Не ходи через лес.

***

— Я ничего не знаю! Джисон пытался вывернуться из крепких рук, что его держали. Он знал, что не нужно было сокращать путь через этот район, но шёл дождь, и он так хотел побыстрее попасть в квартиру, где его ждали. — Где? Мы же найдём. — Нет у меня ничего. — Джисон казался наглым, но голос дрожал. — Пожалуйста, отпустите меня. Я просто школьник… Действительно, он выглядел перепуганным мальчиком: школьная белая рубашка, красная толстовка и школьный рюкзак. Таких, как он, на улицах были сотни, но схватили именно его. Два года он работал курьером, и всё было хорошо, но сегодня всё пошло не по плану… Его загнали в угол между машиной и стеной дома. Их было двое, и с оружием, а у него только рюкзак с учебниками… Двор был пустой, но Джисон всё равно оглянулся, будто кто-то мог появиться из подъезда, из-за мусорных баков, из тёмной арки между домами. Никого. Только дождь шуршал по крыше машины и стекал по грязной стене тонкими блестящими дорожками. Где-то совсем рядом гудел кондиционер, мигала вывеска круглосуточного магазина, но сюда её свет почти не доставал. Здесь можно было кричать, и город сделал бы вид, что не услышал. Дождь то прекращался, то опять начинался — мерно, упрямо, как заевшая пластинка. — Пожалуйста, я… отдам вам все деньги, что у меня есть… — Нас не интересуют деньги на обед. Где то, что тебе дали? — Мне… правда ничего не давали… Тест по алгебре? Вам он нужен? Я его решил за Пака, но… — Ты думаешь, мы тут из-за контрольной? Минхо подошёл вплотную и погладил Джисона по лицу. Тот на мгновение расслабился, и ему тут же прилетела пощёчина, от чего его очки отлетели в сторону. — Это самое незаконное, что я делал… — из глаз Джисона потекли слёзы. — Я правда ничего не знаю… — Может, правда не тот пацан? Они в форме одинаковые же… — Проверь его рюкзак. Минхо снял его с Джисона и бросил Чанбину. На мокрый от дождя асфальт полетели тетради, учебники, пенал, из которого вылетели ручки и текстовыделители, бутылка с водой и красное яблоко, что театрально закатилось под машину. Из карманов полетели на землю бумажки и фантики. Наконец у них в руках оказался кошелёк Джисона: две банкноты по 10 000 вон, монетки, карточка на метро и скидочный талон на чай с тапиокой. — Вы можете забрать все мои деньги… — рыдал Джисон. — Это всё, что у меня есть… Только бы они не поняли, только бы они не поняли. Они же могут и убить… — билось у него в голове. Он пытался не думать о пенале. Только не о пенале. Не о руках, не о пощёчине, не о том, как один из них наступил на его тетрадь, размазывая чернила по мокрой бумаге. Пенал лежал раскрытый, почти у колеса, и казался таким обычным, что от этого хотелось смеяться. Ручки, текстовыделители, линейка, скотч. Главное было не смотреть туда слишком долго. Главное было быть глупым. Напуганным. Обычным. — Похоже, и правда не тот… — Его нужно получше обыскать… Малой, руки на машину. Джисон тут же положил руки на машину и испуганно посмотрел на двоих, что загнали его в угол. — Дурак, что ли? Спиной к нам повернись и обопрись о машину. Он сделал, как они хотели, и пока один держал, второй проверял карманы: ключи, пара монет, клубничная жвачка. Руки жадно ощупывали грудь под толстовкой. Джисон заставил себя не дёрнуться слишком резко. Чужие ладони были тёплыми, грубыми, слишком уверенными, будто тело под ними уже не принадлежало ему. От этого хотелось вывернуться из кожи, но он только всхлипнул и сжал пальцы на мокром металле машины. Пусть думают, что он просто напуган. Пусть думают, что не знает, куда деть себя от стыда. Стыд был проще. — Хммм, как ты думаешь, он мог это хорошо спрятать? Нужно всё проверить… — Мог, конечно, — Чанбин понял, о чём говорит Минхо, и улыбнулся. — У меня ничего нет… правда… Джисон начал захлёбываться рыданиями, когда кто-то из них расстегнул пряжку ремня и начал спускать с него джинсы. — А если поискать? С него стянули джинсы до щиколоток. — Пожалуйста… — Он, кажется, хочет больше, — хохотнул Чанбин