Тонкий лёд

Чародейки прибыли на рассвете, но небо над замком было таким серым, что нельзя было понять — утро сейчас или сумерки. Портал закрылся за их спинами, и первое, что они почувствовали — воздух. Тяжёлый. Густой. Пахнущий древней магией и чем-то забытым, что они надеялись никогда больше не чувствовать. Корнелия замерла первой, положив руку на сердце. — Вы чувствуете? — спросила она тихо, но в этой тишине её голос прозвучал как удар гонга. Вилл сделала шаг вперёд, вглядываясь в окна замка. Они горели тусклым светом, будто внутри всё выцвело, потеряло яркость. Она вспомнила этот воздух. Годы назад, когда они только начинали, когда мир впервые узнал о Фобосе, о его планах, о его тьме. Тогда воздух был таким же — тяжёлым, липким, предвещающим беду. — Да, — сказала Вилл, и голос её был твёрже, чем она себя чувствовала. — Это он. Его сила возвращается. Не вся, но достаточно, чтобы изменить всё. Ирма подошла ближе. — Но как? Мы же запечатали его магию. Элион сказала, что он почти не опасен. — Элион ошиблась, — жёстко ответила Корнелия. — Или он обманул её. Или... — она замолчала, не желая произносить то, о чём думала. — Или она знает, — закончила Тарани мрачно. — И молчит. Чародейки переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же — страх. Не перед Фобосом. Перед тем, что их подруга, их королева, могла добровольно идти в его сети. — Надо найти Элион, — сказала Вилл, делая шаг к замку. — Сейчас же. Поговорить с ней, пока он не успел... — Что — он уже успел, — перебила Хай Лин. — Чувствуете? Воздух пропитан им. Он здесь. Он везде. Они вошли в замок. Стража не остановила их — узнали, поклонились. Но лица у солдат были бледные, затравленные. Один из них, молодой парень, который когда-то подавал чародейкам воду после битвы, не выдержал: — Скажите... он снова станет править? Мы не хотим... мы помним... — Никто не будет править, — твёрдо сказала Вилл, хотя уверенности в её голосе не было. — Мы разберёмся. Они пошли по коридорам. Тишина стояла такая, что слышно было, как скрипят половицы под ногами. Слуги жались к стенам, опуская глаза. Никто не улыбался, никто не здоровался. — Он высасывает жизнь из замка, — прошептала Ирма. — Как тогда. Как до того, как мы его победили. — Он ещё не победил, — ответила Корнелия. — И не победит. Они нашли Элион в малой гостиной — той самой, где она любила читать по вечерам. Она сидела в кресле у окна, но не смотрела в сад. Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Рядом на столике стояла нетронутая чашка чая — давно остывшего. — Элион, — позвала Вилл, входя без стука. Элион подняла голову. В её глазах была усталость — не физическая, та, что бывает у человека, который слишком долго борется с самим собой. — Вы вернулись, — сказала она ровно. — Рано. — Что происходит? — Корнелия подошла ближе, села на пуф напротив, заглядывая в лицо подруги. — Воздух... он стал таким же, как тогда. Когда мы сражались с ним. — Сейчас вы сражаетесь не с ним, — тихо сказала Элион. — Вы сражаетесь с его прошлым. Со своим страхом. Он ничего не сделал. — Он ничего не сделал? — Голос Вилл задрожал от сдерживаемой ярости. — Элион, очнись! Его магия возвращается. Мы чувствуем её. Ты что, не чувствуешь? Элион посмотрела на неё долгим взглядом. — Чувствую, — сказала она. — Но это не значит, что он враг. Чародейки замерли. — Не враг? — переспросила Ирма. — Элион, это Фобос. Тот, кто пытался уничтожить мир. Тот, кого ты сама заперла в темнице на пять лет. — Люди меняются, — тихо ответила Элион. — Не такие, — отрезала Корнелия. — Не он. Элион поднялась, подошла к окну. За стеклом сад казался мёртвым — листья на деревьях поникли, цветы закрыли бутоны. — Я знаю, что вы видите, — сказала она. — Тьму. Магию. Воздух, который давит. Но я вижу ещё кое-что. Я вижу брата, который держал меня за руку, когда я боялась темноты. Который учил меня держать вилку и читал сказки на ночь. Который... — её голос дрогнул, — который спас меня от чужака из другого мира, когда мои силы иссякли. — Затем, чтобы получить трон, — сказала Вилл. — Затем, чтобы получить меня, — тихо поправила Элион. В комнате повисла тишина. — Что ты сказала? — медленно спросила Тарани. Элион повернулась к ним. