Силой нежности

Сомнение – это болезнь. Она поражает разум, заставляет не доверять другим людям, и даже себе самому.

— Минхо-я! — восклицает Чан и тянет ворот толстовки вверх, к глазам. — Я не могу это съесть! Лучше дай мне миску с фруктами, торт — это слишком!.. Я ещё не в своей форме даже, а ты… Минхо не убежденно качает головой, наклоняется, чтобы поцеловать в светлую макушку, и твёрдо возражает: — Нет, эги, это не так. За беременность ты набрал мало, практически сразу после родов сел на диету, хорошо хоть перед этим с врачами проконсультировался, а потом ещё и тренировки добавил. Чан-и, ты выглядишь потрясающе, ты можешь себе позволить кусочек торта, тем более твоего любимого. Чан кусает губы и нервно перебирает пальцами, сцепляя их, чтобы погасить движение. Сомнения в собственной внешности настолько очевидны, что это смущает даже самого Чана. Но Минхо не может позволить ему остаться наедине с мыслями, что он потерял свою привлекательность после рождения Сону. Хотя требовательность к себе всегда была, неотступно следуя за ним, досаждая и мешая наслаждаться простыми радостями жизни, после родов, кажется, только усугубилась. Альфа не сразу это понимает, потому что в его глазах его омега прекрасен и затмевает всех вокруг. И пусть Минхо не скупится на комплименты, метки запахом и прикосновения (и не только невинные), Чан всё равно сомневается. Снова прячется в оверсайз, то избегает, то, наоборот, не отходит от зеркал, изучая своё отражение. Жестче контролирует себя, но хотя бы не перестаёт есть: понимает, что для того, чтобы Сону наедался молоком, это самое молоко должно быть хорошим и для этого питание самого омеги должно быть правильным. — «Netflix and chill»?— чуточку неловко улыбается Чан всё же возвращая взгляд к Минхо. — И как ты догадался, — альфа многозначительно замолкает, приближается вплотную, чтобы коснуться горячим дыханием мочки уха. — Посмотрим что-нибудь сейчас, поедим, а потом… Пальцы Чана впиваются в бедро Минхо, воздух шумно покидает лёгкие, а аромат становится более плотным и тягучим с тонким подтоном возбуждённости. — Вернёмся в спальню, чтобы я мог показать насколько я хочу тебя, насколько мне нравится твоё тело, чагия, насколько я готов боготворить сам факт твоего существования. Минхо намеренно нагнетает, взвинчивает, накаляет между ними атмосферу, потому что нуждающийся в близости, но при том смущённый своим желанием Чан — самое великое удовольствие, которое только может получить сам Минхо. И у него получается, пусть Чан и придвигается ближе, прижимается к боку, чтобы ткнуться носом под линию челюсти, ощутить запах. Прячется, конечно, но это ладно. Ему нравится, когда они настолько тесно прижаты, чувствуют тела друг друга, и Минхо разделяет эту простую потребность быть рядом, метить запахом. — Хочешь посмотреть что-то особенное? — спрашивает Минхо, пока ласково поглаживает талию, иногда чуть сильнее сжимая пальцы. — Или включим первое, что заинтересует на главной странице? — «Мой сосед Тоторо»? — предлагает Чан и распластывает ладонь на животе Минхо, продолжая немного щекотно сопеть в шею. Омега словно прячется, ищет покоя на контрасте с тем, что предлагает альфа. И это при том, что интимная близость для него не что-то вызывающее плохие эмоции и просто нежелание, нет. Чану нравится секс, пусть он и не был в нём опытен — для Минхо это было сексуально: открывать ему грани удовольствия и возможности единения, — и несмотря на сомнения в себе, он желает его с не меньшей горячностью и жадностью, чем Минхо. Однако обещания альфы сейчас его явно волнуют, но он хочет чего-то менее провокационного, пикантного и соблазнительного. «Хорошо, всё будет позже», думает Минхо. — Моя ты нежность, — урчание вырывается помимо воли, но Минхо даже не стесняется этого. — Я не против, давай глянем. И я надеюсь, что ты всё же хотя бы попробуешь торт, потому что он из твоей любимой кондитерской. Чан невнятно бормочет сомнительное согласие, отчего Минхо не сдерживает вздоха и добавляет: — А потом ты можешь поесть со мной фруктов и потренироваться завязывать хвостики от вишен языком. — Альфа! — Чан