Не ходи через лес.

***

Он почувствовал, что что-то не так, но не понял, пока не увидел полицейских. — Хан Джисон? — Да… — Вы арестованы за контрабанду и перевозку краденого. — Я… Хотелось выпрыгнуть из окна, но было высоко, чтобы спастись, и недостаточно, чтобы точно умереть. — Я могу одеться? Джисон всё ещё сидел на матрасе в трусах и толстовке. И одном чертовом носке. — Да. Он натянул джинсы и шарил по матрасу в поисках очков. — Очки, я без них не могу… — Быстрее. Один из полицейских пнул его так, что он упал лицом в матрас, впечатался лицом в матрас. Он замер на секунду. Не больно просто пусто. Он уже умел отключаться от ударов, но сейчас нельзя было так. Очки были у подушки, где он их вчера оставил. — Где он… — Тебя не касается. — Мои вещи… рюкзак… — Его уже забрали. Джисон кивнул. Натянув свои всё ещё мокрые кеды, он вышел за дверь, и сразу на его запястьях защёлкнулся металл. Он спускался медленно. Больше спешить было некуда. Ступенька за ступенькой. Этаж за этажом. Было тихо. Чан не тот, кто дал бы себя арестовать… Было тихо. Он не предупредил даже… Его сдали? Чан его сдал? Чёрт. Металл на запястьях нагрелся от тела, но всё равно казался ледяным. Каждая ступенька отдавала в позвоночник, и он слышал, как его собственные зубы постукивают в такт шагам. Не от холода — от того, что внутри схлопнулось что-то, за что он держался всю ночь. Он споткнулся, выходя из здания под дождь. Чьи-то руки его подхватили. Никто не заказал ему клубничный пудинг. Чёрт.