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. — Я сказала то, что сказала. Он не хочет трон. Он хочет... чтобы я была с ним. Всегда. И я не знаю, что с этим делать. Чародейки переглянулись. В их взглядах читался ужас — не перед Фобосом, а перед тем, что их королева, их подруга, возможно, уже не на их стороне. — Элион, — Корнелия встала и подошла к ней, взяла за руки. — Ты не должна быть с ним. Никогда. Это неправильно. Это страшно. Это... — Это моя жизнь, — мягко, но твёрдо сказала Элион, освобождая руки. — И мой выбор. Я не говорю, что сделала его. Я говорю, что он будет моим. Не вашим. Вилл шагнула вперёд. — Мы не позволим ему уничтожить тебя. — Он не уничтожит, — Элион покачала головой. — Он изменился. Или нет? Я не знаю. Но я должна узнать сама. Без вашей защиты. Без вашего страха. Она вышла из комнаты, оставив чародеек в гостиной. Корнелия опустилась на колени, закрыв лицо руками. — Она потеряна, — прошептала она. — Нет, — Вилл сжала амулет. — Мы вернём её. Даже если придётся пройти через него снова. — Ты готова убить его? — спросила Ирма. Вилл посмотрела на дверь, за которой скрылась Элион. — Если придётся, — сказала она. — Да. Но в её голосе не было уверенности. Потому что убить Фобоса — значило убить часть Элион. Ту самую, которая всё ещё верила, что брата можно спасти. А в другом конце коридора, у окна, стоял Фобос и смотрел, как чародейки прибыли. Он не подслушивал — ему хватило воздуха. Тьма принесла их страх, их гнев, их отчаяние. — Бедные девочки, — прошептал он. — Всё ещё думают, что могут победить. Он улыбнулся — и тень его на стене зашевелилась, как живая. — Добро пожаловать домой, — сказал он пустоте. — Теперь здесь мои правила. Элион стала грустной. Как и всё в королевстве. Слуги перестали петь за работой, садовники — насвистывать, даже птицы в саду умолкли. Небо над замком висело серое, тяжёлое, будто налитое свинцом. Люди ходили тихо, говорили шёпотом, боялись смотреть друг другу в глаза. Чародейки пытались вразумить её. Корнелия приходила каждый день — с книгой, с чаем, с новостями, с мольбой. Элион слушала, кивала, улыбалась — пустой, ватной улыбкой. Ирма пыталась шутить, смешить, рассказывать глупые истории — Элион смеялась, но смех её был мёртвым. Тарани приносила древние манускрипты с историями о битвах света и тьмы, надеясь напомнить, кем он был. Элион листала страницы, но глаза её не читали. Хай Лин просто сидела рядом, молча, держа за руку — и это помогало больше всего. Но ненадолго. После каждого разговора Элион поднималась и уходила. Не в тронный зал, не на совет, не к народу. В свою комнату — или в его. Их комнаты всё чаще оказывались рядом, стены — всё тоньше. Вилл смотрела на это три дня. Три долгих, тяжёлых дня. А на четвёртый решила действовать. — Я пойду к нему, — сказала она остальным. Корнелия подняла голову. — Одна? Ты с ума сошла. — Возможно, — Вилл проверила амулет. — Но я должна увидеть его сама. Понять, что он сделал с ней. Понять, что он сделал с этим местом. — Мы пойдём с тобой, — сказала Ирма. — Нет, — Вилл покачала головой. — Он должен видеть только меня. Иначе решит, что мы боимся. А мы не боимся. — Я боюсь, — тихо сказала Хай Лин. — За тебя. — Не надо, — Вилл улыбнулась — твёрдо, по-военному. — Я