Тонкий лёд

Сад утопал в цвету. Яблони, груши, старые липы — всё благоухало весной, такой яркой и пьянящей, что, казалось, даже воздух стал сладким. Элион шла по дорожке, Фобос — чуть позади, засунув руки в карманы. Они не говорили — и это молчание было почти мирным. Вдали послышался топот копыт. Элион подняла голову. Со стороны восточных ворот к ним приближался всадник — знакомый силуэт, широкая спина, развевающийся плащ. Её сердце пропустило удар. Калеб спрыгнул с коня, не дожидаясь, пока слуга примет поводья. Он был в дорожной пыли, загорелый, с короткой стрижкой и жёсткой щетиной на скулах. Глаза его сразу нашли Элион — и замерли, когда заметили Фобоса. Он подошёл, поклонился — по-военному, чётко, но без привычной теплоты. — Ваше величество, — сказал он, глядя только на неё. — Я вернулся. Восточные земли в порядке, бунтовщики разбежались, старейшины просят мира. — Хорошо, Калеб, — Элион улыбнулась — той улыбкой, которая раньше была только для него. — Ты как всегда вовремя. Калеб выпрямился, перевёл взгляд на Фобоса. Тот стоял, прислонившись к стволу яблони, с видом человека, который смотрит забавный спектакль. Калеб молчал. Он не понимал, что здесь делает бывший тиран, бывший узник, бывший его враг. Но не спрашивал. Потому что знал — у Элион должны быть на то причины. — А где чародейки? — спросил он, всё ещё не сводя глаз с Фобоса. — Они отправились на Землю, — ответила Элион. — На несколько дней. Им нужен был отдых. — Как они оставили вас... с ним... — Калеб не договорил, но голос его стал ниже, напряжённее. — Калеб! — Элион повысила голос, но тут же сбавила, оглянувшись на садовников. — Мы поговорим потом. Иди, отдохни с дороги. Я приду к тебе. Калеб хотел возразить — она видела это по его сжатым челюстям, по тому, как побелели костяшки на сжатых кулаках. Но он только кивнул, бросил последний долгий взгляд на Фобоса и ушёл, ведя коня в поводу. Фобос проводил его ленивым взглядом. Когда Калеб скрылся за поворотом, он тихо усмехнулся. — Знаешь, сестрёнка, — сказал он, отходя от яблони, — ты говорила мне о женихах. Списки, титулы, земли. Но какой типаж тебе нравится на самом деле? Те, кто преклоняет перед тобой голову? Те, кто смотрит снизу вверх? Элион покраснела. Она опустила лицо, и волосы упали вперёд, закрывая щёки. Лёгкий ветер колыхал её косички, играл с ленточками. Она чувствовала себя маленькой и глупой — такой же, как тогда, в его комнате, когда он стоял в одном полотенце. — Нет... что ты... — пробормотала она. — Тебе он нравится? — Фобос подошёл ближе, заглядывая ей в лицо. — Мальчишка, что возглавлял бунт против меня? Тот самый, который помогал тебе плести заговоры и открывал ворота моим врагам? — Фобос, прекрати, — Элион подняла голову, и в глазах её вспыхнула злость. — Калеб — верный рыцарь. Он был со мной в самые тёмные дни. Он... — Он был с тобой, потому что ты была королевой, — перебил Фобос. — Или потому, что ты была красивой? Или потому, что ты была слабой и нуждалась в защите? Спроси себя, сестра. Если бы ты родилась простой служанкой — стоял бы он рядом? — Это низко, — Элион сжала кулаки. — Это правда, — ответил Фобос, и в голосе его не было насмешки. Только усталая мудрость человека, который видел слишком много предательств. — Он хороший солдат. Возможно, даже хороший человек. Но он не для тебя. Не для королевы. — А кто для меня? Ты? — вырвалось у Элион, и она тут же пожалела. Фобос на секунду замер. Потом улыбнулся — странно, болезненно, будто она ударила его в то место, которое он считал давно окаменевшим. — Для тебя, сестра, — сказал он тихо, — тот, кто видит в тебе не корону. Не слабость. Не инструмент для власти. Видит тебя. Настоящую. А таких, — он покачал головой, — почти нет. Он отвернулся и пошёл по дорожке дальше, оставляя её одну среди цветущих яблонь. Элион стояла, сжимая подол платья, и смотрела ему вслед. На его спину, на прямые плечи, на белую копну волос, похожую на лунный свет среди зелени. — Ты прав, — прошептала она. — Почти нет. Она не знала, кого имела в виду — Калеба или Фобоса. Или себя. Вечером она пришла к Калебу. Он сидел в своей комнате, перебирая седло — привычное занятие для успокоения нервов. Увидев её, встал. — Элион... — начал он. — Не надо, — она подошла и села рядом, на край кровати. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Но он изменился. Я не знаю как, но... он другой. — Тигры не меняют полосы, — глухо сказал Калеб. — А люди меняются, — ответила она. — Иногда. Они помолчали. — Я люблю тебя, — сказал Калеб. — Все эти годы. Ты знаешь. — Знаю, — Элион взяла его за руку — грубую, мозолистую, надёжную. — И я ценю это. Но сейчас... сейчас я не могу думать о нас. Слишком многое висит на волоске. Калеб кивнул. Он умел ждать. — Просто обещай мне, — сказал он, глядя ей в глаза. — Будь осторожна. С ним. — Обещаю, — ответила Элион и поцеловала его в щёку — легко, как друга, как брата, которого у неё никогда не было. Выйдя из его комнаты, она прислонилась к стене и закрыла глаза. «Будь осторожна», — шептал внутренний голос. «Тигры не меняют полосы», — вторил другой. Но в сердце её был только один голос — тот, который она боялась слушать. «Он изменился. Потому что я изменилась. Потому что мы — одно». Она прогнала эту мысль, как прогоняют наваждение. Но она вернулась. Как всегда возвращается. А в своей комнате Фобос смотрелся в зеркало и усмехался. — Калеб, — прошептал он, пробуя имя на вкус. — Не волнуйся. Я не отниму у тебя её сердце. Он провёл пальцем по стеклу, оставляя мутный след. — Она сама подарит его мне. Как тогда, когда принесла плед в темницу. Он отошёл от зеркала, задул свечу и лёг в постель — довольный, как сытый хищник. Завтрак был напряженным. Солнце, ещё вчера такое ласковое, сегодня пряталось за тучами, и столовая казалась серой, несмотря на белоснежную скатерть и блеск фарфора. Все молчали. Слуги застыли у стен, боясь