***

После почти суток ожидания в одиночной камере Джисона привели в допросную. Всё, что у него осталось, — это очки. Одежду забрали, так как она промокла, и выдали робу на пару размеров больше, от чего он казался совсем крохотным. Стол, два стула и видеокамера на треноге. Вот и всё, что было в комнате. Стул Джисона шатался. Через час ожидания в допросную зашёл молодой мужчина в дорогом костюме. — Хан Джисон? — Да. Мужчина сел напротив Джисона. — Я прокурор, веду твоё дело. На стол легла визитка. Ким Сынмин. Дальше Джисон мало что понял. Дверь открылась, и вошёл ещё один детектив. Он принёс несколько папок и стакан кофе. Он чертовски привлекательно пах. Прокурор полистал папку и начал говорить. — Контрабанда — статья 269. Перевозка краденого — статьи 362–364. Участие в организованной преступной группе — статья 114. Два года стажа, систематически. Суд этого не любит. Джисон молчал. Если это всё, что ему предъявили, то, возможно, ему «повезёт»: они еще не про всё узнали. — За контрабанду — до десяти. За перевозку краденого — до десяти. За банду — до пяти. Тебе уже восемнадцать. Три месяца как. Так что идёшь как взрослый, без поблажек. — Но я несовершеннолетний ещё… Мне нет девятнадцати ещё… На первое января мне всё ещё только восемнадцать… Пауза. Листает бумаги. — Только от меня зависит, каким твоё дело увидит судья. Пока я собираюсь представить так, что ты слишком долго пробыл в среде организованной преступности и тебе нельзя делать поблажек. Прокурор Ким выключил камеру. — А теперь давай поговорим уже нормально, когда ты понимаешь, как серьёзно ты попал. Джисон молчал. Он знал, что чем меньше скажешь, тем меньше на тебя навесят сверху. Только кивнул. — Если судья купится на твои невинные глазки и тебе повезёт, то будет пять лет. Пять лет… А что он хотел? Джисон держался, хотя хотелось плакать. — Ты понимаешь, что тебя ждёт после суда? Тебя отвезут в тюрьму, разденут и обыщут. Целиком. Ты уже должен был почувствовать, как это. О да. Оказалось, что те двое ублюдков, что пытались его изнасиловать, были ещё нежными. — После чего ты попадёшь в камеру. Там будет от шести до восьми заключённых. Как ты думаешь, сколько пройдёт времени, пока они не используют тебя? Ты будешь самым младшим и самым няшным в этой тюрьме. Через пять лет ты можешь выйти, если доживёшь, правда, скорее всего, с букетом из сифилиса, гонореи и ВИЧ. Если повезёт, то найдёшь того, кто даст тебе защиту в обмен на твою попку. Тебе же не привыкать? Я знаю, что ты спал с Крисом. Ах да, ты думал, что он Чан. Это он тебя сдал нам. Интересно, если разбить очки, можно вскрыть вены обломками? Или же останусь живым и без очков? Прокурор Ким закрыл папку. — Но мы люди не жестокие. Есть и другой вариант развития этой истории. — Другой? — Джисон сказал это так тихо, что было непонятно: он сказал это или только подумал. Прокурор открыл другую папку. — Хан Джисон. 14 сентября 2000 года. Всё ещё несовершеннолетний. Отец умер, когда тебе было десять. Мать запила. В двенадцать у тебя появился отчим. Ты попадал в скорую помощь с травмами — видимо, тебя поколачивал отчим. Но при этом ты хорошо закончил среднюю школу, хотя тебя однажды поймали — ты ночевал в школе. Поступил в старшую школу со стипендией. Католическая, с общежитием. Как её там… — Святого Мартина… — Точно, но проучился там только три месяца. Дальше ты пропал. И о тебе стало известно только из того, что нам сообщил Крис. Ты знал, что спишь с полицейским? — Прокурор внимательно взглянул в лицо Джисона. — Видимо, нет, раз я вижу слёзы. Слёзы текли по щекам, но он их не вытирал — боялся, что движение покажет слабость, а слабость здесь была валютой, которой он уже расплатился сполна. Он чувствовал, как солёная влага добирается до уголка губ, и прикусил язык, чтобы не всхлипнуть снова. Прокурор отпил из стакана с кофе и молча смотрел на Джисона. Тот молчал. Он не знал, что можно было сказать. В той папке была вся его жизнь. — Мне плевать на тебя. — Джисон хмыкнул. — Я могу сломать твою жизнь так, что от тебя мало что останется, а могу помочь. Но только от тебя зависит, насколько добрым я могу быть. Глаза Джисона расширились: он не понимал, что от него хочет этот человек, но звучало всё так, словно он собирался его прямо сейчас трахнуть. — Не смотри на меня так. Меня не интересуют утехи с тобой. Тем более непонятно, через скольких ты прошёл уже. Мне нужна информация. Отработаешь — срок уменьшим. Откажешься — общая камера. Таких, как ты, там называют мягкой игрушкой. — Меня убьют за это… — Смотри, у тебя нет вариантов, где ты выходишь отсюда и живёшь лучшую жизнь. Сдашь всех по списку — и у тебя будет не тюрьма, а школа-интернат для трудных подростков. Срок будет зависеть от того, насколько ты будешь полезным мне. Тут у тебя есть шансы выжить, в остальных — не очень. Или свои убьют, или в тюрьме покалечат так, что сам наложишь руки. — Зачем я вам? Недостаточно Чана… Криса? — Ты не понял. Сдать всех. И Криса тоже. Он у нас, как оказалось, грязный полицейский. Сдал тебя, чтобы самому сбежать. — Я… — Думай. Я приду завтра, и ты или начнёшь говорить и отвечать на мои вопросы, или я теряю к тебе интерес и ты идёшь как взрослый. Прокурор Ким встал, собрал папки и вышел. Джисон слышал шаги тюремщиков, но успел схватить стакан с кофе и отпить из него. Кофе обжёг губы, но он сделал ещё глоток, чувствуя, как тепло растекается по пустому желудку. Пластиковый стакан пах чужим одеколоном и безразличием — дорогим, чистым, недоступным. Он сжал его так, что побелели костяшки, и допил до дна, выискивая языком последние капли. Горький кофе в красном стакане. Из чужого стакана пить было мерзко, но ему теперь не привыкать.

