District 9

— Офтальмолог или дантист? – рявкнул шатен, ударяя парня снизу в скулу. Удар пришёлся не в кость, а в мягкое, под скуловую дугу, туда, где ветвь тройничного нерва. В глазах у парня полыхнуло белым, рот сам собой раззявился. — Тебе, сука, из зверятника что-ли выпустили? – прошипел парень под ним. — Это тебя походу выпустили. Не в курсе, что на этой территории закладки раскладывать - себе же гроб поставить? Шатен снова замахнулся, но на этот раз противник оказался вертким. Он дернулся ужом, сбрасывая чужую тушу с бедер, и, воспользовавшись инерцией, сам навалился сверху. Колено с хрустом вдавилось в солнечное сплетение шатена, выбивая из того сиплый мат. — Гроб, блядь, говоришь? – прорычал парень, хватая шатена за волосы и впечатывая затылком в щербатый бордюр. Глухой, сочный звук удара разлетелся по пустой парковке. – А ты ритуальное бюро имеешь? Сам и закапывать будешь, сука деловая. — Слышь, рот закрой. Полицейская сирена разрезала ночь именно в тот момент, когда шатен, превозмогая звон в голове после удара о бордюр, сумел поймать противника за кисть. Он крутанул её против естественного сгиба, заставляя парня взвыть, и они снова покатились по асфальту, теперь уже молча, сцепившись в единый шипящий комок. Белые кроссовки, испачканные чужой кровью, скребли по щебёнке, оставляя чёрные следы от подошв. Драка перешла в ту вязкую, отчаянную стадию, где на разговоры уже не остаётся дыхания, только хрип рвущихся глоток и влажные, чавкающие звуки ударов по телу. Парковка у заброшенной автомойки, граница между Восьмым и Девятым дистриктами, тонула в грязно-жёлтом свете единственного уцелевшего фонаря. Ночь стояла безветренная, и каждый шорох казался оглушительным. Поэтому когда тишину вспорол протяжный вой сирен, оба противника замерли, словно по команде. Рука шатена, занесённая для добивающего удара в висок, застыла в воздухе. Второй парень, с разбитой губой и бешеным взглядом, перестал вырываться, прислушиваясь к нарастающему вою. Красно-синие сполохи заплясали на облупленных стенах автомойки, отражаясь в грязных лужах машинного масла. Звук был ещё далёк, эхом гулял меж промышленных ангаров, но вектор движения был ясен с беспощадной определённостью. Патруль летел прямо к ним. Визг шин по мокрому от росы асфальту послышался со стороны перекрёстка. — Сука, опять шестёрки сдали. – выдохнул шатен, сплёвывая в сторону тёмный сгусток слюны пополам с кровью. Он осознал вдруг, что их взяли в клещи. Одна машина, судя по звуку, приближалась с запада, со стороны Восьмого, а вторая, басовито рыча форсированным движком, перекрывала единственный выезд на восток, в лабиринты Девятого. Вариант свалить через овраг за мойкой ещё был, но он требовал мгновенного решения. Шатен, больше не тратя времени на разборки, рывком поднялся. Рёбра ныли, в голове гудело так, словно туда засыпали горсть битого стекла, а костяшки правой руки превратились в кровавое месиво. Он машинально вытер руку о грязную джинсу, размазывая кровь, и огляделся. Его противник поднимался следом за ним с асфальта и закинул последний пакет товара под ближайший куст. — Сейчас кто-то сядет, – с оскалом сказал шатен, параллельно печатая кому-то в телефоне. – Желать удачи не стану. — Да я тебя, сука... – дёрнулся было парень, но тут же застонал, схватившись за бок. Фары патрульной машины резанули по глазам, выбеливая пространство. Автомобиль, не снижая скорости, вылетел на парковку, поднимая веер грязных брызг. Шатен бросил последний взгляд на своего врага, а после дал дёру. Он побежал туда, где за покосившимся сетчатым забором темнел спасительный овраг. Адреналин ударил в кровь, начисто смывая боль в рёбрах. Бежать по щебёнке было всё равно что по битому стеклу, но перспектива тюремной параши подгоняла лучше любого тренера. До