и шлёпнул его по попе. — Точно хочет. А может, он от нас кое-что спрятал в своей попке? — Что?! Джисон дёрнулся, но руки его крепко держали. Минхо спустил его трусы. — А не спрятал ли ты внутри что-то ценное? — Нееет, — сквозь рыдания шептал дрожавший Джисон. — А он ничего такой симпатичный. — Чанбин перехватил запястья Джисона одной рукой, а второй пробрался под его толстовку. — И зачем тебе эта рубашка, только мешает. Минхо помог ему и начал расстёгивать рубашку, но ему это быстро надоело, и он рванул ткань так, что пуговки посыпались. — Будешь орать или дёргаться — можем тебя и попортить. — Холодный металл предупреждающе скользнул по рёбрам. — Понял? Джисон кивнул. Он не понял, что это было — пистолет или нож, — но оба варианта ему не понравились. Эти если захотят могут его изуродовать и ключами. — Хороший мальчик, — голос Минхо прозвучал почти ласково, и это было страшнее любого крика. От этих слов Джисона передёрнуло сильнее, чем от металла у рёбер. Ласка в таком голосе всегда требовала, чтобы он стал удобным. Не человеком, а чем-то маленьким, дрожащим, послушным, что можно повернуть как нужно и похвалить за тишину. Он зажмурился и медленно вдохнул носом. Один вдох. Второй. Роль держалась на дыхании. Если он начнёт думать, что это происходит с ним, он сорвётся. Толстовка задралась выше, открывая голую спину. Джисон чувствовал, как капли дождя попадают на кожу — холодно, мелко, мерзко. Одна рука всё ещё держала его за заломленные запястья, вторая скользнула по позвоночнику вниз. Чужая. Цепкая. Пальцы остановились на копчике, чуть надавили. — Посмотрите-ка, какой чистый, — протянул Минхо. — Может, и правда ничего не прячет. — А мы всё равно проверим, — отозвался Чанбин. Он уже отпустил руки Джисона — куда он денется, зажатый между ними и мокрой машиной. Встал сбоку, почти вплотную. Его дыхание пахло табаком и чем-то кислым. — Замёрз? — спросил Минхо, провёл ладонью по ягодице, сжал, размял, как проверяют спелость фрукта. — Ничего, сейчас согреем. Джисон зажмурился, когда чужой нетерпеливый палец коснулся входа. Он знал это ощущение до того, как оно случилось. Не этих людей, не этот двор, не этот дождь, но само ожидание — когда тело уже поняло, что сейчас его будет, а голова ещё пытается торговаться с реальностью. Мерзко. Унизительно. Но не смертельно, если не злить, не показывать лишнего, не становиться слишком настоящим. Главное — не дать им увидеть, что он выбирает. Что в этой грязи он всё ещё выбирает. Просто сухо надавил, проверяя, насколько туго. — Не… — выдохнул Джисон. — Тихо. Смачно плюнул на плотно сжатый анус, протолкнул внутрь один палец, смачивая узкое отверстие. Палец с трудом вошел внутрь. Джисон всхлипнул, вжимаясь лицом в мокрую дверь. Было больно. Не так, как могло бы быть, но сухо и противно. Чувствовалось каждое движение ногтя, каждая складка кожи. Минхо двигал пальцем медленно, не спеша — как будто изучал, запоминал, как Джисон сжимается внутри. — Пусто, — констатировал Минхо и вытащил палец. — Ничего нет. — А если глубже? — Чанбин говорил так, будто они выбирали мороженое. — Рукой не достану. — Тогда давай я попробую. Они поменялись местами. Теперь за спиной Джисона оказался Чанбин — крупнее, тяжелее. Он не стал церемониться: вошёл двумя пальцами сразу, без предупреждения. Джисон вскрикнул — коротко, сдавленно. Укусил губу до крови. — Тугой какой, — равнодушно заметил Чанбин. — Девственник, что ли? — Школьник, — усмехнулся Минхо. — Наверное. Нужно было быть именно таким. Слишком испуганным, слишком зажатым, слишком неумелым. Не тем, кто знает, как пережить чужое тело рядом со своим, а тем, кто впервые понял, что мир может быть грязнее. Он всхлипнул громче, чем хотел. Или ровно настолько, насколько было нужно. Сам уже не понимал. Пальцы внутри двигались медленно, но жестоко — растягивая, проверяя каждый сантиметр. Джисон дышал через раз, носом в холодный металл, по щекам текло — дождь или слёзы, он уже не различал. Чанбин наклонился к самому