лишний раз вздохнуть. Калеб сидел с краю, глядя в тарелку, и даже не притронулся к еде. Элион ковыряла яичницу вилкой, поднося ко рту и тут же откладывая. Фобос не ел. Он пил чай маленькими глотками и смотрел на сестру. Не отрываясь. Внимательно, как смотрят на карту перед битвой. Как смотрят на противника, которого уважаешь. Как смотрят на любимого человека, когда боишься потерять. Элион выдержала минуту. Две. Три. — Что? — она отложила вилку, и та звонко стукнулась о край тарелки. Слуги вздрогнули, кто-то выронил салфетку. — Что ты так смотришь на меня? Будто знаешь обо мне больше, чем я сама! Фобос поставил чашку. Медленно, аккуратно, не сводя с неё глаз. — Может, и знаю, — сказал он, и в голосе его не было привычной усмешки. Только спокойная, пугающая уверенность. Он откинулся на стул, закинул ногу на ногу, и его взгляд скользнул к Калебу — тот сидел, как каменное изваяние, не поднимая головы. — А твой... как его, — Фобос сделал паузу, будто забыл имя, хотя оба знали, что он помнит идеально, — ах да, твой Калеб. Он видел списки? Он дал совет? — Фобос! — Элион повысила голос, и в этом коротком восклицании прозвучала и злость, и отчаяние, и просьба замолчать. — Ему не нужно знать... — Да, — кивнул Фобос, поигрывая ложечкой. — Знать не нужно. Всё правильно. Зачем рыцарю разбираться в политике? Он же просто меч и преданные глаза. Верно? Элион сжала губы так, что они побелели. — Но ведь он увидит, — продолжил Фобос, не повышая тона, но каждое слово падало на стол тяжелым камнем. — Твой приём. Услышит их разговоры. Увидит твой выбор. И что он подумает? Что королева выбирает мужа не сердцем, а расчётом. Он будет молчать, конечно. Он будет терпеть. Но внутри... внутри он уже решит, что ты предала его. Даже если вы не были вместе. Даже если ты ему ничего не обещала. Ожидания — страшная вещь, сестра. — Прекрати, — прошептала Элион, но он не прекратил. — И выходит, ты всё равно предатель, — Фобос пожал плечами. — Для него. Для тех, кто верил, что королева должна выходить замуж по любви. Для народа, который носит тебя на руках. Как ни крути — кто-то будет разочарован. Кто-то назовёт тебя расчётливой стервой. Кто-то — слабой женщиной, которая не может решить сама. — Фобос, не тебе мне говорить, как хорошо, а как нет... — голос Элион дрогнул, но она взяла себя в руки. — А кому? — он наклонился вперёд, положив локти на стол. Теперь они разделяли всего полметра. — Кто тебе скажет так, как есть на самом деле? Чародейки? Они боятся тебя огорчить. Калеб? Он боится тебя потерять. Советники? Они боятся лишиться своих мест. А я, сестра, ничего не боюсь потерять, потому что я уже терял всё. Элион смотрела на него, и в её глазах смешались гнев, страх и что-то ещё — то, что она не могла назвать. — Ты хочешь остаться хорошей для всех, — тихо сказал Фобос. — Этим ты рушишь себя. Каждый день. Каждый выбор. Потому что быть хорошей для всех — значит быть плохой для себя. Он замолчал. За столом повисла тишина, такая густая, что можно было резать ножом. Калеб медленно поднял голову. Его лицо было бледным, глаза — пустыми. — Я, пожалуй, пойду, — сказал он, вставая. — Ваше величество. Он поклонился Элион — и вышел, не взглянув на Фобоса. Дверь закрылась за ним мягко, почти беззвучно, но этот звук прозвучал как выстрел. Элион осталась одна напротив брата. Слуги не дышали. — Ты жесток, — сказала она, глядя в скатерть. — Как всегда. — Я честен, — ответил Фобос. — Как никогда. Он тоже встал, обошёл стол и остановился рядом с ней. Положил руку на спинку её стула — не касаясь, но так близко, что она чувствовала тепло его ладони. — Прости, если я сделал больно, — сказал он, и в голосе его действительно прозвучало что-то похожее на сожаление. — Но лучше узнать правду сейчас, когда ты можешь что-то изменить, а не потом, когда будет поздно. Элион подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала. — Ты всегда так делаешь? — спросила она. — Разрушаешь всё, к чему прикасаешься? Фобос замер. — Только когда хочу построить заново, — ответил он. — Правильно. Он убрал руку и направился к выходу. У двери обернулся. — Твой завтрак остыл, сестра. Прикажи подать новый. И съешь его. Ты слишком худая для королевы, которую хотят выдать замуж. Дверь закрылась. Элион сидела, глядя на остывшую яичницу, и не могла пошевелиться. Слуги переглядывались, не зная, что делать. — Унесите, — наконец сказала она. — Я не голодна. Она поднялась и вышла в сад. Там было прохладно, сыро, пахло мокрой землёй и цветущими яблонями. Она села на скамью, поджала ноги и закрыла лицо руками. — Он прав, — прошептала она в ладони. — Господи, он прав. Она действительно хотела остаться хорошей для всех. Для Калеба, для чародеек, для народа, для лордов, для самой себя. Но это было невозможно. И Фобос, жестокий, злой, ненавистный Фобос, был единственным, кто сказал ей это в лицо. Она не знала, благодарить его за это или ненавидеть. Может быть, и то, и другое. Как всегда. Как всю её жизнь. Ночь встала над замком тяжёлая, безлунная. Тени сгустились в коридорах, и даже стража, привыкшая к темноте, поёживалась у факелов. Где-то в старой башне, той самой, что была замурована пять лет назад, воздух дрожал и переливался, как поверхность пруда перед грозой. Фобос ждал. Он сидел в кресле у камина, хотя огонь давно погас. Плед — тот самый, синий, что принесла Элион в первую ночь — лежал на коленях. Фобос гладил шерсть рукой, не глядя, и смотрел в одну точку на стене. Кристалл, потухший артефакт, лежал на столе перед ним. Сегодня он едва заметно пульсировал — тусклым, больным светом. В дверь не постучали. Просто тьма в углу комнаты сгустилась, заклубилась, и из неё шагнула фигура. Торн. Он упал на колени, даже не дойдя до кресла. Одежда его была изодрана в клочья, лицо — в саже и чём-то тёмном, похожем на запёкшуюся кровь. Глаза горели лихорадочным блеском. В руках он сжимал