Гравитация ненависти

Дни 31-38. Пальцы Реабилитация началась с самого малого — с пальцев. Вескер пришёл в палату утром тридцать первого дня, неся в руках небольшой пластиковый контейнер с набором предметов: каучуковый мячик, деревянные бруски разной формы, металлические шарики, детская мозаика. Джилл посмотрела на этот набор с отвращением. — Это что, игрушки для годовалых? — Это инструменты для восстановления мелкой моторики, — ответил Вескер, ставя контейнер на тумбочку. — Ваши пальцы провели четыре недели без движения. Нервные пути атрофированы. Даже такая простая задача, как удержание ложки, сейчас для тебя невыполнима. — Я могу удержать ложку. — Продемонстрируйте, мисс Валентайн. Он взял с прикроватного столика лёгкую пластиковую ложку — остатки её завтрака, который она, разумеется, не съела — и протянул ей. Джилл с вызовом взяла ложку… и тут же выронила. Пальцы просто не сжались с нужной силой. Ложка звякнула о кафельный пол. Вескер молча наклонился, поднял ложку и положил на стол. — Приступим. Следующий час он провёл, сидя рядом с её кроватью и методично заставляя её повторять упражнения. Сжать мячик — разжать. Взять шарик большим и указательным — переложить в ладонь — опустить в коробочку. Сложить мозаику из трёх деталей — разобрать — сложить снова. Его голос звучал ровно и бесстрастно, как у автомата. Он не подбадривал её, но и не критиковал. Просто констатировал: «Недостаточное усилие. Повтори. Лучше. Ещё раз». Джилл ненавидела каждую секунду этого процесса. Ненавидела свою беспомощность. Ненавидела эти дурацкие игрушки. Ненавидела его спокойный голос и горячие пальцы, которые иногда поправляли её руку — всегда точно, всегда профессионально, всегда без лишнего прикосновения. Это было хуже, чем если бы он её бил. Боль можно было бы терпеть, стиснув зубы. А это… это было похоже на дрессировку. — Ты делаешь успехи, — заметил он в конце занятия. — Пошёл к чёрту, — ответила она устало. — Непрофессиональное предложение. Попробуй ещё раз. Но уголок его губ дрогнул — на миллиметр, на долю секунды. Джилл заметила это. И запомнила. Дни 39-45. Сидение На второй неделе второго месяца Вескер объявил, что пора учиться сидеть. — Твой позвоночник сросся, но мышцы спины полностью атрофированы. Ты не сможешь удерживать вертикальное положение без поддержки. — И что? Будешь меня подпирать? — Нет. Будешь учиться сама. Это было мучительно. Кровать оборудовали системой поручней, и Джилл, вцепившись в них, пыталась подтянуть себя в сидячее положение раз за разом. Мышцы не слушались. Руки дрожали от напряжения, спина отзывалась тупой болью, и каждый раз, когда ей почти удавалось выпрямиться, тело заваливалось обратно на подушки. Вескер не помогал. Он стоял в дверях палаты, сложив руки на груди, и наблюдал. Не комментировал. Не поправлял. Просто смотрел. — Ты получаешь удовольствие от моей беспомощности? — выдохнула она однажды, мокрая от пота, после очередного падения. — Я наблюдаю за адаптивностью человеческого организма в условиях стресса, — ответил он ровно. — Лжец. Он не спорил. Просто продолжал смотреть. На четвёртый день этих мучений Джилл наконец села. Дрожащая, вцепившаяся в поручни до побелевших костяшек, но села. Она подняла голову и встретилась взглядом с Вескером. В её глазах было торжество — злое, упрямое, почти детское. — Ну? — выдохнула она. — Ничего не скажете, мистер Совершенство? Вескер чуть наклонил голову. — Приемлемо. Завтра попробуешь без поручней. И вышел. Джилл откинулась на подушки, тяжело дыша. В груди клокотала ярость пополам с чем-то, что она отказывалась признавать гордостью. Приемлемо. Он сказал «приемлемо». Ублюдок. Но на следующий день она попробовала без поручней. И упала. И попробовала снова. Дни 46-52. Лихорадка На сорок шестой день всё пошло не по плану. Джилл проснулась от боли. Нет, не от боли — от жжения, разлившегося по всему телу, словно ей в вены залили расплавленный свинец. Кожа горела, мышцы сводило судорогами, сердце колотилось где-то в горле. Она попыталась закричать, но из горла вырвался только хрип. Мониторы взвыли сиренами. Вескер ворвался в палату через три минуты после сигнала тревоги. Он был без халата — в чёрной водолазке и брюках, явно поднятый с постели. Но двигался он так же чётко, как в операционной, — без тени сонливости или паники. — Отторжение компонентов сыворотки, — произнёс он вслух, глядя на мониторы. — Иммунный ответ. Организм пытается уничтожить чужеродные белки. Он отшвырнул одеяло в сторону. Джилл металась по постели, её тело выгибалось дугой в судорогах. Глаза были открыты, но взгляд — остекленевший, безумный. Она не видела его. Она была где-то в другом месте, в аду лихорадки, и этот ад был реален. Вескер ввёл стабилизатор ей в катетер — быстро, точно, без единого лишнего движения. Потом схватил её за плечи, прижимая к постели, не давая выгнуться и сорвать трубки. — Спокойно, — сказал он. — Ты не умрёшь. Организм адаптируется. Просто терпи. Она не слышала. Её тело сотрясала крупная дрожь, зубы стучали, из горла вырывался непрерывный стон — низкий, животный, страшный. Так стонут не от боли. Так стонут от агонии. И вдруг её рука — та, что была сломана и срослась всего месяц назад — метнулась вверх и вцепилась в его запястье. С такой силой, которой у неё не должно было быть. Ногти вонзились в кожу, оставляя красные полумесяцы. — Не уходи, — прошептала она, глядя сквозь него остекленевшими глазами. — Пожалуйста… не уходи… не оставляй меня… Вескер каменел. Она говорила не с ним. Он понимал это своей холодной, аналитической частью мозга. Она говорила с Крисом. Или с отцом, которого у неё никогда не было. Или с кем-то из мёртвых друзей по S.T.A.R.S. Она была в бреду, ей было всё равно, кто сидит рядом. Она цеплялась не за Альберта Вескера — она цеплялась за присутствие живого существа в аду своей лихорадки. Но его рука замерла. Он не вырвал запястье. Не отстранился. Он остался сидеть на краю кровати, придерживая её за плечи одной рукой и позволяя ей сжимать другую, пока стабилизатор медленно гасил пожар в её крови. Прошёл час. Потом ещё полчаса. Судороги утихли, температура упала до тридцати восьми, потом до тридцати семи. Джилл обмякла, её хватка ослабла, дыхание выровнялось. Она провалилась в глубокий, целительный сон — первый настоящий сон за всю ночь. Вескер осторожно высвободил запястье. На коже остались следы от ногтей — четыре красные полосы, одна из которых кровоточила. Он посмотрел на них, потом на спящую Джилл, потом снова на них. Он не пошёл сразу обрабатывать рану антисептиком. Он сидел и смотрел на спящую женщину, и в тишине ночной палаты зрел какой-то новый, непонятный ему самому вывод. На рассвете, когда Джилл открыла глаза — уже осмысленно, — он всё ещё сидел в кресле рядом с кроватью. Их взгляды встретились. Она медленно опустила глаза на его руки и увидела следы от своих ногтей. — Это был бред, — сказала она тускло. — Разумеется, — ответил Вескер, поднимаясь. Он поправил одеяло и направился к двери. Но на пороге задержался. — Ты справилась, — произнёс он, не оборачиваясь. — Организм принял сыворотку. Реакция отторжения подавлена. Рецидива не будет. — А если бы я не справилась? — Тогда ты была бы мертва, а я — разочарован. Он вышел. В коридоре он прислонился к стене на пару секунд и поправил очки. На запястье всё ещё алели царапины. Он не стал обрабатывать их. Дни 53-60. Чай Последняя неделя второго месяца принесла крошечные, почти незаметные изменения. Джилл научилась сидеть без поддержки. Она уже могла держать ложку, не роняя её, и даже есть самостоятельно, хотя и медленно. Она могла бодрствовать по восемь-десять часов в день, не проваливаясь в сон. И она начала задавать вопросы. — Почему здесь нет окон? — спросила она однажды, когда Вескер проверял её рефлексы. — Подземный уровень. Окна здесь не предусмотрены конструкцией. — А что наверху? Остров? — Остров, — подтвердил он. — Тихий океан. Вулканического происхождения. Тропический климат. — И ты построил здесь лабораторию? Как злодей из фильмов про Джеймса Бонда? — Сравнение некорректно. У злодеев из фильмов про Джеймса Бонда недостаточно финансирования и плохая служба безопасности. Джилл фыркнула. Это был звук, который при желании можно было бы принять за смех. Вескер отметил его в своём мысленном каталоге как «потенциальный прогресс». На пятьдесят восьмой день, когда он вошёл в палату для вечернего осмотра, он обнаружил на тумбочке чашку чая. Остывшего, почти нетронутого. Видимо, санитар принёс по её просьбе. — Ты предпочитаешь чай? — спросил Вескер нейтрально. — Кофе здесь отвратный, — ответила Джилл. — А чай хотя бы можно пить. — Я учту. На следующий день на тумбочке стояла кофеварка. Небольшая, на одну чашку, капельного типа, с набором капсул. Качество кофе в лаборатории резко повысилось — Вескер распорядился заменить поставщика для всего персонала, «в связи с низким качеством продукции». Это не имело отношения к Джилл. Чисто административное решение. По крайней мере, так он сказал Экселле, которая подняла бровь, читая этот пункт в еженедельном отчёте. День 60 Вечером последнего дня месяца Вескер подводил итоги. Физическое состояние Джилл улучшилось значительно. Она сидела, ела, двигала руками и даже могла удерживать книгу. Психическое состояние было стабильным — периоды депрессии сменялись периодами угрюмой покорности, которая, впрочем, иногда прорывалась вспышками ярости. — Завтра начнём учиться стоять, — сообщил он, закончив осмотр. Джилл лежала, глядя в потолок. — Знаешь, что самое паршивое? — Просвети меня. — Что я начинаю привыкать. К этой палате. К этим стенам. К тебе. Вескер промолчал. Но что-то в его позе изменилось — она заметила это краем глаза. Микроскопическое напряжение в плечах, тут же исчезнувшее. — Привыкание — это адаптивный механизм, — сказал он наконец. — Это не слабость. Это выживание. — Я не хочу выживать так. — У вас нет выбора, мисс Валентайн. Она повернула голову и посмотрела на него. Долго. Пристально. — А у тебя? — спросила она тихо. — У тебя был выбор? Когда ты стал… таким? Вескер выдержал её взгляд. Потом поправил очки — привычный жест, который Джилл уже научилась распознавать как знак того, что он тянет время. — Доброй ночи, мисс Валентайн, — сказал он. — Спокойной ночи, — ответила она. На этот раз — без «ублюдка».