Честь и бумеранг

Дворец Хозяина Огня никогда не бывает полностью тёмным. Даже в предрассветный час, когда луна уже скатилась за край кальдеры, а солнце ещё не посмело тронуть шпили, в коридорах теплится багровый отсвет. Сокка не спит. Он сидит на краю их огромной постели. Шрамы на голых плечах серебрятся в полумраке, и взгляд его остановился на двери. Нет, даже не на двери. На щели под ней. Полоска света шириной в палец. Ровная. Не дрожит. Значит, стражи на местах. Значит, никто не прошёл. Он уже просчитал все варианты. Если кто-то попытается войти с клинком, его бумеранг под подушкой, метательные звёзды в тумбочке, меч у изголовья. Если нападут из окна, он услышит треск стекла за три удара сердца до того, как первый осколок коснётся пола. Если во дворец проникли покорители… если Зуко не вернулся с переговоров… если тот идиот снова решил, что его жизнь лишь приемлемая плата за чужую безопасность… — Ты скрипишь зубами, — раздаётся сонный, хрипловатый голос. Сокка вздрагивает. Резко оборачивается. Зуко лежит на животе, лицом к нему. Шрам поблёскивает, как трещина в старой керамике. Глаза уже открыты. В них нет удивления. Только усталость и та тихая всезнающая нежность, от которой у Сокки всегда что-то сжимается под рёбрами. — Я не скриплю, — говорит Сокка. Слишком быстро. Слишком резко. Зуко не спорит. Он просто тянет руку и кладёт её Сокке на колено. Широкая ладонь, опалённая в детстве отцовским гневом, обжигает даже сквозь ткань штанов. — Ты не спал вообще, — констатирует Зуко. — Два часа лежишь и пялишься в дверь. — Я медитировал. — Ты медитируешь с открытыми глазами и сжатыми кулаками? Сокка открывает рот, чтобы огрызнуться — это рефлекс, он уже двадцать лет пытается от него избавиться, но Зуко его перебивает: — Переговоры закончились вчера в полдень. Совет глав кланов прошёл без эксцессов. На меня никто не покушался, никто не отравил чай и никто не подослал убийцу с южного крыла. — Он делает паузу. — Я вернулся. Живой. Целый. Хочешь, покажу руки? Все пальцы на месте. — Не надо, — бормочет Сокка. Но Зуко уже садится. Одеяло сползает, открывая широкую грудь в мелких старых шрамах — последствия дуэлей, битв, одного очень глупого решения в «Кипящей скале», когда Зуко прикрыл Катару от молнии собственным телом. Сокка тогда чуть не убил его сам. Своими руками. А потом рыдал три часа, и это не гипербола. — Эй, — Зуко наклоняет голову, ловит его взгляд. — Со мной всё в порядке. — Ты так говоришь каждый раз. — Потому что это правда каждый раз. — Это не правда, — цедит Сокка, и голос ломается где-то в середине фразы. — В прошлый раз ты упал с пика и сломал три ребра. В позапрошлый тебя отравили — ты три дня не вылезал из отхожего места, это было не смешно, это был кошмар, и я реально боялся, что ты не выкарабкаешься! А в тот раз, когда… когда ты… Он замолкает. Горло перехватывает. Перед глазами встаёт не Зуко сейчас — живой, тёплый, пахнущий серой и сандалом, — а Зуко в грязи, с молнией в груди, с отрешённым лицом человека, который позволил себя убить, потому что думал, что так правильно. Зуко терпеливо ждёт. Он умеет ждать. Этому его научил Аанг. И Сокка тоже. В те редкие минуты, когда переставал носиться по комнате и включал режим «я стратег, я просчитываю ходы». — Я не могу так больше, — наконец выдыхает Сокка. — Ты меня слышишь? Я не могу. Каждый раз, когда ты уходишь на эти твои… дипломатические миссии, я сижу здесь и прокручиваю в голове все способы, которыми ты мог бы погибнуть. Я представляю, как кто-то подходит к тебе с ножом, пока ты спишь. Как твоя охрана продаётся оппозиции. Как лава из кратера поднимается слишком высоко, потому что ты забыл помолиться духам, и… — Я не забыл помолиться духам. — Не в этом дело! — Сокка вскакивает. Босые ноги глухо ступают по тёплому камню. Он начинает ходить — туда-сюда, туда-сюда, руки трясутся. — Ты думаешь, что ты виноват во всех грехах