свёрток — чёрный, пульсирующий, живой. — Повелитель, — голос Торна сорван, как после долгого крика. — Я вернулся. Фобос медленно поднялся. Плед упал на пол, но он не заметил. Он смотрел на свёрток, и в его глазах разгорался тот самый алый свет — не яркий, нет, пока только искры, но они обещали пожар. — Ты принёс? — спросил Фобос, и голос его дрожал — впервые за много лет. Не от страха. От предвкушения. — Всё, что вы просили, — Торн развернул свёрток дрожащими руками. — Кристалл. Книга. И... — он запнулся. — И она. Из свёртка вырвалась тьма. Не та, к которой привыкли люди — мягкая, ночная, добрая. Другая. Густая, холодная, разумная. Она потянулась к Фобосу, как ребёнок к матери, как пламя к сухому дереву. — Тень, — прошептал Фобос, опускаясь на колени рядом с ней. — Моя тень. Он протянул руку, и тьма скользнула по его пальцам, обвила запястье, плечо. Она не жгла — она входила в него, будто всегда там и была. Будто эти пять лет в темнице он был только наполовину человеком. Торн смотрел, широко раскрыв глаза, как тьма впитывается в тело повелителя. Как распрямляются плечи, как кожа наливается здоровым цветом, как глаза разгораются алым — уже не искрами, а уверенным, ровным светом. Фобос поднялся. Он был прежним. Нет, не прежним — новым. Сильным. Цельным. — Встань, — сказал он Торну. Голос его звучал глубоко, властно, без прежней хрипотцы. — Ты сделал больше, чем я просил. Я не забуду. Торн поднялся, шатаясь. Его лицо было бледным как полотно, под глазами залегли синие круги. Путешествие в мир теней стоило ему десяти лет жизни — или так казалось. — Книга, — Фобос взял её в руки. Чёрный переплёт, потрескавшийся от времени, пах пылью и чем-то сладким, как гниющие цветы. — Ты принёс её. Ту самую. — Я едва не сгорел в библиотеке, — хрипло сказал Торн. — Тени не хотели отдавать её. Но я вспомнил ваши слова. «Никто не пройдёт, кроме истинного слуги». Я назвал ваше имя. И они отступили. Фобос усмехнулся — коротко, без радости. — Умный пёс, — сказал он, и в этих словах не было оскорбления. Только уважение. Он открыл книгу. Страницы шелестели, как крылья ночных бабочек. Текст на них был не написан — он дышал, перетекал, менялся. — Теперь, — прошептал Фобос, — я смогу вернуть всё. Не сразу. Постепенно. Чтобы сестра не заметила. Чтобы чародейки не поняли. Он закрыл книгу и повернулся к Торну. — Ты ослаб. Иди, отдохни. Завтра я дам тебе эликсир, чтобы восстановить силы. — Слушаюсь, повелитель, — Торн поклонился и направился к выходу. — Торн, — окликнул его Фобос. — Ты видел её? Мою тень? В мире теней? Торн замер, не поворачиваясь. — Видел, — тихо сказал он. — Она ждала вас. Бродила по залу Совета, повторяла ваше имя. Иногда с ненавистью. Иногда... с тоской. Фобос закрыл глаза. — Иди, — сказал он. Торн ушёл. Фобос остался один в комнате, с кристаллом, книгой и своей вернувшейся тенью, которая теперь клубилась у его ног, как верный пёс. Он подошёл к зеркалу. В отражении стоял не узник, не изгнанник, не сломленный правитель. А тот, кем он был до темницы — и даже больше. — Скоро, сестра, — прошептал он. — Скоро ты увидишь меня настоящего. Он поднёс руку к губам и поцеловал кончики пальцев — так, будто целовал её в лоб, как в детстве. — И тогда ты поймёшь, что я не враг. Я — единственный, кто достоин быть рядом с тобой. Не Калеб. Не лорды. Не чародейки. Я. Тень взметнулась, закрывая зеркало чёрной пеленой. Когда она опала, в комнате никого не было. Только кристалл на столе всё ещё пульсировал — теперь ярче, живее. Фобос вышел в коридор и направился к крылу, где спала Элион. Он не собирался будить её. Просто хотел постоять у двери, услышать её дыхание. Он замер, прижавшись лбом к холодной створке. — Я рядом, — прошептал он. — Всегда. В комнате что-то упало — подушка или книга. Элион заворочалась, что-то прошептала во сне и снова затихла. Фобос улыбнулся и пошёл прочь. Тень следовала за ним по пятам, путаясь в полах плаща, как провинившийся ребёнок. — Спи, сестра, — сказал он уже в своей комнате, глядя на луну, которая наконец выглянула из-за туч. — Спи. Завтра будет новый день. Он лёг в постель, положив книгу под подушку, а кристалл — на тумбочку, чтобы видеть его пульсацию в темноте. В эту ночь он спал впервые за долгое время. Без кошмаров. Без холода. Без камня под боком. Тень лежала у его ног и охраняла сон. А на стенах замка, неподвижные и зоркие, стояли стражи, которые не видели тьму. Они видели только ночь. И не знали, что эта ночь теперь служит Фобосу.

***

Калеб нашёл её в библиотеке. Старая башня, куда редко заглядывали даже слуги. Элион сидела в кресле у камина, но огонь давно погас, и она не заметила этого — или не хотела замечать. В руках она держала книгу, но не читала. Глаза её смотрели сквозь страницы, в никуда. Калеб вошёл тихо, но она всё равно вздрогнула. — Ты ищешь меня, — сказала она, не поднимая головы. Это был не вопрос. — Всегда, — ответил Калеб. Он сел на пуф напротив, положил локти на колени и посмотрел на неё снизу вверх — как солдат смотрит на командира, как друг смотрит на друга, которому больно. — Но сегодня особенно. Она закрыла книгу. Положила на подлокотник. Провела пальцем по корешку. — Говори, — тихо сказала она. Калеб молчал несколько секунд. Собирался с мыслями — она видела это по его сжатым челюстям, по тому, как побелели костяшки на руках. — Я видел вас в саду, — наконец сказал он. — Ты и он. Вы гуляли. Говорили. Ты... улыбалась. — Я улыбаюсь многим, — ответила Элион, и голос её звучал устало, беззащитно. — Не так, — Калеб покачал головой. — Не ему. Она подняла глаза. В них была растерянность — настоящая, не наигранная. Словно она сама не понимала, что чувствует, и просила помочь разобраться. — Калеб, — начала она и замолчала. Потом сказала совсем тихо: — Я не знаю, что теперь чувствую. Он ждал. Он умел ждать — этого у него не отнять. — Он мой брат, — продолжила Элион, будто