справлюсь. Она пошла в его крыло, когда солнце клонилось к закату. Коридоры были пусты — слуги разбегались при одном приближении к его комнатам. Стража стояла только в дальнем конце, с бледными лицами и дрожащими руками. Вилл не постучалась. Она вошла. Фобос сидел в кресле у камина, хотя огонь почти погас. В руках он держал книгу — чёрную, в потрескавшемся переплёте. Его тень на стене была больше, чем следовало, и шевелилась сама по себе. Увидев Вилл, он не удивился. Закрыл книгу медленно, положил на колени. — Хранительница, — сказал он, и в голосе его не было ни насмешки, ни злобы. Только спокойствие. Пугающее, абсолютное. — Ждал тебя раньше. Ты долго собиралась. Вилл остановилась у двери. Не подошла ближе. Не села. Сжала амулет, но не активировала. — Что ты с ней сделал? — спросила она прямо. Фобос поднял бровь. — С кем? С сестрой? — С королевой. С нашей подругой. С Элион. Он усмехнулся — коротко, беззвучно. — Я ничего с ней не делал. Я просто... был рядом. В отличие от вас. — Мы были рядом всегда, — Вилл сжала кулаки. — А ты был в темнице. И должен был там остаться. — Должен, — он повторил слово, будто пробуя на вкус. — Смешное слово. Кто определяет, что должно, а что нет? Ты? Твои чародейки? Или может быть... твой страх? Он встал, и тень его на стене взметнулась — огромная, угрожающая. Но сам Фобос двигался медленно, почти лениво. Подошёл к окну, повернулся спиной к свету. — Ты пришла, чтобы обвинить меня? — спросил он. — Чтобы угрожать? Чтобы убить? — Если понадобится, — ответила Вилл, хотя голос её чуть дрогнул. — Не понадобится, — Фобос покачал головой. — Потому что я не сделал ничего, за что можно убить. Я здесь. Я дышу. Я разговариваю с сестрой. Я не строю козней, не плету заговоров, не собираю армию. — Твоя магия возвращается, — Вилл кивнула на книгу, на кристалл, на тень. — Ты готовишься. — Я готовлюсь к тому, что мир может снова попытаться меня убить, — спокойно ответил он. — Это не преступление. Это благоразумие. Он сделал шаг к ней, но не близко — оставив расстояние. — Скажи, Вилл, ты боишься меня за то, что я сделал? Или за то, что я могу сделать? За то, что я мог бы сделать, если бы хотел? Она молчала. Он кивнул, будто получил ответ. — Элион грустна не из-за меня, — сказал он. — Она грустна из-за вас. Из-за того, что вы смотрите на неё как на погибшую. Из-за того, что вы не верите ей. Из-за того, что вы видите в ней не королеву и не подругу, а жертву, которую надо спасать. — Она не жертва, — возразила Вилл. — А кто? — Фобос усмехнулся. — Вы обращаетесь с ней как с ребёнком. Вы решаете за неё. Вы боитесь отпустить. И в этом — ваша ошибка. Она выросла. Она королева. Она может выбирать сама. Даже если её выбор — не ваш выбор. Он вернулся к креслу, сел, взял книгу. — Я не враг вам, Вилл. Я не враг Элион. Я просто её брат. Тот, кто любит её так, как вы никогда не сможете. Потому что ваша любовь — это долг, дружба, обязанность. А моя — кровь. Она во мне. Она в ней. Мы — одно. Вилл стояла, сжимая амулет. Ей хотелось запустить в него магией, сжечь, уничтожить. Но в его глазах не было вызова. Не было злобы. Было что-то, что она не могла понять — и это пугало больше всего. — Я не верю тебе, — сказала она. — Не надо, — ответил он. — Просто не мешай. Он открыл книгу, давая понять, что разговор окончен. Вилл вышла. Дверь закрылась за ней, и она прислонилась к стене, переводя дыхание. Внутри всё колотилось — от страха, от ярости, от бессилия. — Что он с тобой сделал? — прошептала она. — Что он сделал с нами? Она вернулась к чародейкам. — Он не тот, кем был, — сказала она. — Он хуже. Потому что теперь он не нападает. Он ждёт. И это страшнее любой битвы. Корнелия обняла её. — Мы что-нибудь придумаем. — Он прав