***

В камере не тушили свет. Джисон не мог уснуть. Прокурор был прав: выбора у него особо и не было. За ним не придут, не спасут. Единственный, кто, как он думал, волновался о нём, его же и сдал. И не просто сдал… Чан… Нет, Крис знал, что придёт полиция, и что он сделал? Трахнул…. дважды, а потом ещё соврал про пудинг… Лампа под потолком жужжала, как большая муха в банке. Джисон лёг на спину, прижал ладони к лицу, но свет всё равно пробивался сквозь веки — красный, пульсирующий, как стыд. Он обхватил себя за плечи, пытаясь вспомнить, как пахнет чужое тепло, и не мог. Наступил новый день, и прокурор Ким так и не пришёл. Джисон просто валялся на кровати в камере и ждал. Сначала завтрак, потом обед, потом уже ужин. Тупая, тянущаяся пустота и тишина. Он сидел на кровати, обхватив колени, и слушал, как за дверью ходят охранники — их шаги были тяжёлыми, ритмичными, как маятник. Тишина в камере стала густой, почти осязаемой. Он водил пальцем по шву на робе, повторяя: «Я хочу жить, я хочу жить». Губы шевелились без звука. На следующее утро, когда Джисон жевал свой безвкусный завтрак, за ним пришли. Вновь его вели по коридорам, вновь эта же допросная и шаткий стул. Правда, прокурор Ким уже ждал его. — Доброе утро. — Доброе… — Джисон не знал, что ещё сказать. — Подумал? — Да. — Это хорошо. — Ким отхлебнул кофе. — Так что? — Я хочу кофе и нормально поесть. — Что? — Если вы хотите, чтобы я говорил, то хотя бы покормите нормально. Прокурор Ким встал и вышел из кабинета. Джисон уже решил, что всё пропало, но он вернулся. — Скоро принесут. Значит, ты готов говорить? — Что будет с Крисом? Вы его поймали? — Тебя только это волнует? — Да. — Тебя это не касается. Не можешь забыть своего любовника? Сынмин хмыкнул. — Если не поймали, то я могу знать, где он может быть… Джисон старался выглядеть как можно более наглым. Он понимал, как он жалок сейчас — роба, которая велика, заклеенные очки, круги под глазами после бессонной ночи, — но всё же… Ким заинтересованно на него посмотрел и придвинул к себе блокнот. — Так где же? — Нужно вспомнить. Мне обычно кофе помогает. — Не наглей слишком сильно. Скоро принесут твой завтрак, но моя доброта зависит от тебя. Будешь бесить — сдохнешь в тёмном коридоре. — Есть три адреса. Я не знаю, где он сейчас, но большой шанс, что он там или что-то там прячет. — Диктуй. — Я дам первый, а дальше — после завтрака. Джисон глубоко вздохнул. Перед глазами было лицо Криса в то последнее утро. Он целовал его так нежно… Обещал пудинг… — Пишите. Первым он выдал адрес еще одной квартиры. Там его не будет, но будет понятно, что он там жил. Ким сразу передал адрес детективам. Всё уже не важно. Только за это его уже могут убить. Те двое в переулке были добрее к нему, чем Чан… точнее Крис, чем этот прокурор… Нужно было отдать всё им — может быть, пощадили бы… Эти не подумают… Ему принесли горячий сэндвич с ветчиной и сыром и кофе из кофейни. Видимо, Киму понравилось то, что начал рассказывать Джисон. Его оставили в допросной одного со стаканом кофе и бутербродом. Сначала он ждал, но быстро понял, что пока никто не придёт, он может поспать. Тут было спокойнее, чем в камере. — Мы его взяли. Джисон вздрогнул, когда прокурор вошёл в допросную. — Где? — Пусан. Хотел сбежать в Китай. Джисон только кивнул. Сори, нот сори, но он хочет жить. — Ты понимаешь, что этого мало? Джисон кивнул ещё раз. — Смотри, это буклет школы-интерната для сложных подростков в городе Аньён. Сможешь закончить школу, ты же у нас умный мальчик. Начнёшь всё с нуля, с новым именем. Они не подумают, что ты выдал, — раз мы взяли Криса. — Я… — Просто посмотри буклет. Там паршиво, это правда, но у тебя будет шанс. Там даже есть церковь, если тебе это важно. Я передам, что ты ходил в католическую среднюю школу и немного в старшую. Джисон листал буклет. Зелёная территория, теплицы, где выращивали овощи для школы, учебные аудитории, комнаты на двоих или четверых, церковь. — Там есть хор. Ты же пел в хоре в средней школе? — Хотите купить меня бутербродом и школьным хором? — Я уже купил тебя с потрохами. — Если вы действительно хотите, чтобы я заговорил, мне нужны будут новые документы. Хан Джисон должен исчезнуть. — Это всё зависит только от тебя. — Я смогу выбрать имя? — Новые документы будут, если ты дашь нам что-то реально ценное. Того, что ты пока сказал, хватит, чтобы пройти как малолетка, а не что-то сверхъестественное. — Знаете, у меня есть особенность. Я хорошо учился. — Ким хмыкнул. — Я хорошо анализирую данные, и я всё записываю. У меня всегда были лучшие конспекты. Есть одна тетрадка, там всё, что я сделал за эти два года. Кто, где и когда… Номера машин и телефонов… — Так… — Но я должен знать, что, отдав это, я не закопаю себя ещё глубже… — Мелкий паршивец, ты делал ещё что-то, чего я не знаю? — Разве я могу знать, что вы знаете. Джисон смотрел на него невинными глазами. Он годами оттачивал образ невинного школьника, и даже сейчас Ким на мгновение засомневался, где же был настоящий Джисон. — Ты же понимаешь, что тетрадка реально должна быть и полезной? — Я не дурак торговаться с вами тетрадкой с тестом по математике. Я мелкий, но не тупой. — Хорошо, тогда тебе принесут обед, я договорю с судьёй. Знаешь, ты мне даже чем-то симпатичен. Юркий такой… как хорек — Джисон ухмыльнулся. — Я не про внешность. Со всей этой жизнью ты не вляпался в наркотики. Я не стал бы тебе помогать, если бы ты возил наркоту. Джисона передёрнуло. — Этого точно не было. Лучше сразу сдохнуть в канаве. Прокурор кивнул. — Посмотрим, что можно сделать для тебя. А после будет нужна тетрадка, и уже не получится отмолчаться. — Я не хочу в… ту тюрьму… — губы Джисона дрожали, он и правда боялся, и его трясло от стресса последних дней. — Тебе принесут обед и бумагу. Можешь начинать думать, что и как рассказать.