оправдываясь. — Мы провели вместе детство. Он защищал меня, учил, заботился. А потом... потом он стал тем, кого я должна была остановить. Я заперла его. На пять лет. И каждый день этих пяти лет я думала о нём. Ненавидела. Жалела. Хотела забыть — и не могла. Она встала, подошла к окну. За стеклом темнел сад, и только звёзды отражались в чёрной воде пруда. — А теперь он здесь. Изменившийся? Я не знаю. Он говорит то, что я хочу слышать? Тоже не знаю. Но когда я рядом с ним... — она запнулась. — Что? — тихо спросил Калеб, подходя ближе. — Я боюсь, — выдохнула Элион, и в её голосе прозвучало такое обнажённое признание, что Калеб замер. — Не его. Не его темницы, не его магии. Я боюсь того, что зарождается во мне, когда он смотрит на меня. Этого... тянущего чувства в груди. Этой глупой надежды, что он может быть другим. Этой... — она повернулась к нему, и в глазах её стояли слёзы, — этой любви, Калеб. Я боюсь, что люблю его. Снова. Как в детстве. И что эта любовь ослепит меня, и я не замечу, как он снова станет монстром. Калеб молчал долго. Так долго, что Элион уже пожалела о своей откровенности. — Ты не говоришь мне всего, — сказал он наконец. — Что-то ещё. Она покачала головой. — Это всё. — Нет, — он подошёл вплотную и взял её за руки. — Ты боишься не только любви к брату. Ты боишься, что эта любовь сильнее всего остального. Сильнее долга. Сильнее страха. Сильнее... меня. Элион выдернула руки. — Не надо, Калеб. — Надо, — твёрдо сказал он. — Потому что если ты сейчас не скажешь мне правду, то потом будет поздно. Я уеду на восток. Надолго. И вернусь — возможно, уже к твоей свадьбе с каким-нибудь лордом, которого выберет он. — Фобос не выбирает мне мужа! — А кто? — Калеб повысил голос — впервые за всё время. — Ты сама? Ты сейчас не можешь решить, что чувствуешь к собственному брату. Как ты выберешь мужа? Доверишься чародейкам? Советникам? Себе? Элион отвернулась к окну. — Ты жесток, — прошептала она. — Это он жесток, — ответил Калеб, и в голосе его прозвучала такая боль, что у неё сжалось сердце. — Я просто люблю тебя. И боюсь потерять. Не потому, что ты выберешь другого. А потому, что ты выберешь его. Его тень. Его прошлое. Его ложь. — Он не лгал мне, — тихо сказала Элион. — Он вообще тебе не говорил правду, — возразил Калеб. — Просто молчал. А молчание — это тоже ложь. Хорошо упакованная. Они стояли спиной друг к другу. Между ними — пять лет совместной борьбы, ночи в лагерях, дни в седле, раны, слёзы, победы. И сейчас, в этой тихой библиотеке, всё это вдруг стало хрупким, как осенний лист. — Я не знаю, что делать, — призналась Элион. — Я королева. Я должна принимать решения. Но я не могу. Не в этот раз. Калеб подошёл и встал рядом. Не касаясь. Просто — рядом. — Тогда не принимай, — сказал он. — Подожди. Посмотри. Позволь себе чувствовать — но не позволяй этим чувствам управлять тобой. Ты сильная, Элион. Ты победила его однажды. Сможешь и во второй, если придётся. — Я не хочу побеждать его во второй раз, — прошептала она. — Я хочу, чтобы он просто был моим братом. Хорошим. Настоящим. — Иногда то, чего мы хотим, и то, что есть — разные вещи, — Калеб взял её за руку — осторожно, как хрупкую вазу. — Но я буду рядом. Что бы ты ни решила. Кого бы ни выбрала. Просто... не забывай, что ты не одна. Элион сжала его пальцы. — Спасибо, — сказала она. — За правду. — Я всегда говорю тебе правду, — ответил Калеб и поцеловал её в висок. Он ушёл, оставив её у окна. Элион стояла, глядя на звёзды, и думала о брате. О его руках — таких нежных, когда он поправлял её волосы. О его глазах — таких холодных, когда он смотрел на врагов. О его голосе — таком тихом, когда он говорил: «Я всегда приду, если ты позовёшь». «А если я не позову? — думала она. — Если я скажу ему: уходи, ты мне не нужен? Что он сделает? Уйдёт? Или останется?» Ответа не было. И это пугало больше всего. В своей комнате Фобос перелистывал чёрную книгу, и тень его шевелилась на стене, как живое существо. — Она сегодня грустна, — сказал он, не оборачиваясь. — Калеб говорил с ней. О чём — не знаю. Но он говорил. Тень замерла. — Не волнуйся, — усмехнулся Фобос. — Она моя. Была, есть и будет. Просто ей нужно время. Он закрыл книгу, задул свечу и лёг в постель, положив руку на пульсирующий кристалл. — Время у нас есть, — прошептал он в темноту. — У меня — тем более. А где-то в замке, в своей комнате, Калеб сидел с мечом на коленях и смотрел на лезвие, в котором отражалась луна. — Я не отдам тебя ему, — сказал он одними губами. — Даже если придётся убить его снова. И себя — тоже. Ночь укрыла замок чёрным одеялом, и под ним спали четверо — королева, воин, князь тьмы и его тень. Каждый видел свой сон. И только утро должно было показать, чей сон окажется правдой. Приём женихов состоялся. Откладывать было нельзя — лорды прибыли, послы заняли места, слухи поползли по королевству быстрее пожара. Элион готовилась три дня, и всё равно чувствовала себя раздетой перед тысячей глаз. Большой тронный зал сиял золотом и хрусталём. Тысячи свечей отражались в зеркалах, подвешенных между колонн. Музыканты замерли в ожидании, слуги застыли вдоль стен. Воздух пах воском, цветами и напряжением — тем особенным, предгрозовым, когда каждый взгляд может стать ударом. Элион вошла под звуки фанфар. На ней было платье цвета полуночного неба — тёмно-синее, расшитое серебряными звёздами. Корона — та самая, которую она обронила на поле, когда выходила к бунтовщикам, — сияла на её голове. Волосы были распущены, только две тонкие косы убраны назад. Она выглядела как королева. Как богиня. Как женщина, которая боится собственного выбора. Она села на трон и подняла глаза на зал. Гости зашумели, зашептались. В первом ряду — женихи. Шестеро. Молодые, красивые, богатые. Сыновья герцогов, князья соседних земель, даже один принц из дальнего королевства. Каждый надеялся, что именно его выберет прекрасная