спасительной темноты оставалось каких-то пять метров, когда из-за остова трансформаторной будки, словно чёрт из табакерки, вынырнула фигура. Это был полицейский. Не молодой и рьяный стажёр, а мужик лет сорока пяти, грузный, с заметным брюшком, которое туго обтягивала форменная куртка. Но самым примечательным в нём была даже не скорость его появления, а поза. Он не бежал, не кричал «Стоять!» и не хватался за кобуру. Вместо этого он стоял, широко расставив ноги, и держал в руках... термос. Самый обычный армейский термос с облупившейся зелёной краской, от которого в прохладный ночной воздух поднимался лёгкий парок. Шатен, не ожидавший такого натюрморта, споткнулся на ровном месте. Этой микросекундной заминки хватило. Полицейский сделал неуловимое, почти балетное движение кистью, и содержимое термоса, а это был, судя по запаху, дешёвый растворимый кофе с тремя ложками сахара, полетело шатену прямо в лицо. Жидкость была не обжигающей, но до обидного тёплой и липкой. Она залила глаза, склеила ресницы, потекла по переносице и щекам, смешиваясь с ещё не засохшей кровью. От неожиданности шатен взмахнул руками, пытаясь протереть лицо, потерял равновесие и со всего маху сел на задницу прямо в мокрую траву. — Осторожнее, сынок, тут скользко после росы. Шатен, всё ещё ничего не видя, матерился сквозь зубы и яростно тёр лицо рукавом, размазывая кофейную гущу по скулам. — Да ты оху... – начал было он, но полицейский не дал ему договорить. Он наклонился, с неожиданной для его комплекции лёгкостью ухватил шатена за шкирку, как котёнка, и рывком поставил на ноги. — Маму твою, – закончил фразу полицейский за него. – И папу тоже. Всех огорчил. И меня огорчил. Кофе был хороший. «Якобс Монарх», между прочим. Не «три в одном» какой-нибудь. Субординацию чти. Он развернул обескураженного, мокрого и всё ещё шипящего от злости шатена лицом к парковке и легонько подтолкнул в спину. К этому моменту напарники полицейского уже скрутили второго парня. Тот даже не сопротивлялся, а просто висел на руках двух стражей порядка, глядя на приближающегося шатена. Через пятнадцать минут обоих задержанных, закованных в наручники, загрузили в машину и отправили в центральный участок. Да, Восьмой и Девятый дистрикты считаются самыми опасными и криминальными в Далласе, но Девятый сидит уже как несколько лет в глотке полиции костью. Если Восьмой дистрикт – это просто опасная промзона, где можно схлопотать нож в бок, то Девятый – это осознанный, злокачественный хаос. Это уже не отдельные преступления, а параллельная экосистема со своими законами, валютой и иерархией. Полиция здесь не власть, а оккупационная армия, которую терпят лишь до тех пор, пока она не суется глубоко в спальные районы и лабиринты частного сектора. Территория настолько плотно завязана на криминале, что даже местные бабушки у подъездов торгуют не семечками, а наводками и «чистыми» сим-картами. Но больше всех полицию бесит местная группировка из отбитых. Хоть их никто в лицо не видел, но нашумели они знатно. На счету этой группировки значилось несколько эпизодов, от которых у начальника городского управления дергался левый глаз. Первым громким делом стало ограбление бутика «Rodeo Drive Resale» – элитного секонд-хенда в северной части города, где продавали сумки «Биркин» и винтажные «Ролексы». Налётчики действовали не как тупые гопники. Они пришли за час до закрытия, в дорогих костюмах, и охрана сама открыла им дверь, приняв за клиентов. Второй случай был ещё опаснее. Кто-то из группировки слил в даркнет полный реестр платных осведомителей полиции по Юго-Восточному сектору – около сорока фамилий, кличек, сумм гонораров и частот, на которых стукачи выходили на связь. Слив не был анонимным благородством хактивистов. Они оставили сигнатуру – серебряную челюсть