Пленники вечного счастья

Сознание возвращалось медленно, словно он всплывал со дна глубочайшего океана. Первое, что почувствовал Саске — тепло. Не жар лавы, не холод лент, опутывающих тело, а настоящее, живое тепло. Оно исходило откуда-то сверху, ласково касалось лица и рук, заставляло мышцы расслабиться. Запах. Постельное бельё, чистое, пахнущее лавандой. Древесина. И ещё что-то сладкое, едва уловимое — цветы сакуры за окном. Он открыл глаза. Веки были тяжёлыми, словно он спал не часы, а годы. Перед ним был потолок — тёмное дерево, аккуратные балки, мягкий свет утреннего солнца, пробивающийся сквозь бумажные шторы сёдзи. — Где… — выдохнул Саске, и голос его прозвучал хрипло, чуждо. Он сел на кровати. Простыни сползли с обнажённых плеч. Его тело… его тело было чужим. Не тем израненным, уставшим телом воина, которое помнило каждую битву, каждый шрам от Чидори, каждую переломанную кость. Это тело было молодым. Сильным. Идеальным. Саске поднял руку перед лицом и медленно повернул её. Ни одного шрама. Кожа гладкая, бледная, но здоровая. Пальцы длинные, гибкие — пианиста, а не убийцы. Он провёл рукой по лицу. Глаза… он не чувствовал привычной тяжести шарингана. Пощупал веки — ничего. Попытался активировать додзюцу — пустота. Риннеган, который был его проклятием и силой, пропал без следа. — Что со мной? — прошептал он, и в голосе впервые за много лет проскользнула нотка паники. Он вскочил с кровати, лихорадочно оглядываясь. Комната. Большая, просторная, с дорогой мебелью. На стене — герб Учиха. Красный веер на белом фоне. Он узнал эту комнату. Это была его комната. Из детства. Из того времени, когда мир ещё не рухнул. На столике у кровати стояла фотография. Семья. Отец, мать, Итачи и он — маленький, лет пяти, с серьёзным лицом и взлохмаченными чёрными волосами. Саске схватил рамку дрожащими пальцами. — Этого не может быть. Он опустил взгляд на своё отражение в стекле. Парень лет шестнадцати-семнадцати. Красивое, одухотворённое лицо. Чёрные, как смоль, волосы, падающие на лоб. И глаза — тёмные, глубокие, абсолютно обычные. Ни томоэ, ни рисунка, ни намёка на ту силу, которая годами жила в нём и требовала крови. Он понял. — Это сон, — выдохнул Саске, сжимая рамку так, что дерево жалобно скрипнуло. — Это не может быть реальностью. Я помню… я помню бой. Кагую. Её глаза. Ленты. Я должен быть там. На войне. Он резко развернулся, намереваясь пробить стену, призвать молнию, разорвать эту иллюзию хотя бы криком, но… — Саске! — раздался снизу голос. Женский, мягкий, тёплый и до боли родной. — Саске, завтракать! Спускайся, пока не остыло! Мир остановился. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, потом, кажется, вовсе перестало подчиняться законам физики. Саске замер, не в силах пошевелиться. Он знал этот голос. Он слышал его каждый день в своих кошмарах. И в самых сокровенных воспоминаниях, которые пытался забыть, но не мог. Мама. — Нет, — прошептал он, но ноги сами понесли его к выходу из комнаты. Коридор был длинным, залитым утренним светом. Те же картины на стенах, те же вазы с цветами. Дом клана Учиха — не тот, который он помнил в руинах, а живой, настоящий, дышащий. Он спустился по лестнице. Ступеньки скрипели под ногами, как в детстве. Запах еды — риса, мисо, рыбы — щекотал ноздри. Но Саске не чувствовал аппетита. Только панику. Он завернул за угол и замер. Кухня была просторной, светлой, почти такой же, как в его самых ранних, самых счастливых воспоминаниях. За столом сидел мужчина. Массивный, с суровым лицом и пронзительными глазами. Длинные тёмные волосы собраны в низкий хвост. На нём был простой домашний кимоно, на плечи накинут плед. Фугаку Учиха. Глава клана. Тот, кого Саске всегда хотел порадовать. Тот, кто погиб в ту ночь. Тот, чьё безжизненное тело он нашёл в главном зале, припавшим к столу с пером в руке. Отец поднял взгляд от чашки чая и кивнул: — Доброе утро, Саске. Выспался? У плиты стояла женщина. Изящная, с длинными чёрными волосами, собранными в низкий пучок. В фартуке с ромашками, она