королева. Но взгляды всех прикованы были не к ним. Рядом с троном стоял Фобос. Он был в чёрном — чёрный камзол, чёрные сапоги, белые волосы контрастом падали на плечи. Без короны, без оружия, но с таким видом, будто этот зал, этот трон, эта королева — всё это принадлежало ему. Он не улыбался. Он смотрел на женихов, как смотрит ястреб на мышей. В его глазах тлел алый огонь — слабый, но заметный для тех, кто знал. Чародейки стояли справа от трона. Вилл — напряжённая, рука на амулете. Корнелия — с ледяным спокойствием, но внутри неё клокотала ярость. Ирма, Тарани, Хай Лин — все на местах. Они не спускали глаз с Фобоса. И с женихов. И с двери, где замер Калеб. Калеб был при оружии. Меч на поясе, кинжал за голенищем, лицо — непроницаемая маска. Он смотрел на женихов холодно, оценивающе, как воин, который знает цену всем этим раззолоченным мальчикам. И ни разу не взглянул на Фобоса. Ирма шепнула Тарани: — Чувствуешь? Воздух... он какой-то тяжёлый. — Это не воздух, — ответила та. — Это он. Она не уточняла — кто. И так было понятно. Элион подала знак. Глава церемоний развернул свиток и начал зачитывать имена и титулы. — Лорд Эдвин Уэльский, герцог Северных земель, владетель Грейстоуна... Первый жених шагнул вперёд. Молодой, светловолосый, с открытым лицом и слишком самоуверенной улыбкой. Он поклонился Элион, бросил быстрый взгляд на Фобоса — и тут же отвёл, побледнев. Фобос не сказал ни слова. Просто посмотрел. Эдвин сглотнул и сделал шаг назад. — Лорд Седрик де Врис, князь Восточной марки... Седрик — старше, с бородой и тяжёлым взглядом. Он не боялся. Он прошёл по залу, как по полю боя, и остановился перед троном. — Ваше величество, — его голос звучал низко, уверенно. — Я пришёл предложить вам не только руку, но и союз, который укрепит границы на сто лет вперёд. Элион вежливо улыбнулась. — Я ценю ваше предложение, лорд Седрик. Я подумаю. Фобос, стоящий сбоку, чуть склонил голову. Его тень на стене шевельнулась — так, будто ей было смешно. Седрик перевёл взгляд на Фобоса. На секунду их глаза встретились — сталь и лёд. Седрик первым отвернулся. Лорд Эдвин. Князь Филипп. Герцог Райнер. Один за другим они подходили, кланялись, говорили положенные слова. Элион слушала, кивала, улыбалась — и чувствовала, как в груди растёт пустота. Ни один из них не задел её сердце. — Принц Леон де Лакро, наследник южного королевства, — объявил глава церемоний. Последний жених. Самый важный. Тот, чей приезд заставил советников нервничать больше всего. Принц Леон был красив — смуглая кожа, чёрные кудри, глаза цвета тёмного шоколада. Он двигался грациозно, как хищник, и улыбался так, что дамы в зале вздыхали. Подойдя к трону, он опустился на одно колено и поцеловал край платья Элион. — Ваше величество, — его голос звучал, как виолончель, — я много слышал о вашей красоте и мудрости. Но реальность превзошла ожидания. Фобос замер. Его пальцы, скрещённые на груди, чуть заметно напряглись. Элион улыбнулась Леону — искреннее, чем остальным. — Вы очень любезны, принц. Леон поднял голову и перевёл взгляд на Фобоса. — А это, как я понимаю, — сказал он, — ваш знаменитый брат? Тот самый, что сидел в темнице? Зал замер. Фобос не шелохнулся. Только алый огонь в его глазах вспыхнул ярче. — Тот самый, — спокойно ответил он. — Приятно познакомиться, принц. Я много слышал о вашем королевстве. О его золоте. О его армии. О его... секретах. Леон усмехнулся, но в глазах его мелькнула тень. — Надеюсь, у нас будет возможность поговорить позже, — сказал он, поднимаясь. — Не сомневаюсь, — ответил Фобос. Чародейки переглянулись. — Он что-то задумал, — прошептала Вилл Корнелии. — Когда это он ничего не задумывал? — ответила та. Калеб у двери сжимал рукоять меча так, что костяшки побелели. Когда приём закончился, Элион поднялась с трона и вышла в малую гостиную — туда, где никто не мог её видеть. Фобос последовал за ней. — Ну как тебе? — спросил он, закрывая дверь. — Никак, — устало ответила она, падая в кресло. — Я не чувствую ничего. Ни к одному из них. — А к принцу Леону? — Фобос сел напротив. — Ты ему улыбалась. — Я всем улыбалась. Это дипломатия. — Нет, — он покачал головой. — Ему ты улыбнулась по-настоящему. И он это заметил. И я заметил. Элион поджала губы. — Тебе показалось. — Мне никогда не кажется, сестра, — тихо сказал Фобос. — Я слишком долго наблюдал за людьми, чтобы ошибаться в таких вещах. Он подался вперёд, взял её за руку. — Ты не обязана выбирать сегодня. Или завтра. Или вообще. Они подождут. — Королевство не ждёт, — ответила она. — Королевство подождёт, — возразил он. — А если нет — я заставлю. Она подняла на него глаза. В них была усталость, благодарность и тот самый страх — не перед ним, а перед тем, что она начинала чувствовать. — Фобос... — начала она. — Не надо, — он поднёс её руку к губам и поцеловал кончики пальцев — легко, как в детстве. — Просто знай: я рядом. Что бы ты ни решила. Он вышел, оставив её в полумраке гостиной. Элион смотрела на закрытую дверь и не могла понять, почему её сердце бьётся быстрее. Из-за принца Леона? Или из-за брата? В зале, где слуги убирали остатки пиршества, Калеб подошёл к чародейкам. — Он что-то задумал, — сказал он. — Знаем, — ответила Вилл. — Но пока ничего не можем доказать. — Тогда будем смотреть, — Калеб поправил меч на поясе. — И ждать. — Ждать чего? — спросила Корнелия. — Его ошибки, — ответил Калеб. — Она будет. Они все ошибаются. Наверху, в своей комнате, Фобос смотрел в тёмное окно и улыбался. — Принц Леон, — прошептал он. — Надо же. Сын того самого короля, который не дал мне подписанный договор пять лет назад. Он повернулся к своей тени, которая клубилась в углу. — Пора, — сказал он. — Пора навестить гостя. Неофициально. Тень взметнулась, закрывая его — и когда опала, комната была пуста. А в гостевом крыле, в своих покоях, принц Леон сидел у камина и думал о том, что слова Фобоса были