с зубами. Символ девятого района. После этого случая Департамент полиции Далласа официально объявил Девятый дистрикт зоной первоочередного оперативного реагирования, а внутренняя служба безопасности начала тотальную переаттестацию всего агентурного аппарата. Теперь же двое парней, которые ещё недавно катались по грязному асфальту заброшенной автомойки, выясняя правила дистриктов, сидели за решёткой участка. Их рассадили по разным камерам, но суть от этого не менялась - оба были никем. Тот, что с отросшими блондинистыми волосами, привалившись спиной к облупленной стене, и сверлил взглядом ржавую решётку. Костяшки правой руки саднили, распухшее лицо в сине-багровых разводах напоминало переспелый баклажан. В камере напротив, лёжа на таком же топчане, лежал его противник. И если первый думал ещё о том, что его дурь найдёт не нужный человек, то второму было мягко говоря плевать. Полицейский, тот самый грузный мужик с термосом, которого, судя по шеврону на рукаве, звали сержант Галлахер, возник в коридоре беззвучно, словно призрак сытого бюрократа. Под мышкой он держал увесистую картонную папку, перетянутую резинкой для денег – верный признак того, что дело ещё не подшито, а находится в стадии «активной разработки» или, что вероятнее, «активного вымогательства». Остановившись напротив камеры шатена, он постучал костяшками пальцев по решётке. Звук вышел не требовательным, а почти дружеским. Папка с влажным шлепком легла на бетонный пол, и сержант, крякнув, опустился на корточки, так что его лицо оказалось ровно на уровне лица заключённого. — Так, так, так, Хан Джисон, – не спросил, а констатировал сержант Галлахер, открывая папку. Внутри лежали не протоколы, а распечатки фотографий из соцсетей, пара ориентировок с размытыми скриншотами и, что удивительно, университетская характеристика. – Я правильно произношу? Или ты предпочитаешь «Джей»? Мы тут наводили справки, знаешь ли. Портфолио у тебя, прямо скажем, как у голливудской старлетки. Всё есть: и драмы, и экшн, и даже комедия. Не много ли накопилось за двадцать два года? Сержант вытащил из папки фотографию и прилепил её к прутьям решётки. На снимке шатен, лет на пять моложе, с глупой улыбкой держал в руках грамоту за победу в городском конкурсе по брейк-дансу. Хан скрипнул зубами. Скула, в которую недавно прилетел удар, запульсировала с новой силой. — О, смотрю, ты тоже в архивах копаться любишь, – процедил Хан, не меняя позы, но взгляд его стал колючим. – Как жена? Больше не путает тебя с твоим напарником? Улыбка на лице Галлахера на секунду остекленела, но он быстро справился, захлопнув папку. — Остряк, – хмыкнул полицейский. – Они обычно долго смеются, а потом начинают вспоминать, что у них есть младшие сёстры, старенькие мамы и маленькие собачки, которых некому кормить. У тебя, кстати, собачка есть? — О, точно, собачка, – Хан картинно хлопнул себя по лбу, звякнув наручниками. – У тебя же была овчарка, да? Департаментская. Как её там... Гера? Которая на прошлой неделе сдохла, нажравшись кокса, который ты у вещдоков спиздил? Или это был не кокс, а «Якобс Монарх»? — Вижу, ты уже освоился за последние эти три года. В этот раз ты от сюда не выйдешь так быстро. — С чего это? — В кармашке твоего бомпера нашли интересный пакетик. Шатен медленно повернул голову на парня, который сидел за другой решёткой. — Подкинули. – сказал он без интонации, смотря также на облезшего блондина. Сержант Галлахер проследил за его взглядом и понимающе хмыкнул. Он достал из нагрудного кармана помятую пачку сигарет, выбил одну и закурил, даже не спрашивая разрешения у гипотетической комиссии по соблюдению правил содержания задержанных. Дым лениво потянулся к потолку, смешиваясь с запахом хлорки и застарелой мочой. — Подкинули, говоришь? – Галлахер выпустил