уху. — Ты когда-нибудь делал это? — спросил он почти шёпотом. — Ну, чтобы тебя трахали? Джисон замер. Он делал. И много раз. Не так. Не здесь. Не с ними. Иногда за ночлег, иногда просто потому, что “потерпишь пять минут, и тебя не тронут хуже”. Он давно знал, что тело может стать мелочью, которую отдаёшь, чтобы сохранить что-то важнее. Но сейчас нужно было сделать вид, что он не знает даже этого. Если они поймут, что перед ними не наивный школьник, всё станет другим. Хуже. Гораздо хуже. Он знал, что это может быть приятно, если смазка, если нежно, если он сам хочет. Но сейчас он замотал головой, изображая панику. — Н-нет… никогда… — Врёшь, — лениво сказал Чанбин и согнул пальцы внутри, заставляя Джисона выгнуться. — Но нам всё равно. Он вышел из него с влажным звуком, пошлёпал по ягодице почти дружелюбно. — Чисто. — Ну что, проверил? — Минхо стоял напротив, наблюдал, прикуривая сигарету. — И что будем делать с пойманным зайчиком? — Поиграем, — ответил Чанбин. Он толкнул Джисона вперёд, заставляя уткнуться лицом в дверь, и сам прижался сзади. Тяжёлый, горячий. Джисон почувствовал, как чужие пальцы сжимают его бёдра, раздвигают ягодицы. Головка члена упёрлась во вход — влажная, скользкая, возможно от слюны. — Пожалуйста… — прошептал Джисон. — Не надо… — Почему? — Чанбин толкнулся. Головка вошла внутрь на сантиметр, не больше. Джисон заскулил — на этот раз по-настоящему, потому что было больно и сухо, и он не был готов. — Слишком… я не… — Не лезет, — констатировал Чанбин, пытаясь войти глубже. Джисон сжимался, дрожал, рыдал в голос — больше не играл, потому что тело не слушалось. — Чёрт, слишком тугой. Была бы смазка… Он вышел. Разочарованно. Джисон обмяк, повис на руках. Внутри было холодно и пусто, но это была почти победа. Они злились не так сильно. Они скучали. Им было неудобно возиться. Противно было всё равно. Просто противность можно было унести с собой. Смерть — нет. — Но раз уж раздели… — Минхо докурил, бросил окурок в лужу. Подошёл к Джисону спереди, взял за волосы. — На колени. Джисон упал. Колени упёрлись в холодную воду, в камешки и какой-то мусор. Он поднял голову, глядя на Минхо снизу вверх, сквозь слёзы. — Открывай рот, — сказал Минхо. — Добром не хочешь — помогу. Джисон открыл. Минхо тут же засунул туда пальцы, пахнущие табаком. — Соси. Джисон послушался. Пальцы двигались у него во рту так, что слюна потекла по подбородку. — А теперь покажи язык. Джисон подчинился. Потому что это был единственный способ избежать худшего. — Умный мальчик, — сказал Минхо и вошёл ему в рот. Джисон зажмурился. Он умел это делать. Но сейчас он давился специально. Пускал слюни. Хрипел и кашлял, изображая, что член во рту — это что-то невозможное, от чего его выворачивает. Противно. Минхо крепко держал Джисона за волосы и вгонял ему в горло, пока Чанбин тёрся о его спину. Минхо кончил первым. Вышел, направил член в лицо. Джисон не закрыл глаза — смотрел сквозь слёзы прямо на него, когда горячие капли попали на щёки, на губы, на ресницы, в волосы. — Теперь ты, — кивнул Чанбину. Чанбин встал на его место. Не стал брать за волосы — просто сунул член в открытый рот и начал толкаться. Глубоко, жёстко. Джисон знал, как контролировать рвотный рефлекс, но уже не мог, он позволил себе захрипеть. Желчь обожгла горло. Слюна, желчь и остатки спермы потекли на толстовку, на руки, на асфальт. Когда Чанбин кончил ему в рот, Джисон проглотил. Не потому что хотел — потому что так надо. Потому что если он выплюнет сейчас, его убьют. — Глотай, падаль, — бросил Чанбин, хотя Джисон уже глотал. Он поднялся, потянул штаны, поправил куртку. — Скука, — протянул Минхо. — Пошли. — Решишь болтать — поймаем и прикончим. — Верните очки… Пожалуйста… Я же ничего не вижу без них… Чанбин сжалился и бросил ему в лужу очки, которые чудом не разбились. Он мог видеть и без них, пусть и размыто, — но им не стоило этого знать. Пусть считают, что он не запомнил их лиц. Они ушли. Не оглядываясь. Сначала он не поверил. Ждал