ловко управлялась с лопаткой, переворачивая рыбу на гриле. Микото Учиха. Мать. Которая всегда ждала его из академии. Которая гладила по голове, когда он плакал. Которая первой заметила, что Итачи стал странным. Которая умерла с улыбкой, защищая его до последнего вздоха. Увидев сына на пороге, она улыбнулась той самой мягкой, всепрощающей улыбкой. — Как спалось? Ты сегодня бледный. Не заболел? Саске открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Язык прилип к нёбу, горло перехватило. — Вы… — выдавил он наконец шёпотом. — Вы мертвы. Тишина. Микото перестала мешать рис. Фугаку опустил чашку. — Саске? — голос матери был осторожным, заботливым. — Что ты говоришь? — Я видел ваши тела! — выкрикнул Саске, и его голос сорвался на подростковую хрипоту, которую он, казалось, давно перерос. — В ту ночь! Итачи… Итачи убил вас! Я нашёл вас в зале! Кровь повсюду! Отец сидел за столом, мать лежала рядом! Я помню! Я помню всё! Он говорил, и с каждым словом его голос становился громче, истеричнее, но слёзы, которые он не позволял себе плакать годами, текли по щекам, и он даже не пытался их скрыть. Фугаку и Микото переглянулись. В их взглядах читалась тревога, но не та, которую Саске ожидал. Не страх разоблачения. Не злость. Простая, человеческая тревога за сына, который говорит странные вещи. — Сынок. — Микото выключила плиту и подошла к нему. Её руки — живые, тёплые, пахнущие рисом и домашним уютом — легли на его плечи. — Тебе, наверное, приснился кошмар. — Приснился? — горько усмехнулся Саске. — Кошмар длиной в семь лет? Фугаку встал из-за стола, подошёл ближе. Его тяжёлая рука легла на плечо сына — весомо, отцовски. — Ты слишком много тренируешься, — сказал он ровным, спокойным голосом. — Я говорил тебе, Саске. Нужно отдыхать. И перестать читать эти старые хроники о войне. У тебя голова забита ерундой. Саске хотел возразить, хотел кричать, доказывать, что он не сумасшедший, что он видел смерть, что он нёс это бремя годами… но в этот момент из коридора раздались шаги. Лёгкие, почти неслышные. Шаги человека, который умеет двигаться беззвучно, но не видит в этом нужды дома. — О, вы уже начали без меня? Саске обернулся. И сердце его разорвалось пополам. В дверях кухни стоял Итачи. Длинные тёмные волосы, спадающие на плечи. Мягкие, почти женственные черты лица. Та самая лёгкая улыбка, которую Саске помнил с детства — спокойная, чуть усталая, тёплая. На нём был простой свитер серого цвета, домашние штаны. Ни плаща Акацуки, ни шапки с колокольчиками, ни тех жутких линий под глазами, которые обозначали приближающуюся слепоту. Он был жив. Здоров. И смотрел на младшего брата с любопытством. — Итачи… — выдохнул Саске, и это имя вырвалось из его груди с такой болью, с такой тоской, что даже Фугаку вздрогнул. — Что с тобой? — спросил старший брат, хмурясь. — Ты выглядишь так, будто призрака увидел. Саске смотрел на него и не мог поверить своим глазам. В его мире он преследовал Итачи годами. Он ненавидел его. Он хотел убить его собственными руками. Он вложил в эту ненависть всю свою жизнь, все силы, всю душу. А когда убил — понял, что ничего не понял. И когда узнал правду — его мир рухнул окончательно. А теперь Итачи стоял перед ним. Живой. И улыбался. Не думая ни секунды, Саске бросился вперёд. Он обхватил брата руками, сжал так сильно, как только мог, уткнулся лицом в его плечо и разрыдался — по-настоящему, как маленький мальчик, который боится, что если отпустит, то всё исчезнет. — Итачи… — всхлипывал он. — Итачи, прости. Прости меня, я… я не знал… я думал… я ненавидел тебя столько лет… Итачи замер. Его тело на секунду напряглось — он не понимал, что происходит, почему брат, который ещё вчера спорил с ним из-за тренировок, вдруг рыдает у него на плече. Но потом его руки осторожно легли на спину Саске, и он обнял его в ответ. — Тихо, — сказал Итачи мягко, почти ласково. — Тихо, глупый младший брат. Всё хорошо. Я здесь. — Ты должен быть мёртв, — прошептал Саске в его свитер, чувствуя тепло живого тела, стук