в одном, — тихо сказала Вилл. — Элион должна выбирать сама. — И если она выберет его? — спросила Ирма. Вилл не ответила. Потому что ответа не было. А в своей комнате Фобос закрыл книгу и улыбнулся. — Одна, — сказал он тени. — Первая пришла. Остальные за ней. Скоро они поймут. Или уйдут. Тень зашевелилась, согласно кивая. — Скоро всё решится, — прошептал он, глядя на потолок. — Скоро, сестра. Элион в это время сидела у себя в спальне, сжимая в руках старую куклу — ту самую, подаренную братом много лет назад. Она не плакала. Она просто смотрела на дверь, за которой была тьма, и ждала. Корнелия не стала ждать. Она не умела ждать — это было не её оружие. Её оружием была земля, корни, камни, та непоколебимая сила, что растёт медленно, но бьёт наверняка. И сейчас она шла по коридору, и каждый её шаг оставлял на каменных плитах едва заметные трещины. Она слышала слова Вилл — «он не тот, кем был», «он ждёт»,«мы не можем убить его, не убив часть её». Корнелия слушала и чувствовала, как внутри поднимается ярость. Не холодная, calculative — горячая, древняя, та, что двигала горами. Вилл ошиблась. Вилл пошла первой, решила, что разговор — это оружие. Что логика, дипломатия, правильные слова могут остановить того, кто пять лет ждал в темноте. Корнелия знала лучше. Она помнила. Помнила всё. Как Седрик, красивый и лживый, опутал Элион сладкими речами, заменил этот мир, заставил её поверить, что Фобос — любящий брат, а они, чародейки — враги. Помнила, как Элион отвернулась от них, как сражалась на стороне Фобоса, с глазами полными слёз и веры. Помнила, как Фобос играл в хорошего брата. Как держал её за руку. Как говорил тихие, ласковые слова. А потом хотел забрать её силу — всю, до капли, оставить пустой оболочкой. Может, Элион забыла. Но не Корнелия. Она единственная была на её стороне тогда, когда даже Вилл сомневалась. Она не сдалась, не отступила. Она пробилась сквозь магию, сквозь ложь, сквозь боль и вернула подругу. И сейчас она не отдаст её снова. Корнелия вошла без стука. Комната Фобоса утонула в полумраке — он давно не зажигал свечей, ему хватало света от кристалла и камина. Он сидел в кресле, книга на коленях, тень его шевелилась на стене. Увидев Корнелию, он закрыл книгу медленно, будто готовился к долгому разговору. Но разговора не будет. — Я не Вилл, — сказала Корнелия, и голос её звучал низко, как раскат грома перед бурей. — Я тебя сразу порву на куски. В ней не было страха. Совсем. Только боль — старая, застарелая, как шрам, который не заживает. И злость — чистая, первородная, та, что способна двигать материки. За окном лиана резко и быстро начала расти, закрывая свет. Зелёные плети взметнулись к небу, обвили рамы, затянули стёкла плотной, непроницаемой сетью. Комната погрузилась в сумрак, в котором алые глаза Фобоса горели особенно ярко. Он не встал. Не взял книгу. Только усмехнулся — коротко, беззвучно. — Сильно, — сказал он. — Очень сильно. Жаль, что не поможет. — Ты забрал её, — Корнелия шагнула вперёд, и пол под её ногами покрылся тонкой сетью трещин. — Ты забрал её, когда она была слаба. Когда верила. Когда хотела брата. Когда хотела семью. А ты хотел только силу. — Ты ошибаешься, — спокойно сказал Фобос. — Я хотел её. Всю. Не только силу. Она — моя. Была, есть и будет. — Она — не твоя собственность, — Корнелия подняла руку, и корни деревьев, огромные, как змеи, пробились сквозь стены, сквозь камень, сквозь вековую кладку. Они обвили колонны, потолок, пол, создавая живую клетку. Фобос поднялся. Медленно, вальяжно, будто вышел на прогулку. — Ты можешь разрушить этот замок, Корнелия. Ты можешь уничтожить меня физически — хотя это не так просто, как тебе кажется. Но ты не сможешь вырвать меня из её сердца. Потому