шагов обратно, смеха, нового рывка за волосы, удара носком ботинка под рёбра. Но шаги удалялись, звук дождя снова стал главным, и двор будто медленно возвращался на место. Машина. Стена. Яблоко под колесом. Его тетради, распластанные по асфальту, как мокрые птицы. Только Джисон всё ещё сидел там, где его оставили, и не сразу понял, что может двигаться. Ноги разъехались, и он опустился голой попой в холодную лужу. Лицо липкое. Волосы слиплись от спермы. Во рту — привкус чужого. Он сидел неподвижно, считая вдохи. Раз, два, три… Потом медленно поднялся. Нашарил очки. Надел. Натянул мокрые джинсы и бросился собирать разбросанные учебники и тетради. Он мог бы их бросить, но не хотелось оставлять следы — мало ли где могло быть его имя? Хоть он уже почти три года не ходил в школу, учебниками он всё ещё пользовался. Кто будет подозревать мальчика из хорошей школы? В прошлый раз он провёз через всю страну бриллианты на 30 000 долларов, спрятав их в ланч-боксе и яблоке. Он часто что-то прятал в яблоках, но в этот раз тайник был другой. Пенал. Товар на месте. Флешку он приклеил ко дну пенала, и она всё ещё надёжно была закреплена. Он выдохнул. И пошёл. В ту сторону, где ночь была гуще. Дождь полил сильнее. Он смывал с него грязь. Но не всю. Ночь обнимала город мокрым асфальтом и редкими фонарями, в лужах отражался грязный свет. Джисон шёл, не разбирая дороги. Мир плыл цветными пятнами — красным, жёлтым, чёрным. Рюкзак тяжело тянул плечо вниз. Тетради намокли, стали тяжёлыми, и где-то там, на дне пенала, приклеенная скотчем, лежала флешка. Единственное, ради чего он ещё шёл. Он чувствовал вкус во рту. Тошнота прошла, но оставила после себя горечь и сухость. Хотелось пить — выплюнуть этот привкус, прополоскать горло холодной водой. Но останавливаться нельзя. Не здесь. Не сейчас. Пальцы онемели от холода. Он сжимал лямку рюкзака и просто переставлял ноги. Красная толстовка промокла насквозь, прилипла к спине, к груди. Где-то под ней всё ещё болтались клочья рубашки. Пятиэтажка стояла в глубине двора, без подсветки. Но Джисон всё равно почти улыбнулся. Не потому что дом был хорошим — он был старым, облезлым, с тёмными окнами и мусором у подъезда. Просто там, наверху, был свет. Там можно будет закрыть дверь. Снять мокрую толстовку. Выпить воды. Смыть чужой вкус. И, если повезёт, его не сразу спросят, почему он так долго. Подъезд пах кислой капустой, старыми носками и сыростью. Лифт не работал. Джисон полез наверх, перешагивая через ступеньку, хватаясь за грязные перила. На пятом этаже он остановился. Перевёл дыхание. За дверью было тихо, но это была другая тишина. Не такая, как в переулке. Джисон вдруг понял, как сильно хотел сюда дойти. Не донести флешку. Не выжить. А именно дойти сюда. Стучать не хотелось — руки замерзли и болели. Он всё равно постучал. Три раза. Коротко. Сердце стукнуло в горле. На секунду ему показалось, что дверь не откроют. Что он перепутал квартиру, день, весь маршрут, и теперь останется стоять на лестнице в мокрой одежде, с липким лицом и дрожащими коленями. Потом за дверью щёлкнул замок. Дверь открылась. Тёплый жёлтый свет упал на его лицо, на мокрую толстовку, на грязные джинсы. От этого света стало почти больно. Джисон моргнул, пряча слёзы уже не от страха. В квартире пахло пылью, кофе и чем-то жареным. Нормальной жизнью. Чужой, временной, но всё равно нормальной. — Заходи. Принёс? Голос был знакомый. Спокойный. Не удивлённый. Сейчас всё станет проще. Сейчас он отдаст флешку, вымоется, переоденется, сядет где-нибудь на полу или на краешке дивана и будет молчать, пока руки перестанут трястись. — Да. Джисон шагнул через порог. И дверь за ним закрылась. Щелчок замка прозвучал тихо и надёжно. Дождь остался снаружи. Переулок остался снаружи. Волки, машина, лужа, яблоко под колесом — всё осталось там, за пятью этажами, за грязным подъездом, за этой старой дверью. Джисон наконец позволил себе выдохнуть. Он дошёл. Пока этого было достаточно. Дождь все еще лил.