возмущённо вскрикивает и начинает мягко шлёпать Минхо по всем доступным частям тела. — Минхо-я! Это бессмысленно и… по́шло! — Ну не скажи, чагия, — довольно ухмыляется Минхо и с наслаждением наблюдает за краснеющими щеками своего омеги. — Уж точно не бессмысленно, потому что подвижность и ловкость языка может принести очень много удовольствия. Показать? По стройному и гибкому телу проходит заметная дрожь, а дыхание становится более прерывистым. — Фильм, пожалуйста? — едва слышно просит Чан, поглаживая бицепс Минхо. — Хочу просто провести с тобой время, прежде… чем мы уйдем в спальню, чтобы воспользоваться возможностью побыть только вдвоем, пока Сону у твоих родителей. Я и по тому, чтобы не сдерживать звуки скучал, но… — Я понимаю, Чан-и, не продолжай, — кивает Минхо, — давай посмотрим фильм. — Спасибо, альфа, — яркая и довольная улыбка трогает губы Чана и сам Минхо тоже улыбается. — А торт… ты же купил к нему молочный коктейль? — Как я мог этого не сделать, радость моя? Кажется, в этот раз ему всё же удаётся победить, потому что коротко чмокнув его в скулу, Чан всё же соглашается отведать десерт. *** — Не жмурься, Чани, — просит (но они оба знают, что он скорее приказывает) Минхо и раскрытыми ладонями гладит дрожащие впалые на вдохе ребра, смотрит тяжёлым чёрным взглядом в лицо, — не закрывай глаза. Он знает, что Чан смущён — его сексуальность до сих пор раскрылась не до конца, отчего даже несмотря на то, сколько всего уже было между ними, он всё равно смущается. Это трогательно. Это мило. Минхо обожает нежный румянец на прозрачно-бледной коже, обожает её целовать и кусать, заставляя наливаться алым цветом следы. На теле Чана много чувствительных точек, да и весь он, целиком оголённый чувствительный нерв, отзывающийся на малейшее прикосновение. Но сейчас нет места грубости и жестокости, только лишь ласка и нежность в каждом прикосновении — губами, руками, собственной обнажённой кожей до мурашек и в очередной раз сбитого дыхания. Они с Чаном умеют говорить и слышать друг друга, но что-то более глубокое, неосязаемое внутри головы (или души) Минхо подсказывает ему, что этого недостаточно. И альфа где-то в грудине за клеткой уже собственных рёбер согласен — омеге требуется более примитивное доказательство собственной привлекательности. Он, конечно, подразумевает зачатие ещё одного щенка, ведь необузданная страсть, которую Минхо не был в силах усмирить до самого момента, когда Чан понёс, была самым примитивным доказательством желания и потребности… но это не совсем то, что им обоим нужно. Хотя самому себе Минхо может признаться в тёмном и постыдном желании постоянно держать Чана беременным — тот выглядит слишком прекрасно с щенком внутри, пахнущий их одним на двоих запахом и сияющим этим особенным светом, идущим, кажется, из самого сердца. Но это неправильно ни с какой стороны, чтобы позволять себе что-то, кроме как думать об этом; да и рождение Сону частично избавляет от морока примитивных инстинктов, возвращая хотя бы в относительную, но норму. — Я… Я… — Чан шумно сглатывает и пытается снова, — Минхо, я не могу. Это стыдно, моё тело… — Прекрасно, — перебивает Минхо и целует ямку ключиц, проводит ладонями на тонкой талии, — я говорил тебе, что ты — единственный омега, которого я вижу. Ты единственный, кто нужен мне, моему альфе. Ты выглядишь просто великолепно, каждый дюйм твоего тела восхитителен. Чан всхлипывает и сжимает пальцами простыню под собой, явно стараясь слушаться и не пререкаться, просто принимая то, что хочет дать ему Минхо. Пусть и до крайности смущённый, он хочет быть хорошим. Альфа покрывает поцелуями грудь, рёбра, аккуратный практически плоский живот. Выцеловывает его, перемежая похвалами и благодарностями чреву, поглаживает ласково кончиками пальцев, прежде чем спуститься ещё ниже, развести бёдра и коснуться губами их внутренней поверхности. — Альфа! — Мой прекрасный, твоё тело такое вкусное, такое красивое, — Минхо поглаживает пальцами уже влажный от естественной смазки вход, с каждым новым движением проникая глубже. — Я так люблю его, тебя люблю, чагия, люблю всего, целиком