сердца, ритмичное дыхание. — Ты оставил меня… вы все оставили меня… — Я никуда не уходил, — ответил Итачи, слегка погладив брата по затылку, как делал это в детстве, когда Саске падал и ударялся. — И не собираюсь. Кто будет тебя воспитывать, если я уйду? Микото, стоявшая у плиты, прижала руку к губам, чтобы не расплакаться. Фугаку отвернулся, делая вид, что поправляет занавеску — но его плечи слегка дрожали. Долгая минута прошла, прежде чем Саске начал успокаиваться. Он отстранился, вытер лицо рукавом, чувствуя себя невероятно глупо. Но Итачи не смеялся. Он внимательно смотрел на брата, его тёмные глаза изучали каждую эмоцию. — Пойдём, — сказал старший брат, беря Саске за руку, как в детстве. — Надо поесть. Мама целый час готовила. Он потянул брата к столу, усадил на привычное место — между собой и отцом. Микото поставила перед каждым тарелку. Рыба, рис, мисо-суп, овощи. Всё так, как было когда-то. Саске сел. Его руки дрожали. Он смотрел на свои пустые, лишённые шарингана глаза, на живого Итачи справа, на живого отца слева, на мать, которая разливала чай, улыбаясь уголками губ. — Это гендзюцу, — сказал он себе, но голос прозвучал неуверенно. — Кагуя создала это. Чтобы усыпить меня. Чтобы выпить мою чакру. Итачи поднял бровь. — Кагуя? — переспросил он. — Та самая принцесса из древних легенд? Саске, ты точно переутомился. Может, тебе стоит пропустить сегодня тренировки? — Нет, я… — Оставь его, Итачи, — прервал Фугаку, поднося ко рту чашку с чаем. — У парня был трудный месяц. Экзамены, тренировки, задания. Пусть поест и отдохнёт. Рука отца, лежащая на столе, была такой крепкой. Живой. Саске смотрел на неё и вспоминал, как в тот вечер — в последний вечер — отец сидел точно так же. Только тогда у него в руке была не чашка чая, а перо. И он писал прощальное письмо. — Ешь, — мягко сказала Микото, пододвигая к нему тарелку. — Разговоры подождут. Саске взял палочки. Поднёс ко рту кусочек рыбы. Вкус был идеальным — таким, какой он запомнил из детства. Солоноватым, чуть сладковатым, с хрустящей корочкой. Вкус маминой еды. Запах дома. Тепло семьи. Итачи рядом. — Наверное… — начал он и осекся. — Наверное, это действительно был просто кошмар. Он не верил своим словам. Но очень хотел в них поверить. И когда мать улыбнулась ему, а отец одобрительно кивнул, а Итачи пододвинул ему соевый соус, который он любил с детства, Саске почувствовал, как впервые за много лет его плечи расслабились. Может быть, где-то там, в реальном мире, его тело опутывали белые ленты, а Кагуя высасывала его чакру. Но здесь, в эту секунду, его брат был жив. И Саске Учиха сдался. Он улыбнулся — впервые за долгие годы — и сказал: — Спасибо за завтрак. Микото просияла. И никто за его спиной не заметил, как тень на стене — чёрная, маслянистая, похожая на расползающееся пятно — довольно ухмыльнулась. *** Четыре дня. А может, уже пять. Саске перестал считать. Он сидел на веранде дома Учиха, поджав ноги, и смотрел, как солнце медленно клонится к закату, окрашивая небо в персиковые и лиловые тона. В саду цвели сакуры — не по сезону, но здесь всё было не по сезону. Здесь всё было идеально. Итачи сидел рядом, читал книгу — ту самую, «Кладбище светлячков», которую Саске когда-то нашёл в его вещах после смерти. Микото где-то в доме перебирала старые фотографии. Фугаку сегодня был дома — выходной у отца? Саске не спрашивал. Здесь глава полиции Конохи тоже был жив и ходил на работу каждый день, но сегодня почему-то остался. — Ты какой-то задумчивый в последнее время, — заметил Итачи, не отрываясь от страниц. Саске пожал плечами. — Просто думаю. — О чём? Он хотел сказать «о войне, о Кагуе, о том, что это, возможно, не реальность». Но вместо этого выдохнул: — О Наруто. Итачи отложил книгу и внимательно посмотрел на брата. В его глазах не было удивления — только спокойное любопытство. — О том парне из клана Узумаки? Сын Минато? — Ага. — Вы же в одной команде. Он твой друг. Саске усмехнулся. В его мире слова «друг» и «Саске Учиха» редко стояли рядом. Но здесь… здесь