что я там. Врос. Как твои корни. — Вырву, — прошептала она, и в голосе её была такая уверенность, что Фобос на секунду замер. — Сильная, — повторил он, теперь уже серьёзно. — Всегда была сильной. Самая опасная из чародеек. Не потому, что твоя магия разрушительна. А потому, что ты не сдаёшься. Он сделал шаг к ней. Один. Корни замерли, будто ожидая приказа. — Но я тоже не сдаюсь, — сказал он. — И знаешь почему? Потому что я, в отличие от тебя, не пытаюсь спасти её от неё самой. Я принимаю её. Всю. Со светом и тьмой. С любовью и ненавистью. С сомнениями и страхами. А вы... вы хотите, чтобы она была идеальной. Небожительницей. Символом. Но она человек, Корнелия. Она имеет право на ошибки. На боль. На то, чтобы любить того, кого вы ненавидите. — Ты не заслуживаешь её любви, — выдохнула Корнелия. — Возможно, — кивнул Фобос. — Но она — моя сестра. И это не отменить даже тебе. Он подошёл к окну, затянутому лианами. Протянул руку, коснулся зелёных плетей. Те дёрнулись, но не сжали его — только скользнули по пальцам, будто узнавая. — Ты ведь тоже любишь её, — сказал он, не оборачиваясь. — По-настоящему. Не как подругу — как сестру. Поэтому ты злишься. Поэтому боишься. Корнелия опустила руку. Корни замерли, перестали расти. — Я не боюсь тебя. — Ты боишься её потерять, — поправил Фобос. — И правильно делаешь. Потому что ты уже теряешь. Не мне — самой себе. Она меняется, Корнелия. Растёт. Становится другой. И ты не можешь это принять. Он повернулся к ней. В его глазах не было торжества — только усталая, страшная правда. — Ты можешь попытаться уничтожить меня. Но тогда ты уничтожишь и её. Не физически — морально. Она никогда не простит тебе, если я умру от твоей руки. Никогда. Корнелия сжала кулаки. Камни под её ногами заскрежетали. — Ты играешь на её чувствах. — Я играю на ваших страхах, — поправил Фобос. — На её — на моих. На всех, кто когда-либо боялся. И выигрываю, потому что вы не готовы платить по-настоящему. Он подошёл ближе. Теперь их разделял только шаг. — Убей меня, Корнелия. Сделай это. Если сможешь. Если посмеешь. Но помни — каждый удар по мне будет ударом по ней. Каждая капля моей крови станет её слезами. Ты этого хочешь? Она не ответила. Через мгновение лианы опали. Корни втянулись обратно в стены, оставляя глубокие борозды в камне. Свет хлынул в комнату, ослепительный, яркий. Корнелия стояла, опустив руки. — Ты победил сегодня, — сказала она глухо. — Но не завтра. И не послезавтра. Я буду следить. Я буду ждать. И если ты сделаешь ей больно — я убью тебя. Клянусь землёй, на которой стою. Она развернулась и вышла, не оглядываясь. Фобос остался в комнате, где стены помнили её гнев, а пол покрывали трещины. — Бедная девочка, — прошептал он. — Ты даже не понимаешь, что уже проиграла. Он сел в кресло, взял книгу, открыл на нужной странице. Тень его на стене улыбалась. А в коридоре Корнелия прислонилась к стене и выдохнула — судорожно, больно. — Что же ты делаешь с нами, Фобос, — прошептала она. — Что же ты делаешь. Из-за угла вышла Элион. Бледная, с красными глазами — она слышала всё или почти всё. — Корнелия... — начала она. — Не надо, — подруга подняла руку. — Не сейчас. Я не могу... не могу говорить. Она ушла, оставив Элион одну в коридоре. А королева смотрела на дверь комнаты брата и чувствовала, как мир рушится вокруг. И не знала — кто его рушит. Фобос. Чародейки. Она сама. Может быть, все вместе. В комнате Фобос перелистывал страницы чёрной книги и улыбался. — Осталось трое, — сказал он тени. — Ирма, Тарани, Хай Лин. Они придут. Они всегда приходят. Но они слабее. Тень закивала, танцуя на стене. — Скоро, — прошептал Фобос. — Скоро всё закончится. И начнётся новое. Он закрыл книгу и задул единственную свечу, оставляя