не просто угрозой. Они были обещанием. — Интересно, — сказал он своему отражению в вине. — Очень интересно. Ночь над замком сгущалась, и тени становились длиннее. В такие ночи всегда случается что-то, что меняет всё. Ночь в гостевом крыле была тихой — слишком тихой для замка, полного чужих. Принц Леон сидел у камина в своих покоях, перебирая струны маленькой арфы. Он не спал. Он ждал. Дверь открылась без стука. Леон поднял голову. Ни стражи, ни слуг — только тьма сгустилась на пороге, а из неё шагнул Фобос. Белые волосы мерцали в свете огня, камзол чёрным пятном растворялся в тенях. Глаза горели алым — не скрываясь, не приглушая. — Ваше высочество, — Фобос склонил голову в насмешливом поклоне. — Не спится? Леон отложил арфу. Не встал. Не позвал стражу. Только сжал подлокотники кресла. — Я ждал тебя, — сказал он спокойно. — Знал, что придёшь. — Умный мальчик, — Фобос прошёл в комнату, сел в кресло напротив, закинул ногу на ногу. — Тогда ты знаешь и зачем. — Чтобы сказать, чтобы я убирался? — Леон усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Или чтобы пригрозить? Фобос покачал головой — медленно, как учитель, разочарованный в ученике. — Угрозы — для слабых, принц. Для тех, у кого нет власти. У меня есть власть. Или ты не чувствуешь? Он щёлкнул пальцами — и все свечи в комнате погасли, кроме одной. Та, что горела между ними, задрожала, отбрасывая танцующие тени. Леон побледнел, но не отвёл взгляда. — Ты не можешь меня убить. Это будет война. Моё королевство не простит смерти наследника. — Кто говорит об убийстве? — Фобос притворно удивился. — Я всего лишь пришёл побеседовать. Как брат королевы. Как заботливый родственник, который не хочет, чтобы его сестру... использовали. Он подался вперёд, и в его глазах алое разгорелось ярче. — Ты не любишь её, Леон. Ты даже не знаешь её. Ты видел портрет, услышал слухи о красоте и богатстве и решил, что королева — хороший приз. Но она не приз. Она — моя сестра. — Твоя сестра, — повторил Леон, и в его голосе прозвучало странное понимание. — Ты говоришь это так, будто она... твоя собственность. Фобос замер. Усмешка сошла с его лица. — Она моя, — сказал он тихо, почти ласково. — Всегда была. И всегда будет. Не потому, что я приказываю. А потому, что мы — одно. Две половины. Она — свет, я — тьма. Но свет без тьмы не горит. Он встал, прошёлся по комнате, касаясь пальцами мебели, занавесок, струн арфы. Те издали жалобный звук. — Ты думаешь, я хочу жениться на ней? — Фобос рассмеялся — тихо, безрадостно. — Нет, принц. Я хочу, чтобы она была счастлива. Но счастье её — это я. Рядом. Всегда. Не как муж, нет. Как нечто большее. Как воздух. Как тень. Как та часть её, которую она не может отрезать, сколько бы ни пыталась. Леон поднялся. — Ты безумен, — сказал он. — Она тебя боится. Я видел её взгляд сегодня. — Она боится не меня, — Фобос повернулся к нему лицом. — Она боится того, что чувствует ко мне. А чувствует она слишком много, чтобы когда-либо полюбить другого. Он подошёл вплотную. Теперь они разделял только шаг. — Вот что я тебе скажу, принц. Ты уедешь завтра утром. Скажешь, что дела зовут. Скажешь, что подумаешь над предложением. И не вернёшься. Потому что если ты вернёшься — я сделаю так, что твоё королевство пожалеет о дне, когда ты родился. Леон сжал кулаки. В его глазах кипела ярость — но и страх. Потому что Фобос не блефовал. Он никогда не блефовал. — Ты не сможешь объяснить ей, почему я уехал, — сказал Леон. — Она спросит. — Я скажу, что ты сам отказался, — Фобос пожал плечами. — Что испугался ответственности. Что не готов. Она поверит. Она всегда верит мне. Даже когда не должна. Он направился к двери, но на пороге обернулся. — Ты хороший актёр, принц. Но я — режиссёр. И эта пьеса пишется без тебя. Он вышел. Дверь закрылась бесшумно. Свечи зажглись сами собой — все разом, ослепительно ярко. Леон стоял посреди комнаты, сжимая подлокотник кресла так, что дерево треснуло. — Безумец, — прошептал он. — Она должна знать. Но знал ли он сам, что рассказывать? Что Фобос пришёл и приказал убираться? Или что Фобос смотрел на него глазами собственника, для которого сестра была не человеком, а вещью? И главное — поверит ли она? Леон сел в кресло, закрыл лицо руками. Арфа молчала. А Фобос шёл по коридору, и тень его стелилась по полу длинным чёрным ковром. Он улыбался — той улыбкой, которую никто не должен был видеть. — Одним меньше, — прошептал он. — Осталось пятеро. Он знал, что завтра принц уедет. Что сестра расстроится — недолго, несильно. Что через неделю она почти забудет его имя. А он будет рядом. Как всегда. Как обещал. «Ты должна быть только со мной, сестра, — думал он, входя в свою комнату. — Счастливая или нет — не важно. Важно, что ты моя». Он лёг в постель, положив руку на пульсирующий кристалл. Тень свернулась у ног, как верный пёс. — Мы будем вместе, — сказал он в темноту. — Навсегда. И никто — слышишь, никто — не встанет между нами. Он закрыл глаза и заснул с лёгкой улыбкой на губах — той улыбкой, которую Элион не видела с детства. Утром принц Леон действительно уехал. Сказался делами. Обещал вернуться — но так, что никто не поверил. Элион проводила его взглядом из окна своей спальни. — Что-то случилось, — сказала она Корнелии, стоявшей рядом. — Что именно? — Не знаю, — Элион покачала головой. — Но я узнаю. Она подумала о брате. О его улыбке сегодня утром — такой спокойной, такой довольной. — Фобос, — прошептала она. — Что ты сделал? Ответа не было. Только ветер колыхал шторы, и где-то в замке тихо смеялась тьма. Элион стояла у двери его спальни. Коридор был пуст. Слуги разошлись по своим делам, стража не заглядывала в это крыло — слишком много теней, слишком тяжелый воздух. Она сама попросила чародеек не следить сегодня. Сказала, что хочет побыть одна. Они не поверили, конечно, но спорить не стали. Вилл только посмотрела долгим взглядом и сказала: «Мы рядом. Если что — кричи». Элион кивнула, хотя знала, что кричать не будет. Даже если придется. Она стояла перед дверью уже несколько минут. Прижав ладонь к дереву, чувствуя тепло, которое шло изнутри — или ей только казалось. Дышала тихо, почти беззвучно, боясь, что он услышит ее раньше, чем она войдет. Что она скажет? Что сделает? Она не знала. Она просто чувствовала, как воздух становится гуще с каждым днем. Как тени в замке удлиняются, даже когда солнце в зените. Как чародейки переглядываются, когда думают, что она не видит. И как ее собственное сердце бьется быстрее каждый раз, когда она оказывается рядом с ним. Она вспоминала его пальцы. Те самые — грубые, грязные, дрожащие, когда он впервые протянул руку сквозь решетку. И те же — ухоженные, сильные, уверенные, когда он поправлял ее волосы на завтраке. Она вспоминала его тепло. Не магическое — человеческое. Когда он стоял рядом, в саду, и она чувствовала жар его тела сквозь одежду. Когда он наклонялся к ее уху, и дыхание обжигало кожу. Она вспоминала его голос. Тихий, когда говорил: «Я всегда приду, если ты позовешь». И властный, когда отвечал женихам. И насмешливый, когда дразнил Калеба. В животе все сжалось. Она хотела толкнуть дверь. Хотела войти, прижаться к нему, уткнуться лицом в его грудь, почувствовать, как его руки обнимают ее — не как сестру, не как королеву, а как женщину, которую можно защитить. Она хотела забыть о короне, о долге, о страхе. Но она боялась. Боялась его реакции. Что он оттолкнет? Или наоборот — примет так, что она потеряет себя окончательно? Боялась реакции чародеек — что они увидят, поймут, осудят. Боялась своей несдержанности — что если она войдет, то уже не сможет остановиться? Что делать — ей никто не скажет. Она привыкла просить совета у Фобоса. Он всегда знал, как поступить. С лордами, с налогами, с бунтами. Но как попросить совета у него, если это касается его самого? Как спросить: «Фобос, что мне делать с тем, что я не могу перестать думать о тебе? С тем, что мне нужен твой голос, твои руки, твое тепло? С тем, что я боюсь признаться даже себе, не то что тебе?» Она прислонилась лбом к двери. — Дура, — прошептала она себе. — Королева, мать вашу. А стоишь здесь, как девчонка. За дверью послышался шорох. Элион замерла. — Войдешь уже? — голос Фобоса звучал спокойно, даже лениво. — Или будешь стоять там до утра? Она вздрогнула. Хотела отступить, убежать, спрятаться. Но ноги не слушались. — Я... — начала она и замолкла. — Ты, — повторил он. — Кто же еще. Чародейки стучатся. Лорды требуют аудиенции. А ты... ты стоишь и молчишь. Как всегда, когда хочешь, но боишься. Дверь открылась. Фобос стоял на пороге — в той же серой рубашке, с распущенными волосами, босиком. Он смотрел на нее сверху вниз, и в его глазах не было насмешки. Только внимательное, терпеливое ожидание. — Заходи, — сказал он. — Не кусаюсь. Сегодня. Элион сделала шаг. Потом еще один. Она вошла в его комнату, и дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Комната пахла ним — дымом, древней магией и чем-то сладким, неуловимым. Горел камин, хотя ночь была теплой. Книга в черном переплете лежала на столе, кристалл пульсировал на тумбочке. Но Элион не смотрела на них. Она смотрела на него. — Фобос, — начала она и снова замолчала. — Тяжело, да? — он сел в кресло, указал ей на соседнее. — Когда слова не идут. Когда знаешь, что сказать нужно, но не знаешь как. Она села. Сжала руки на коленях. — Воздух... — сказала она наконец. — Он становится тяжелее. Темнее. Я чувствую это. — Это я, — спокойно ответил Фобос. — Моя сила возвращается. Постепенно. Ты боишься? — Я не знаю, — честно сказала она. — Может быть. Но не того, что ты станешь прежним. А того, что я перестану замечать, как ты меняешься. Он усмехнулся — не зло, а грустно. — Умная женщина. Всегда была умнее меня. — Нет, — покачала головой Элион. — Просто более честная. С собой. Она подняла на него глаза. — Фобос, я пришла не за советом. Я пришла... — она запнулась. — Ты пришла, потому что не можешь без меня, — закончил он. — Как и я без тебя. Разница лишь в том, что я это признал пять лет назад. А ты признаешь только сейчас. Он встал, подошел к ней, опустился на корточки перед ее креслом. Взял ее руки в свои. — Не бойся, — сказал он тихо. — Чего бы ты ни хотела — не бойся. Я не отвернусь. Не предам. Не сделаю больно. По крайней мере, специально. Элион смотрела на их переплетенные пальцы. Его — сильные, уверенные. Ее — тонкие, дрожащие. — А если я захочу того, чего не должна? — прошептала она. — Кто определил, что должна, а что нет? — он поднес ее руку к губам, поцеловал кончики пальцев — нежно, медленно. — Чародейки? Калеб? Лорды? Или ты сама? Она молчала. — Ты королева, Элион. Ты можешь все, что захочешь. Вопрос только в том — готова ли ты платить за свои желания. — Какую плату? — спросила она. — Возможно, все, — ответил он. — Трон. Друзей. Покой. Но если желание сильнее — ты заплатишь. Я заплатил. И ни разу не пожалел. Он отпустил ее руки, встал и отошел к окну. — Иди, сестра. Слишком поздно для таких разговоров. Завтра будет новый день. И ты снова будешь сомневаться. Но запомни: я здесь. И никуда не уйду. Элион поднялась. Подошла к нему со спины, остановилась в шаге. — Фобос... — Да? — Я... я рада, что ты здесь. Несмотря ни на что. Он обернулся. В свете камина его лицо казалось моложе, мягче. — Я тоже рад, сестра. Спи спокойно. Она вышла. Дверь за ней закрылась. Фобос остался у окна, глядя на луну. — Ты пришла, — прошептал он. — Это главное. Он улыбнулся — той улыбкой, которую прятал ото всех. А Элион шла по коридору, прижимая руки к груди, и чувствовала, как сердце колотится, как в первый раз. Она не получила ответа. Но, кажется, поняла, что ответа и не существует. Есть только выбор. И она его уже сделала. Сама не зная когда. Утро наступило серое, неуверенное — будто само небо не