Силой нежности

Минхо не может оторвать глаз от Чана. Это просто невозможно. Про собственные руки, что тянутся к его омеге, к истинному, что носит под сердцем их ребёнка, он просто очень громко и многозначительно молчит. Чан — мягкий и чуть-чуть уже округлый; хотя животик у него только наметился, если сильно не приглядываться, то можно и не заметить. С его-то любовью к оверсайзу. Но Минхо знает. Минхо приложил максимум усилий, чтобы его прекрасный светловолосый и голубоглазый омега с очаровательными ямочками от улыбки понес. Да, не выпускал из постели, да, страдали они потом оба от недосыпа, но как альфа он всё сделал правильно: держал его заполненным на узле, начинал снова трахать, как только тот спадал и накачивал-накачивал-накачивал спермой. Потому что сейчас его Чанни сияет. И в нём щенок. Их щенок. Минхо в очередной раз утягивает Чана в укромный уголок, чтобы мягко ткнуться носом под челюстью и раскрытой ладонью коснуться живота. — Дурной, — хихикает Чан, легонько сжимая его плечи; серебряное кольцо на его безымянном пальце ловит солнечный лучик, пуская зайчика. — Мы же договорились, что на работе никаких нежностей... — Договорились. Но я не могу ничего с собой поделать, — шёпотом отзывается Минхо и подушечкой большого пальца поглаживает румяную скулу. — Мне физически необходимо тебя трогать. Всегда. В нём говорит альфа, которому нужно подтверждение, что с омегой и щенком всё хорошо. И противиться этому бессмысленно. Чан улыбается до глаз-щёлочек и покрасневших скул, клюет в щёку и отзывается довольным урачанием: — Нам с щенком нравится. Продолжай, альфа. Минхо лишь шумно и длинно втягивает запах своего омеги, в котором уже начинают проявляться новые ноты, и смотрит тёмным взглядом, вновь чувствуя острую потребность в ещё большей близости. — Если бы ты уже не понес, то я бы исправил это прямо сейчас. Чан начинает сиять своим теплом и мягкостью только сильнее. И Минхо чувствует, как это ставит его на колени перед ним как перед божеством. И ничего не имеет против.