Наруто был просто другом. Болтливым, шумным, бесячим — но другом. Они вместе тренировались, вместе ели рамен, вместе спорили о том, кто сильнее. Никакой вражды, никакой гонки за силой, никакой смертельной битвы в Долине Завершения. И всё же что-то внутри тянуло Саске к нему сильнее, чем должно было. — Когда он рядом, я чувствую… — Саске замялся, подбирая слова. — Будто мы связаны. Не просто как товарищи по команде. Глубже. Как будто наши души помнят что-то, чего не помнят наши тела. Итачи молчал несколько секунд, а потом мягко сказал: — Может быть, в прошлой жизни вы были братьями. Саске вздрогнул. Индра и Ашура. Сыновья Хагоромы. Тысячелетняя вражда, перерождения, борьба за идеалы. Он помнил это. В его мире он помнил всё — голос Хагоромы, правду о реинкарнациях, о том, что их битва была предопределена. Но здесь… — Здесь всё иначе, — прошептал он. — Здесь нет этой вражды. Итачи кивнул, принимая это как данность. — Может быть, это и есть правильный мир. Саске посмотрел на брата. На его живое лицо, на то, как ветер играет с длинными волосами. На дом, где каждое утро пахнет маминым завтраком. На отца, который теперь не ночует в полицейском участке, а приходит домой к ужину. И подумал: — «А что, если это действительно правильно? Что, если моя настоящая жизнь — это сон, а этот мир — реальность?» Он почти поверил в это. Почти. Но где-то глубоко, в самом дальнем уголке сознания, пульсировала мысль: «Ты не должен здесь быть. Ты нужен там». Но он заглушал её. Каждый раз, когда мать звала его ужинать. Каждый раз, когда Итачи улыбался его шуткам. Каждый раз, когда он ложился спать в своей старой комнате, под теплое одеяло, и чувствовал, что завтра ничего плохого не случится. — Я хочу остаться, — сказал он себе в ту ночь, глядя в тёмный потолок. — Я хочу здесь остаться. И тени в углу комнаты согласно зашевелились. *** В реальном мире — там, где лава давно остыла и превратилась в чёрный камень, где небо было фиолетовым от чужеродной чакры, где воздух пах озоном и смертью — произошло то, чего боялись все. Белый кокон, в котором лежал Саске Учиха, треснул. Но не снаружи — изнутри. Не ленты разорвались, а сам кокон сжался, превратившись в тугой кокон из чистой, выжатой досуха материи. Чакра Саске — тёмная, фиолетовая, с отблесками молний — тонкой струйкой потекла к руке Кагуи. Богиня стояла с закрытыми глазами, и её тело светилось неестественным, потусторонним светом. Крылья за спиной — сначала два, потом четыре — раскрылись, сотрясая воздух. Кокон Наруто уже давно превратился в иссохшую оболочку. Из него больше не шло даже малейшего пульса. Оранжевая куртка, которую когда-то носил мальчик, ставший надеждой всего мира, висела на лентах пустым мешком. — Последняя искра, — прошептал Чёрный Зецу, не в силах скрыть восторг. — Последняя капля. Кагуя открыла глаза. И мир содрогнулся. Её зрачки — теперь не просто фиолетовые, а чёрные, как бездна — вращались медленно, величественно. Ринне шаринган на лбу пульсировал в такт её сердцу. Она подняла руки, и вокруг неё закружились вихри чистой, неистовой чакры — такой плотной, что воздух начал ионизироваться, рассыпая искры. — Я чувствую… — сказала она голосом, в котором звучали тысячелетия. — Я чувствую их силу. Силу моих сыновей. Она снова во мне. Она рассмеялась — тихо, раскатисто, страшно. Чёрный Зецу буквально вибрировал от счастья, впиваясь в её спину. — Матушка… Матушка, ты вернулась. Ты наконец-то стала прежней. Нет… ты стала сильнее, чем прежде! Кагуя опустила взгляд на крошечные фигурки внизу. Сакура, Какаши, Обито — песчинки перед величием богини. Сакура стояла на коленях. Её кулаки были разбиты в кровь, голос сорван до хрипоты. Она смотрела на пустые коконы своих товарищей и не могла поверить, что всё кончено. Наруто, который обещал стать Хокаге. Саске, которого она любила столько лет, сколько себя помнила. Они были там — внутри этих белых тряпок, пустые, обескровленные, безжизненные. — Нет… — прошептала она. — Нет, только не так. Только не так… Какаши стоял