комнату в темноте, где его глаза горели алым, как два угля в пепле. Она плакала не так, как плачет королева — сдержанно, сжав зубы, чтобы никто не видел. Она плакала как ребёнок — навзрыд, захлёбываясь слезами, прижимая колени к груди и раскачиваясь в темноте своей спальни. Никто не должен был видеть. Ни чародейки, ни слуги, ни он. — Я виновата, — прошептала она в пустоту, и слова тонули в подушке, мокрой от слёз. — Я виновата. Это я. Во всём. Она прокручивала в голове последние недели, как плёнку, которую нельзя остановить. Тот первый вечер, когда она спустилась в темницу. Плед. Горячая еда. Его дрожащие руки. Она хотела облегчить свою совесть — и развязала узел, который теперь затягивался на её шее. Вилл вернулась от Фобоса бледной, с дрожащими руками. Ничего не сказала — только посмотрела на Элион долгим, тяжёлым взглядом и ушла в свою комнату. Корнелия... Корнелия пришла в ярость — такой Элион не видела её никогда. Лианы, треснувшие стены, слёзы, которые она не покажет ни за что. И всё из-за неё. Из-за Элион. — Что же ты делаешь с ними? — спросила она себя. — Что же ты делаешь с ним? С собой? Она вспомнила Калеба — его лицо, когда он уезжал. Не злое — растерянное. Будто он потерял что-то важное и не знал, как это вернуть. Она вспомнила его руки, которые держали её в самые тёмные ночи. И поняла, что, возможно, больше никогда не почувствует их тепло. Потому что сама выбрала другого. Не выбрала. Но позволила себе думать. Чувствовать. Желать. — Я заслужила, — прошептала она, и слёзы потекли сильнее. — Всё это — я заслужила. Она заслужила боль чародеек, которые верили ей, сражались за неё, готовы были умереть. А она привела в их дом врага. Заслужила тоску Калеба, который ждал её годами, а она даже не смогла сказать ему правду. Заслужила его — брата, которого освободила из клетки и теперь не знала, что с ним делать. Заточить обратно? Нет. Она не сможет. Она представила, как ведёт его по тёмной лестнице, как открывает ту самую дверь, как смотрит в его глаза — и не видит ничего, кроме предательства. Она не выдержит. Она снова будет приходить. Снова приносить плед, еду, свечи. И он будет плевать ей в лицо. Словами. Молчанием. Презрением. — Ненавидь меня, — прошептала она. — Ненавидь. Я заслужила. Всё, что ты скажешь — заслужила. Она не спала всю ночь. Под утро, когда небо за окном начало сереть, к ней вошла Вилл. — Элион, — тихо сказала она, садясь на край кровати. — Прекрати. Это не твоя вина. — Чья? — спросила Элион, не поднимая головы. — Его? Твоя? Корнелии? — Ничья, — Вилл погладила её по плечу. — Просто так сложилось. — Я пошла к нему, — Элион подняла заплаканное лицо. — Я сама. Никто не заставлял. Я хотела быть рядом с ним. Я хотела... — она запнулась, проглотила комок в горле, — я хотела верить, что он изменится. Что мы сможем быть семьёй. — Ты не виновата, что хотела верить, — Вилл взяла её за руку. — Виноват он. За то, что обманул твоё доверие. — А если он не обманывал? — тихо спросила Элион. — Если он действительно изменился? Тогда кто виноват? Я. В том, что не приняла его. В том, что испугалась. В том, что вы... Она замолчала. Не договорила. Вилл не знала, что ответить. — Я не могу запереть его снова, — сказала Элион, и голос её стал твёрже. — Я не могу. И ты не проси. — Я не прошу, — ответила Вилл. — Я прошу только — будь осторожна. Элион кивнула. Вилл ушла, оставив её одну. Она лежала, глядя в потолок, и думала. О брате. О чародейках. О Калебе. О себе. Она знала, что страдает из-за своих же действий. Из-за чувств, которые осмелилась впустить в сердце. Из-за мыслей, которые позволила себе думать. Из-за всего, что сделала — и того, чего не сделала. — Я заслужила, — сказала она в пустоту. — Всё, что будет — я заслужила. Она поднялась с кровати, умылась холодной водой, оделась — просто, без короны, без украшений. И пошла к нему. Не бежать. Не плакать. Просто — идти. Она постучала. Он открыл сразу, будто ждал. — Сестра, — сказал он, и в голосе его не было насмешки. Только что-то похожее на усталость. — Фобос, — ответила она. — Мне нужно с тобой поговорить. По-настоящему. Он отступил, пропуская её. Она вошла — во второй раз, не считая тех коротких визитов, когда боялась смотреть. Теперь страх остался за порогом. Или внутри неё, там, где кончается разум и начинается что-то другое — то, чему она не могла найти имя. — Я хочу знать правду, — сказала она, глядя ему в глаза. — Всю. Без утайки. Что ты задумал? Чего ты хочешь на самом деле? Фобос смотрел на неё долго. Так долго, что она почти пожалела о своих словах. — Ты готова услышать? — спросил он тихо. — Да. Он кивнул, сел в кресло, указал ей на соседнее. — Садись. Будет долго. Она села напротив него — в кресло, которое помнило тепло чародеек, трещины от корней Корнелии и его собственную тень, пляшущую на стенах. Камин догорал, но Фобос не зажигал свечей. Ему хватало света из окна — серого, предрассветного, размытого, как акварель. Элион смотрела на брата. Впервые за долгое время — без страха, без желания убежать или спрятаться. Только усталость и пустота, в которой медленно прорастало что-то новое. Она не знала, что это. Надежда? Безнадежность? Или просто принятие того, что изменить ничего нельзя. — Я слушаю, — сказала она. Фобос молчал. Перебирал пальцами край книги — чёрной, страшной, пахнущей древней магией. Элион заметила, как пульсирует кристалл на тумбочке. Как тень брата на стене живёт своей жизнью, не совпадая с его движениями. — Ты хочешь знать, что я задумал, — наконец произнёс он. — Честно? Ничего. И всё. — Не играй со мной, — устало сказала она. — Я не Вилл. Не Корнелия. Я не готова драться. Я просто хочу понять. — Понять, — он усмехнулся — не зло, а грустно. — Все хотят понять. Но никто не хочет слушать. Он отложил книгу, подался вперёд, положив локти на колени. Алое в глазах пригасло, уступая место серому — человеческому, почти. — Я не планирую захватывать трон, Элион. Не планирую убивать чародеек. Не планирую делать из тебя марионетку. Всё это — слишком мелко. Слишком... по-старому. — Тогда зачем тебе сила? — спросила она. — Зачем книга? Кристалл? Твоя тень, которая вернулась? — Чтобы выжить, — ответил он. — И чтобы ты выжила. Она замерла. — Мир не добр к тем, у кого нет силы, сестра. Ты знаешь это лучше других. Пять лет ты правила, и каждый день кто-то пытался тебя свергнуть. Лорды, соседи, даже свои. Я видел это из темницы. Чувствовал. И я понял, что мягкость убивает быстрее жестокости. — Так ты решил стать моим защитником? — с горечью спросила она. — Я решил стать тем, кто будет рядом, — спокойно ответил он. — Не сверху. Не снизу. Рядом. На равных. Как брат. Как союзник. Как... Он замолчал. — Как кто? — тихо спросила Элион. Фобос поднял на неё глаза. В них не было игры. Была только правда — такая странная, такая неправильная, что у неё перехватило дыхание. — Как тот, кто любит тебя, — сказал он. — Не как сестру. А как... единственную. Не потому, что ты королева. Не потому, что ты красивая. Не потому, что твоя магия дополняет мою. А потому, что без тебя я — никто. И ты без меня — тоже. Элион сжала подлокотники кресла. Пальцы побелели. — Ты говоришь о том, о чём нельзя говорить, — прошептала она. — А кто установил это «нельзя»? — он покачал головой. — Люди, которые боялись силы? Которые боялись союзов, способных изменить мир? Которые боялись нас? Он поднялся, подошёл к ней, опустился на корточки. Взял её руки в свои. — Посмотри на меня, — сказал он. — Я