я ценю твоё рвение. Отдыхай. Он развернулся и вышел. Дверь закрылась, отсекая её взгляд — буравящий ему спину, полный бессильной ярости. В коридоре он позволил себе крошечную, почти незаметную улыбку. Она была в сознании. Она узнала его. Она хотела его убить. Всё шло по плану. *** Следующие три дня она то проваливалась в сон, то просыпалась. Периоды бодрствования становились всё длиннее, но говорить она всё ещё не могла — интубация во время операции повредила голосовые связки, требовалось время для восстановления. Вескер заходил дважды в день — утром и вечером. Он проверял показатели, корректировал лечение, иногда отпускал короткие комментарии о её состоянии. Она не отвечала. Отворачивалась к стене и лежала неподвижно, пока он не уходил. Но на восемнадцатый день, когда он поправлял ей капельницу, она вздрогнула. Не от холода. От контраста температур. Его пальцы случайно коснулись её запястья, и кожа отреагировала мурашками. — Ты горячий, — прошептала она хрипло. Это была её первая осмысленная фраза за три недели молчания, если не считать бредовых угроз. Вескер замер. Он не ожидал, что она заговорит с ним — не с проклятиями, а с простой констатацией факта. — Ускоренный метаболизм повышает температуру тела, — ответил он ровно, продолжая поправлять капельницу. — Побочный эффект совершенства. Джилл не ответила. Но когда он уходил, она не отвернулась к стене. Она смотрела ему вслед — и в её взгляде, помимо ненависти, появилось что-то новое. Изучение. Оценка. Вескер заметил этот взгляд. И ничего не сказал. Дни 19-30. Молчание Оставшиеся полторы недели месяца прошли в молчании. Джилл уже могла бодрствовать по несколько часов в день, но говорить не пыталась. Вескер тоже не поддерживал беседу. Их взаимодействие сводилось к медицинским процедурам: уколы, анализы, проверка рефлексов, осмотр швов. Она терпела его прикосновения со стиснутыми зубами, но больше не вздрагивала. Однажды, на двадцать пятый день, она спросила: — Крис? Это было единственное слово. Она не добавила «где» или «что с ним». Просто имя. Но в этом имени было всё — надежда, страх, тоска. Вескер, заполнявший планшет, не поднял взгляда. — Жив, — сказал он. — Считает тебя погибшей. Твоя жертва была официально признана BSAA. Вы — герой, мисс Валентайн. Посмертно. Она закрыла глаза. Её губы сжались в тонкую линию. Он ожидал слёз, проклятий, истерики — чего угодно из арсенала человеческих эмоций. Но она просто лежала молча, и только побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в простыню, выдавали её состояние. Вескер закончил записи и вышел. Он был доволен. Информация о «посмертном героизме» была доставлена точно в срок. Теперь можно было начинать следующий этап. День 30 Тридцатый день стал рубежом. Утром Вескер провёл полное обследование и остался доволен результатами. Сыворотка «Прародитель-7» прижилась без признаков отторжения. Кости срослись полностью. Нервная проводимость восстановилась на девяносто процентов. Мышечная масса была потеряна из-за долгой неподвижности, но это было поправимо. — Завтра начнём реабилитацию, — сообщил он, убирая планшет. — Твое тело восстановлено, теперь нужно восстановить функции. Это будет долгий и болезненный процесс. — А если я откажусь? — У тебя нет такой опции. Джилл фыркнула — звук, который должен был изображать смех, но получился слишком горьким. — Ты спас меня, чтобы мучить. Классический Вескер. — Я спас тебя, чтобы использовать, — поправил он. — Мучения — это побочный эффект. Спи. Завтра начнём с упражнений на мелкую моторику. Он направился к двери, но на пороге задержался. Обернулся через плечо — она смотрела на него. — Доброй ночи, мисс Валентайн. Она не ответила. Но когда дверь закрылась, в тишине палаты прозвучало едва слышное: — Спокойной ночи, ублюдок. Вескер, стоящий в коридоре с уже закрытой дверью, услышал это благодаря усиленному слуху. И не смог сдержать короткого, сухого смешка. Она всё ещё боролась. Это было… освежающе.