Бремя нежности

      Мо Жань проснулся затемно, когда туман еще только начинал вползать в расщелины Пика Сышэн, обещая редкое для этого сурового места безветрие. Его спина ныла после вчерашней порки у учителя. Чу Ваньнин собственноручно всыпал ему тяньвэнь за проваленное испытание по защитным барьерам, и Мо Жань, стиснув зубы, терпел, не проронив ни звука. Но сейчас, в холоде общежития, боль ощущалась как что-то почти приятное. Потому что именно из-за этой боли Ши Мэй вчера остался.       Мо Жань повернул голову на жесткой подушке. Ши Мэй спал на соседней циновке, дыша тихо и ровно. Его волосы разметались по ткани, а тонкие брови были расслаблены. Даже во сне он выглядел так, словно позировал для картины о небожителях. В лунном свете, просачивающемся сквозь бумагу окна, его кожа казалась фарфоровой. Мо Жань замер, боясь спугнуть это мгновение. Мой. От одной этой мысли сердце, этот дикий зверь в груди, начинало колотиться о ребра с утроенной силой. Это было чудо, которое Мо Жань не заслужил, но получил. Месяц назад Ши Мэй, самый светлый и чистый ученик пика, не отвернулся от него, когда Мо Жань, краснея и запинаясь, признался в своей темной, жадной страсти. Более того, Ши Мэй улыбнулся той самой мягкой улыбкой, от которой у Мо Жаня подкашивались ноги, и тихо сказал: «Я тоже ценю А-Жаня. Давай проходить путь совершенствования вместе».       А-Жань. Он назвал его А-Жань. Не «Мо Жань», не «младший соученик Мо», а тепло, по-домашнему. Это частое прозвище кажется таким нежным и любовным.       Мо Жань осторожно, едва дыша, потянулся и поправил одеяло на плече Ши Мэя. Тот спал чутко. Ресницы дрогнули, и глаза, похожие на теплый янтарь, распахнулись. Секундное замешательство в них сменилось привычной нежностью.       — А-Жань? Почему ты не спишь? Раны болят? — голос у Ши Мэя был чуть хриплым со сна, и от этого казался еще роднее.       Мо Жань мотнул головой и широко, по-щенячьи улыбнулся:       — Нет, совсем не болят! Я просто... смотрел на тебя. Прости, что разбудил.       — Глупый, — Ши Мэй приподнялся на локте. Его рука легла на плечо Мо Жаня. — Я сам виноват, что вчера не смог защитить тебя перед учителем. Если бы я лучше знал теорию слияния стихий, я бы подсказал тебе на полигоне, и ты бы не ошибся.       Мо Жань замотал головой еще отчаяннее:       — Что ты! Ты у нас лучший знаток теории, просто я тупой и опозорился. Ты не должен из-за меня расстраиваться. Ложись, Ши Мэй, простудишься же!       Он говорил искренне. Ши Мэй всегда был для Мо Жаня объектом трепетной заботы, почти поклонения. Он так красив. Так добр. И теперь это совершенное существо было с ним.       Ши Мэй опустился обратно, глядя в потолок. Мо Жань не видел в темноте выражения его лица.       — А-Жань, — снова позвал Ши Мэй. — Ты ведь знаешь, как сильно я... уважаю тебя. Поэтому, если когда-нибудь тебе покажется, что я поступил плохо, пожалуйста, верь мне.       — Конечно, верю! — горячо выдохнул Мо Жань, сжимая его прохладные пальцы под одеялом. — Даже если ты меня убьешь, я буду знать, что так было нужно.       В ответ раздался тихий, почти незаметный вздох. Ши Мэй не плакал с детства — его порода, скрытая ото всех, не позволяла такой роскоши, как слезы. Но Мо Жаню показалось, что в этом вздохе было что-то похожее на влагу.       «Если ты только будешь меня защищать, Мо Жань... Я переживу это. Мы все переживём», — подумал Ши Мэй, закрывая глаза.       На рассвете они, как обычно, отправились к тихому ручью на заднем дворе павильона. Мо Жань боялся, что Чу Ваньнин прознает об их «непристойном», по мнению строгого учителя, поведении и прибьет обоих, но скрыть свою страсть он не мог. Ши Мэй, напротив, вел себя так естественно, словно быть с Мо Жанем было самой благословенной участью.       — Сиди смирно, — скомандовал Ши Мэй, доставая баночку с самодельной мазью. — Спина черная от синяков. Учитель жесток.       — Учитель справедливый, — неожиданно для самого себя буркнул Мо Жань, но тут же скривился, когда холодная мазь коснулась рассеченной кожи. — Ай!       Ши Мэй за его спиной беззвучно усмехнулся. Усмешка была остраненной, холодной и совершенно не предназначенной для глаз того, кто сидел спиной. Пальцы, смазывающие рану, двигались ловко, но в глубине янтарных глаз не было той любви, которую Ши Мэй так искусно лепил на лицо. Была лишь усталая жалость и сложный расчет обреченного человека, цепляющегося за соломинку.       Истина, которую Мо Жань, ослепленный обожанием, человеком, который дал ему любовь, не полученную в детстве от родителей, не видел, была проста и горька для самого Ши Мэя.       Он был представителем Праздника красоты с костями-бабочками. Его сущность была подобна цветку, который заперли в вакууме. Без чужой энергии, без мощного якоря, его база совершенствования была обречена. Он мог читать все книги секты, мог знать медицину лучше старейшин, но подняться выше начальных ступеней не мог физически. Его тело отвергало стандартные методы. Ему нужен был донор.       И тут появился Мо Жань. Мощный, как дикий зверь, с огромным, нерастраченным ядром, но с душой голодного пса. Искреннее восхищение в глазах Мо Жаня давало Ши Мэю не только чувство превосходства, но и гарантию выживания. Связь с ним питала Ши Мэя. Буквально.       Поначалу Ши Мэй использовал гипноз и лёгкие афродизиаки из клановых книг, чтобы привязать парня покрепче, но очень скоро понял, что в этом нет нужды. Мо Жань влюбился сам, отчаянно и навсегда, приняв манипуляцию за чистейшую доброту. Ши Мэй этого не планировал. Это было отвратительно удобно.       — Готово, — нежно пропел Ши Мэй, поправляя ворот рубахи на плечах Мо Жаня. Тот резко обернулся, перехватил его запястья и поцеловал костяшки пальцев, перепачканные травами.       — Ты так вкусно пахнешь, — прошептал Мо Жань. — Лекарствами. Мне кажется, ради тебя я согласен болеть каждый день.       Ши Мэй улыбнулся и погладил его по растрепанным волосам. В этом жесте не было страсти. Была режиссура. «Сцена вторая: проявление нежности после лечения». Он знал, что сейчас нужно прикусить губу и смущенно опустить взгляд. Мо Жань клюнул, задышал чаще, придвинулся ближе...       Треск валежника заставил обоих отпрянуть. На тропинке, ведущей к источнику, стоял Чу Ваньнин. Белые одежды учителя были безупречны, лицо — бледнее обычного. Фениксовые глаза метали молнии.       Мо Жань инстинктивно заслонил Ши Мэя спиной, словно ожидая удара. Ши Мэй за его плечом склонил голову в идеальном поклоне, принимая вину без слов, но в душе лихорадочно подсчитывал: увидел ли учитель прикосновения? Поймёт ли?       Чу Ваньнин молчал. Ветер трепал его волосы.       — Ши Мэй, — голос учителя прозвучал сухо, словно треск льда. — Старейшина Таньлан ждет тебя для изготовления пилюль. Немедленно.       — Слушаюсь, — голос Ши Мэя дрогнул ровно настолько, чтобы вызвать жалость.       — А ты, — Чу Ваньнин посмотрел на Мо Жаня так, будто хотел испепелить его за один лишь вид, — останешься. Будешь чистить выгребные ямы у зверинца духовных тигров. Месяц.       Мо Жань вспыхнул от унижения, но вскинул подбородок:       — Слушаюсь, учитель!       Когда Ши Мэй уходил, он не оглянулся. Он знал, что Мо Жань смотрит ему вслед с восторгом и тоской. Ши Мэй позволил себе тонкую, как лезвие, улыбку.       «Пока он любит меня, у меня есть щит. Пока он влюблен в этот образ "святого Ши Мэя", я смогу закончить то, зачем вошел в эту секту».       Он сжал в рукаве рукав, где лежал старый лист из свода запретных техник клана. Искренняя любовь — лучший катализатор. Чувства Мо Жаня были единственным топливом, способным зажечь в теле Ши Мэя золотое ядро. Он не желал Мо Жаню зла, нет.       Просто в этой партии один играл, чтобы согреть душу, а второй — чтобы выжить любым путем. И это было самым страшным в их тихом, сокрытом от чужих глаз счастье.