своего народа вместе взятых. Но это не так! Заруби себе на носу, Зуко: твоя жизнь ценна! Не смей рисковать ей из-за чувства вины или очередного приступа героизма. Зуко смотрит на него снизу вверх. Шрам на левой стороне лица делает его выражение странным. Пол-лица напряжённое, пол-лица мягкое. — За Катару спасибо, — договаривает Сокка уже тише, почти шёпотом. — Но прекращай. Я слишком люблю тебя, чтобы спокойно на это смотреть. Повисает тишина. Зуко поднимается. Он выше Сокки, всего на пару пальцев, но этого достаточно, чтобы Сокка чувствовал себя почти защищённым. Почти. — Ты закончил? — спрашивает Зуко. — Нет. Я могу ещё часа два перечислять, какие у тебя деструктивные паттерны поведения. — Потом. — Зуко делает шаг. — Дай сюда руки. — Зачем? — Они трясутся как осиновый лист на ветру. Глядишь, заденешь свечу и подожжешь ковер. Сокка судорожно смеётся, нервно, на грани истерики, и всё-таки протягивает ладони. Зуко берёт их в свои. Пальцы у Хозяина Огня горячие, сухие, уверенные. Он переплетает их с пальцами Сокки, сжимает, и тремор постепенно проходит. — Послушай меня, — тихо говорит Зуко. В его глазах пляшут отсветы ночных светильников. — Я не ищу смерти. Я не пытаюсь искупить вину своим трупом. Я просто… делаю то, что должен. Потому что это мой долг. Как Хозяина Огня. Как члена команды Аватара. Как твоего мужа. — Твой долг передо мной — не умирать, — упрямо говорит Сокка. — Я не умираю. — Пока что. Зуко вздыхает. Отпускает одну руку — и гладит Сокку по щеке. Большим пальцем проводит по скуле, по морщинке у глаза, которая появилась года три назад и теперь никуда не девается. — Ты знаешь, — говорит он медленно, — иногда я смотрю на тебя и вижу Озая. Сокка замирает. — Что?! — Он даже отшатывается, но Зуко держит крепко. — Ты сравниваешь меня с твоим отцом-геноцид-маньяком? Я обижен! Я очень обижен! — Не в том смысле. — В голосе Зуко проскальзывает улыбка. — Вы оба… пытаетесь контролировать всё вокруг. До мельчайшей пылинки. — Он наклоняет голову, глядя исподлобья. — Озай хотел контролировать мир, потому что боялся хаоса. А ты хочешь контролировать мою безопасность, потому что боишься меня потерять. Сокка открывает рот. Закрывает. Открывает снова. — Это... это нечестно. Ты не можешь приплетать сюда своего папашу. Это низкий удар. — Я не бью. Я констатирую факт. — Зуко убирает руку с его щеки и снова берёт за обе ладони. — Мы оба тревожные. Ты контролируешь мир вокруг, я контролирую себя внутри. Это не патология. Это — мы. — Звучит как оправдание токсичного поведения. — Звучит как принятие. — Зуко притягивает его ближе, пока они не соприкасаются лбами. — Я не перестану рисковать. Ты не перестанешь бояться. Но мы можем… встречаться посередине. Я буду говорить тебе правду о том, насколько опасна миссия. А ты будешь пытаться спать, когда я дома. Сокка зажмуривается. — Я не умею спать, когда ты не рядом. — Научишься. — Не хочу учиться. Зуко тихо смеётся, беззвучно, только грудью. И целует его. Коротко. В уголок губ. — Тогда хотя бы не поджигай дворец. — Обещаю постараться. — Сойдёт. Они стоят так несколько минут. Потом Зуко тянет его обратно в постель, укладывает головой себе на плечо, укрывает одеялом. Сокка чувствует, как напряжение по капле уходит, как перестают скрипеть зубы, как разжимаются кулаки, которые он даже не заметил. — Я люблю тебя, — говорит Зуко в его макушку. — Знаю, — бормочет Сокка. — Я тоже. Идиот. — Какой именно идиот? — Тот, который полез под молнию. — А, этот. — Зуко вздыхает, устраиваясь удобнее. — Он был молодым и глупым. — Он до сих пор молодой и глупый. Просто теперь у него есть муж, который будет его отчитывать. — Звучит справедливо. Вулкан гудит за окном. Луна давно ушла. Солнце где-то там, за горизонтом, собирается с силами. Сокка закрывает глаза и слушает сердцебиение Зуко. ровное, надёжное, живое. И почти верит, что завтра будет так же. И послезавтра. И всегда.