не монстр. Я никогда им не был. Я был тем, кто хотел власти, потому что думал, что власть — это защита. Я ошибался. Защита — это ты. — Ты хотел забрать мою силу, — напомнила она. — Да, — кивнул он. — И это была самая большая ошибка в моей жизни. Не потому, что не получилось. А потому, что я чуть не потерял тебя. Ты — единственное, что у меня есть. Единственное, что имеет значение. Элион смотрела на их переплетённые пальцы. Его — сильные, уверенные, спокойные. Её — тонкие, дрожащие. Она не выдернула руки. — А чародейки? — спросила она. — Калеб? Ты готов потерять их? — Они уже потеряны, — тихо сказал Фобос. — Не мной — тобой. Ты изменилась, сестра. Ты выросла. Ты больше не нуждаешься в их защите так, как раньше. И они это чувствуют. По этому и боятся. Он отпустил её руки, встал, отошёл к окну. — Ты спрашиваешь, что я задумал. Я задумал быть с тобой. Всё. Остальное приложится. Или нет. Мне всё равно. Элион поднялась. Подошла к нему со спины. Остановилась в шаге. — А если я скажу «нет»? Если я попрошу тебя уйти? Фобос повернулся. На его лице не было боли — только спокойная, страшная уверенность. — Ты не попросишь, — сказал он. — Потому что ты тоже хочешь, чтобы я был рядом. Боишься — да. Стыдишься — возможно. Но хочешь. Он взял её за подбородок, поднял лицо, заставляя смотреть в глаза. — Скажи мне, что я не прав. Скажи — и я уйду. Вернусь в темницу. Или уеду на край света. Только скажи. Элион молчала. Долго. Так долго, что за окном окончательно рассвело. — Не могу, — прошептала она. — Не могу сказать... потому что ты прав. Фобос закрыл глаза. Выдохнул — свободно, как после долгого заточения. — Спасибо, — сказал он. — Это всё, что мне нужно. Он отпустил её, отошёл, сел в кресло — усталый, почти счастливый. — А теперь иди, сестра. Отдохни. Поговори с чародейками. С Калебом. С собой. А когда решишь — я буду здесь. Элион кивнула. Направилась к двери. На пороге обернулась. — Фобос. — Да? — Ты не будешь... торопить события? Он усмехнулся — мягко, почти ласково. — Я умею ждать. Я ждал пять лет. Подожду ещё. Она вышла. Фобос остался один. Тень его на стене танцевала — радостно, бешено, торжествующе. — Она сказала, что я прав, — прошептал он. — Это начало. Он взял книгу, открыл, но не читал. Смотрел на огонь в камине и улыбался. — Начало, — повторил он. — Самый тёмный час перед рассветом. А в коридоре Элион прислонилась к стене и закрыла лицо руками. — Что же я наделала, — прошептала она. — Что же я наделала. Но внутри, где-то глубоко, где заканчивается страх и начинается правда, росло странное, пугающее облегчение. Она сказала ему правду. Себе — почти. И мир не рухнул. По крайней мере, пока. Чародейки ждали её в гостиной. Вилл — с надеждой, Корнелия — с гневом, Ирма — с тревогой, Тарани — с сомнением, Хай Лин — с болью. — Что он сказал? — спросила Вилл. — Правду, — ответила Элион. — Какую? — тихо спросила Корнелия. — Ту, которую я не хотела слышать. Ту, которую не могу забыть. Она села в кресло, закрыла глаза. — Я устала, девочки. Давайте отдохнём сегодня. Без битв. Без разговоров. Без него. Чародейки переглянулись. Корнелия хотела возразить, но Вилл остановила её взглядом. — Хорошо, — сказала она. — Сегодня — отдых. Элион кивнула и заплакала — тихо, беззвучно, как плачут взрослые, когда никто не видит. Чародейки обняли её. Все вместе — даже Корнелия, которая сжимала зубы и молилась, чтобы ошибки подруги не стали роковыми. А солнце всё же выглянуло из-за туч. Слабое, неуверенное — но настоящее. И в этом был какой-то знак. Или просто погода менялась. В королевстве, где тени становились длиннее, а брат любил сестру слишком сильно — слишком неправильно — любой луч света был чудом. Даже такой, бледный, утренний, почти невесомый.