рядом, положив руку на плечо ученицы, но его пальцы дрожали. Его единственный глаз — усталый, потерявший всякую надежду — смотрел на Кагую, и он понимал, что не может ничего сделать. Ничего. Впервые в жизни. Обито, бывший Мадара, бывший тот, кто начал этот кошмар, стоял чуть поодаль. Его рука сжималась и разжималась. Он смотрел на Кагую и видел в ней своё творение. Свой провал. Свою мечту, превратившуюся в чудовище. — Прости, Рин, — прошептал он. — Я всё испортил. Кагуя повернула голову и посмотрела на них. Её лицо было бесстрастным, но в глазах — пустота. Не злоба. Не ненависть. Просто отсутствие всякого интереса. — Вы мешаете, — сказала она ровно. Она подняла правую руку. Из её ладони, из каждой поры, из самого воздуха вокруг выросли лезвия. Маленькие, тонкие, острее бритвы. Сотни. Тысячи. Они кружились вокруг её кисти, как рой разъярённых пчёл. — Убирайтесь. Она взмахнула рукой. Лезвия сорвались с места с невообразимой скоростью. Сакура не успела даже закричать. Она только увидела, как серебристая вспышка метнулась к ней, пронзила плечо, вышла насквозь и ушла в землю. Вторая — в бок. Третья — в ногу. Она упала, не издав ни звука. Только когда её тело коснулось земли, из груди вырвался сдавленный, мокрый кашель. Кровь хлынула из ран, заливая серый камень. — Сакура! — закричал Какаши, бросаясь к ней. Но лезвия настигли и его. Одно ударило в спину, пробив жилет насквозь. Второе — в руку, которой он прикрывал лицо. Он устоял на ногах, пошатнулся, но не упал. Глаза его были широко раскрыты — не от страха, а от осознания того, что смерть пришла. Обито активировал Камуи, пытаясь создать воронку, чтобы увести себя и остальных. Но лезвия были быстрее. Одно рассекло его деревянную руку, второе — вонзилось в бедро. Он зарычал, пытаясь завершить технику, но силы покидали его. — Никчёмные насекомые, — сказала Кагуя без тени эмоций. — Вы даже не стоите того, чтобы тратить на вас чакру. Она повернулась к Зецу. — Где остальные? — В других измерениях, матушка, — ответил тот подобострастно. — Но их можно достать. Теперь, когда у тебя есть сила сыновей, ты можешь развернуть бесконечное цукуёми на весь мир. Они все уснут. Все до единого. А те, кто проснутся… — Он хихикнул, — будут твоими слугами. Или кормом для Древа. Кагуя кивнула. — Хорошо. Начинай подготовку. Она махнула рукой, и из земли вырвались огромные корни — белые, пульсирующие, тянущиеся к небу. Они росли с пугающей скоростью, опутывая скалы, здания (те, что уцелели), и всё живое, что попадалось на пути. Сакура лежала в луже собственной крови. Её сознание угасало. Она смотрела на пустые коконы Наруто и Саске и шептала одними губами: — Пожалуйста… пожалуйста, просыпайтесь… я не могу без вас… мы не можем без вас… Какаши упал на колено, пытаясь дотянуться до неё. Его пальцы были в крови — его крови, её крови, крови всего мира, который умирал прямо сейчас. — Держись… — прошептал он, хотя знал, что это бессмысленно. — Держись, Сакура. Они вернутся. Они всегда возвращаются. Они… Он замолчал, потому что понял: они не вернутся. Никто не вернётся. Обито, истекая кровью, смотрел на небо. Фиолетовое, чужое, беззвёздное. И думал о том, как много ошибок он совершил. И что даже попытка их исправить привела к этому. — Мадара был прав, — прошептал он с горечью. — Ад — это не место. Ад — это когда твоя мечта сбывается. Кагуя поднялась выше, расправив крылья. Внизу остались три умирающих тела и два пустых кокона, в которых когда-то спали надежда и будущее мира. Теперь осталась только она. Богиня. Всемогущая. Неодолимая. — Мир будет принадлежать мне, — сказала она ветру. — Как и должно было быть с самого начала. И ветер разнёс эти слова по пустым, мёртвым землям. В идеальном сне Наруто смеялся, сидя за столом с родителями. В идеальном сне Саске смотрел на закат рядом с братом. Они ничего не слышали. Ни криков Сакуры. Ни последнего вздоха Какаши. Ни того, как мир содрогнулся под тяжестью богини, вставшей на трон из костей и пепла. Они спали. И скоро должны были спать вечно.