от кончиков волос до пальцев ног. — Ты нужен мне, — признаётся Чан, румянец растекается даже по коже шеи, сползает ниже. — Возьми меня, альфа… — Тс-с-с, ещё немного, я подготовлю тебя и… — Сейчас, — жалобно просит, сводит брови, хмурясь, но глаз не отводит, старательно глядя на Минхо. — Не мучай меня, мне нужен ты… твой… член. Внутри. Минхо пробирает электричеством и сладкими искрами возбуждения, плещется в голове пеной шампанского осознание, что Чан позволяет себе чуть больше, чем раньше, стремясь не только принимать и следовать, но и пробует требовать. Урчание рождается в горле само по себе, пока он всё же растягивает омегу на нескольких пальцах, а тот только беспомощно хнычет и продолжает просить. Выдержка альфы слабеет с каждым новым вдохом, в котором аромат Чана становится всё более нуждающимся, завлекающим настолько, что даже, кажется, пытается вытеснить воздух из комнаты. После очередного жалко-требовательного скулежа Минхо с коротким рычанием поднимает Чана на колени на кровати, разворачивает его лицом к зеркалу и входит плавным толчком, сжимая одной рукой плечо, а второй талию. — Смотри на себя, родной, смотри, — шепчет в покрасневшее ухо Минхо, пока позволяет своим бёдрам двигаться, быстро доводя Чана до дрожи. — Такой красивый у меня, такой замечательный… выглядишь так хорошо для меня, мой омега. Чан высоко и тонко скулит, старательно пытается удержать глаза открытыми, чтобы следить за отражением в зеркале. В том самом, где видно как блестит пот на идеальной натянутой на проработанных мышцах коже, как эти самые мышцы напрягаются, удерживаясь в положении, которое захотел Минхо. Выглядит до одури потрясающе, этого невозможно не заметить. Оно кричит о себе, бросается в глаза и мигает сигнальными огнями. Тело Чана — произведение искусства, которое необходимо оставить в века́х. В нём нет и капли лишнего жира, только тот, что есть всегда на случай незапланированной беременности. Но в остальном… омега проделывает потрясающую работу над собой, чтобы сейчас выглядеть настолько восхитительно подтянуто, настолько здорово́ для родившего омеги, что как будто даже в голове не укладывается, как у него получилось. А он сомневается. Не верит словам и прикосновениям, продолжая упорно цепляться за что-то сломанное внутри. Аккуратная ладонь Минхо скользит от плеча вверх, к горлу, и мягко накрывает его, Чан встречается взглядом с альфой в зеркале. В его зрачках осознанности нет, только практически наркотическая ломка по удовольствию, что может дать ему только Минхо. Он послушен в его руках, подобно пластилину, однако, почему-то глубже тела пробиться не выходит. Это злит, это вызывает агрессию, потому что омега страдает, а альфа чувствует от этого бессильную ярость. Грубость — не выход, но животная часть берёт верх и Минхо на короткое мгновение теряет контроль, отчего они снова оказываются в том положении, в котором начинали: Чан на спине, Минхо над ним. — Кто тебя обидел? Что в твоей голове изменилось? Низкий голос альфы бьёт по хрупкому сознанию омеги и глаза того наполняются влагой. — Почему ты считаешь себя некрасивым? До беременности такого не было, омега. Чан всё ещё за что-то цепляется внутри себя, закусывает губы и моргает, отчего скатывается слезинка по виску. — Чан-а, — сменяя тон на более мягкий и нежный, зовёт Минхо. — Ты можешь мне довериться, ты должен мне доверять. Я защищу тебя от чего и кого бы то ни было. — Я знаю, — едва слышно всё же говорит Чан и дрожаще вздыхает. — Я правда знаю, но… — Давай же, эги, скажи мне. — Один из омег, с которым мы были в чоривоне, сказал, что у меня непропорциональное тело. И задница огромная. И весь я несуразный сам по себе… и мой альфа явно жалеет, что выбрал меня, ему точно не нравится, что у меня такие… формы. Минхо не может сдержать рычания, отчего Чан хнычет и пытается вывернуться, сбежать, чего, конечно, же ему не позволяют. Останавливают, прижимают к себе и шепчут в ухо, заставляя крупно вздрогнуть: — Не стоит слушать кого-то, кто не является твоим мужем, омега. Это может повлечь за собой именно такие последствия — ты будешь страдать из-за глупости: и