***

Хан Джисон покончил с собой в следственном изоляторе и был похоронен в общей могиле за государственный счёт. Не вынес заключения и стресса из-за предстоящего суда. Так и написали в заключении о смерти. Вскрыл вены обломком очков. Родным сообщили, но никто так и не пришел на похороны. Жаль, но такое бывает с мальчиками, что гуляют в тёмном лесу, полном волков.

***

Прошло полтора года. Из ворот школы-интерната для трудных подростков в свой девятнадцатый день рождения вышел Ким Джун. Новое имя, новая дата рождения — из-за этого он провёл в школе больше времени, чем мог, но так было надёжнее. Весенний ветерок приятно обдувал Джуна. На свободе даже дышалось по-другому. Улыбнувшись, он провёл рукой по бритой голове и поправил очки. Оглянулся, пытаясь вспомнить, в какую сторону станция: ему нужно было добраться до общежития, где он должен был жить ещё полгода. У него с собой был рюкзак с пожитками и пакет с вещами, что забрали при аресте: красная толстовка, джинсы и один носок. Второй носок так и остался в той квартире, откуда его вывели в наручниках. Отдельно лежали ключи от квартиры, где его давно никто не ждал, кошелёк с мелочью и проездной на метро. Мимо проехала машина, и Джун решил пойти в ту сторону или хотя бы пока не встретит кого-то, у кого можно спросить дорогу до станции. Он прошёл всего ничего, когда заметил, что за ним едет тёмный седан с тонированными стёклами. Конец? Нашли? Узнали? Стекло опустилось, и он увидел водителя. Это был Чан, точнее Крис — или как его сейчас звали. Видимо, он мог предложить прокурору Киму достаточно, чтобы купить себе свободу. Было видно, что его потрепала жизнь, но он всё ещё был таким, как он его помнил. Тёплым и родным, до безумия хотелось броситься к нему. Он на свободе. Он приехал. Он не забыл. Глубокий вздох. Джисон бы бросился не думая. Джун же продолжил идти. Шаг за шагом. Машина продолжала медленно ехать. Шаг за шагом. Он не написал. Не позвонил. Не прислал ни шоколадки, ни сигарет, а они бы сделали его жизнь тут проще… Но он приехал! Джисон внутри него орал от счастья. Беги, обними, забудь всё, просто растворись в тепле его рук. Беги к нему! Джун продолжал идти, а машина — ехать. Он прошёл мимо проходной завода, мимо жилого квартала и свернул в 7/11. Он был в магазине в первый раз после всего, что с ним случилось. Он потерянно бродил мимо полок и наконец подошёл к кассе: онигири с тунцом, клубничный пудинг и острый Шин рамён. Продавец посмотрел на него, а потом спросил: — Давно вышел? — Меньше часа назад. Тот только кивнул. — Бери так. Угощаю. — У меня есть деньги… Правда. — Я сам жил в этом интернате. Прошло уже десять лет, а я всё ещё тут живу… Застрял вот тут. — Спасибо… Правда… Неловко собрав еду, Джун подошёл к столику. — Эй! — Да? — Ты ложку забыл. Продавец протянул ему пластиковую ложечку. — Спасибо… Я так давно о нём мечтал… — Тогда не торопись. Я закончу через два часа, могу отвезти тебя до станции. Тебе туда же нужно? — Да. — Ты пошёл не в ту сторону. Тебя как звать-то? — Джун. Ким Джун. — Поешь, и я тебя отвезу. Джун выглянул в окно. Машины Чана уже не было. Новая жизнь началась со вкуса клубничного пудинга.