знало, светить солнцу или лить дождь. Элион спустилась в столовую одна. Калеб уехал на рассвете — дела на востоке, бунтовщики зашевелились снова. Она не прощалась с ним, только кивнула из окна, когда его конь скрылся за воротами. Чародейки не вернулись с Земли — прислали весточку, что задержатся ещё на день. Вилл написала: «Отдыхай. Мы скоро». Элион не ответила. Они остались вдвоём. Как в детстве. Фобос сидел напротив — белые волосы распущены, лёгкая рубашка, рукава закатаны до локтей. Он ел свой завтрак неторопливо, но Элион заметила — он почти не смотрел на еду. Он смотрел на неё. Она не могла поднять глаза. Опускала голову, пряча лицо за чёлкой, делая вид, что считает виноградины в вазе или изучает узор на скатерти. Ложка в её руке дрожала. Фобос молчал. Он знал — говорить сейчас бесполезно. Она должна сама. Вчерашний вечер стоял перед глазами Элион. Его пальцы на её руках. Его губы на кончиках её пальцев. Его голос: «Ты королева, Элион. Ты можешь всё, что захочешь». Она лежала в постели до самого утра, глядя в потолок, прокручивая эти мгновения снова и снова. Сердце колотилось, как бешеное. Она обнимала подушку, представляя, что это он. И ненавидела себя за это. А сейчас он сидел напротив — живой, настоящий, слишком близкий. И она не могла сказать ни слова. Горло сжималось от страха и желания — такого жаркого, такого стыдного, что она краснела, сама не замечая. Фобос знал больше неё. Он знал то, о чём в королевстве говорили шёпотом, а при дворе предпочитали молчать. О старых родах, где брат и сестра — те, кто делил кров с детства, кто знал друг друга лучше, чем самих себя, — нередко становились друг для друга единственно возможным выбором. Их союз был крепче других. Их связь — глубже, чем у тех, кто встретился взрослыми. Их дети рождались сильнее — магия, текущая в одной крови, не ослабевала, а удесятерялась, замыкаясь в идеальный круг. Фобос знал это. И не боялся. В этом не было для него страха — только магия и приватность. Только право тех, кто правит, на то, что другим неподвластно. Он смотрел на сестру — такую растерянную, такую юную в своей борьбе с собой. Она не знала ещё, что это уже началось. Что вчерашний вечер был точкой невозврата, даже если она не переступила черту. — Не ешь, — сказал он мягко. — Ты всё равно не чувствуешь вкуса. Элион подняла глаза — быстро, испуганно, и тут же опустила. — Я... я просто не голодна. — Ты просто боишься, — поправил он. — Меня. Себя. Того, что случилось вчера. И того, что ещё может случиться. Она замерла. Ложка выпала из пальцев, звякнув о фарфор. — Фобос... — Не надо оправданий, — он отодвинул свою тарелку и наклонился вперёд, положив локти на стол. — Я не требую от тебя решений. Я просто прошу — перестань прятаться. От меня, от себя, от своих желаний. Они никуда не уйдут. — Ты не понимаешь, — выдохнула она, сжимая подол платья под столом. — Это неправильно. Все скажут... — Все? — он усмехнулся, но мягко. — Те, кто сплетничает за спиной? Те, кто завидовал твоей красоте и трону? Те, кто продал бы родную мать за золото? Значение имеет только то, что внутри тебя, сестра. Остальное — шум. Он встал, обошёл стол и остановился рядом с ней. Положил руку на спинку её стула, наклонился к самому уху. — Посмотри на меня, — сказал он тихо. — Просто посмотри. Элион подняла голову. Их глаза встретились — серые и синие, тёмные и светлые, как две стороны одной монеты. — Я не заставлю тебя делать то, чего ты не хочешь, — сказал он. — Никогда. Но я хочу, чтобы ты знала: я здесь. Я никуда не уйду. Что бы ты ни решила — для себя, для королевства, для нас, — я приму это. Потому что ты — моя сестра. И это главное. Он выпрямился и отошёл, давая ей воздух, давая ей свободу. Элион сидела, сжимая и разжимая пальцы, и чувствовала, как в груди разгорается что-то огромное, жаркое, невыносимое. — Фобос, — позвала она, когда он уже взялся за дверную ручку. Он обернулся. — Я... не хочу, чтобы ты уходил. Он замер. Медленно убрал руку, вернулся к столу. Сел напротив — не рядом, сохраняя расстояние. — Я никуда не ушёл, — сказал он. — Видишь? Я здесь. Она кивнула, смаргивая слёзы — непонятно откуда взявшиеся. — Я хочу... — она запнулась, сглотнула. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Всегда. Чтобы не было этих... этих стен между нами. Ни железных, ни... — Ни каких других, — закончил он. — Я понимаю. Они молчали. Долго. Слуги за дверью не решались войти. — Знаешь, — сказал Фобос, нарушая тишину, — в старых королевствах, тех, что были до нас, братья и сёстры нередко становились... больше чем просто семьёй. Элион подняла на него глаза — широко, испуганно. — Это было нормой, — продолжил он спокойно, без тени смущения. — Для тех, кто нёс магию в крови. Чтобы сила не рассеивалась, чтобы трон оставался в одних руках. — Ты предлагаешь... — она не договорила. — Я ничего не предлагаю, — покачал головой Фобос. — Я просто говорю, что страх, который ты чувствуешь, — он не твой. Тебе вложили его в голову. Те, кто хотел, чтобы ты боялась себя. Но магия, сестра, не знает страха. И природа не знает. Только люди. Он поднялся. — Я оставлю тебя. Подумай. Не торопись. Время у нас есть. Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Элион сидела, глядя на светлую полосу, падающую из коридора. В голове шумело. Сердце колотилось. «Брат и сестра... союз... дети сильнее...» Она закрыла лицо руками. — Что же ты делаешь со мной, Фобос, — прошептала она. — Что же ты делаешь. Но в голосе её не было боли. Было что-то другое — то, что она боялась назвать даже шёпотом. А в коридоре, привалившись спиной к стене, стоял Фобос и смотрел на потолок. — Всё правильно, — сказал он себе. — Всё идёт так, как должно. Он улыбнулся — той улыбкой, которую не видел никто. Она не знала ещё, что он уже всё решил за них обоих. Но она узнает. Скоро. И примет. Потому что другого выхода у неё нет — и никогда не было.