чужой, и своей, потому что поверил в неё. — Альфа, я… — Смотри мне в глаза и слушай меня внимательно, — Минхо возобновляет движения, пока Чан хватает ртом воздух. — Тебе будут говорить много всякого — хорошего, плохого, правдивого и откровенно лживого. Твоё сердце должно быть открыто только к тем людям, которые доказали свою преданность и верность тебе, как человеку. Всех остальных ты должен игнорировать, родной. Я говорил и буду повторять тебе, что ты — моя жизнь, моя судьба, и ты должен помнить, что я не отрекусь от этих слов. И ты выглядишь как мое личное божество, как я могу даже допустить мысль о ком-то другом, Чан-и? Чан всхлипывает, царапает ногтями плечи, и старается — старается — не отводить плывущего взгляда, умница. Однако, отчаяние во влажных глазах сводит Минхо с ума, вновь пробуждает его внутреннего демона, что заставляет вновь потерять контроль как в те самые разы, когда они пытались зачать Сону. И альфа переворачивает омегу на живот, вздёргивает задницу выше и снова проникает единым слитным толчком, заставляя вскрикнуть. Остаётся лишь потребность — покрыть собой, заклеймить своим запахом и по́том каждую клеточку и пору, накачать своим семенем, чтобы потерял рассудок в потребности снова понести, быть признанным своим альфой достойным носить щенка под сердцем. Ладонь Минхо оставляет след на ягодице, другой, потом пальцы сжимают талию, оставляя россыпь синяков, а дальше руки скользят выше к груди, к чувствительным соскам, которые… — Всё сцедил для щенка? Ни капли для меня не осталось? Чан воет, прячет лицо в подушке, но не пытается сбежать — знает, что это глупо и бесполезно, поэтому изо всех сил пытается хотя бы удержать расползающиеся колени. — Я снова сделаю тебе его, снова наполню тебя, омега, и буду делать это до бесконечности, чтобы ты понес, чтобы в твоей голове просто не осталось места мыслям, что я могу тебя не хотеть, что ты можешь быть непривлекательным для меня. — Альфа, пожалуйста, — просит Чан и всхлипывает, трясется всем телом, что впрочем не мешает ему попытаться прогнуться в пояснице, чтобы принять лучше, больше, — я… я буду хорошим!.. — Ты уже хороший, — урчит довольно Минхо и наклоняется, накрывая собой, потому что чувствует, как набухает собственный узел. — Ты самый лучший для меня, омега. И проталкивает узел, делает ещё несколько движений, чтобы с самым последним мощным толчком прикусить брачную метку до самой крови. Оргазм обрушивается на них одновременно: и понять чей был первым точно не выйдет, потому что на одно мгновение они точно становятся единым целым благодаря их связи. Это ошеломляюще и даже слишком много в моменте для них обоих, отчего Минхо опускается практически безвольно, всем весом на Чана в попытке заземлить и его, и себя через какие-то органы чувств. Буря внутри всё ещё сильна и теперь альфа на самом деле ощущает, как тяжело было его омеге в собственном теле и голове, как он страдал от того, что не мог выбросить из памяти чужие едкие и обидные слова и заменить их признаниями мужа и восхищением друзей. Вибрация успокаивающего урчания вырывается сама собой, а язык начинает медленно вылизывать метку, чтобы дать чувство успокоения. Потребность в заботе о паре растёт в Минхо с каждым новым вдохом, как будто маховик раскручивается все сильнее в такт загнанно бьющемуся сердцу. По их связи альфа пытается передать всё, что чувствует, всё, что чувствовал когда бы то ни было с Чаном и из-за него, он хочет, чтобы тот ощущал близость не только физическую. — Я такой глупый, альфа, — шёпотом произносит Чан, не поворачивая головы. Минхо не щадя прихватывает за холку, добиваясь вскрика и снова зализывает укус. — Ты с этим справишься, — ладонь Минхо распластывается на плоском животе Чана, — мы с этим справимся. Я не оставлю тебя наедине с мыслями, чагия. Омега наконец-то довольно мурлычет и потирается затылком о плечо, подставляясь под губы альфы, и вот теперь они точно справятся. И, возможно, у них даже получится дать Чану ещё немного передохнуть и набраться сил, прежде чем они снова начнут трахаться везде, всегда и на всех поверхностях, чтобы тот забеременел.