струйку дыма через щербину в передних зубах, наслаждаясь моментом. – Судью это, знаешь ли, не интересует. Хан медленно поднялся с топчана. Ржавые пружины под ним жалобно взвизгнули. Он подошёл к решётке почти вплотную, так что теперь его лицо и лицо сержанта разделяло каких-то десять сантиметров и стальные прутья. От него разило кровью, потом и тем самым дешёвым растворимым кофе. — Пакетик? — Именно так. И фентанил там, Джисон. Не марихуана, не амфетамин, а самая настоящая смерть в пакетике. Два грамма. Это уже не административка, это уголовка, и светит тебе лет пять строгача. — А проверить на отпечатки? Или это уже не работает? — С твоими посищениями сюда - это уже никого не интересует. Хан молчал. Его ноздри раздувались, но лицо оставалось неподвижным, будто вырезанным из тёмного дерева. Он понимал, что произошло. Этот блондинистый ублюдок из соседней камеры, который сейчас старательно отводил глаза, подставил его. Так как ему было это выгодно. Ведь кто будет слушать парня из Девятого дистрикта? Никто. — И кто же у нас такой щедрый на подарки? – спросил Хан, кивая в сторону камеры напротив. – Тот парень знает? — Тот парень, – сержант кивнул на другую решётку. – Чист как стёклышко. Судимости нет, задержаний нет. Зато у тебя, Хан, в твоём личном деле столько отметок, что им можно стену в сортире обклеить. Три года условного за хранение, два привода за нападение, два с половиной года условного за нанесение тяжких телесных и подписка о невыезде по делу о поджоге склада на Сорок второй улице. Склада, который, простое совпадение, принадлежал одному из людей Линкольна. — И от куда же такой ангел к нам с неба пришёл? — Тогда уж мессия. – ответил тот не обращая внимания. — А тебя, выходит, сама Дева Мария к нам подбросила? Не иначе как непорочное зачатие, раз судимостей нет, а гонору - на троих депутатов, – огрызнулся Хан. — О, я смотрю, ты не только танцевать умеешь, но и шутить, – блондин склонил голову набок, рассматривая Хана с выражением брезгливого любопытства, словно энтомолог, нашедший новый вид навозного жука. – Или с девятого дистрикта поголовно такие остряки? Сержант Галлахер с явным удовольствием затянулся сигаретой, переводя взгляд с одной камеры на другую, как зритель на теннисном матче. — Что, не поделили территорию, мальчики? – хмыкнул он, докуривая до фильтра и затаптывая окурок носком ботинка прямо в щербатый бетон. — Нет, решаем кто следующий с твоей женой пообщается. – с гадкой улыбкой ответил Джисон. Галлахер не обратил внимания на такой йедкий комментарий. Он поднял папку, отряхнул её от невидимой пыли и сунул под мышку. — Ладно. У меня через час обход, а мне ещё отчёт писать, из-за вас, придурков. – Галлахер кивнул куда-то в конец коридора, где за мутным оргстеклом дежурил молодой констебль с постной физиономией и прыщавым лбом. – Мартинес! Присмотри за этими голубками. Если начнут выяснять, кто из них краше, шланг с холодной водой в камере номер три знаешь где. — Так точно, сэр, – донеслось со стороны поста. Сержант развернулся и, тяжело ступая, двинулся к выходу. Его фигура, подсвеченная тусклой лампой дневного света, на мгновение застыла в проёме, а затем исчезла, оставив после себя только запах дешёвого табака и едва уловимый аромат растворимого кофе. — Решил значит меня подставить? – спросил Хан в пустоту. — С чего взял? Это же у тебя нашли, а не у меня, – с невинными глазами сказал тот. – Чист как слеза младенца. Джисон медленно, почти лениво поднялся с топчана. Ржавые пружины взвизгнули, этот звук эхом разнёсся по гулкому коридору, заставив блондина в соседней камере на мгновение замереть. Джисон подошёл к решётке вплотную, обхватив холодные прутья пальцами с разбитыми костяшками. Кровь запеклась на них тёмной коркой, смешавшись с кофейной гущей и грязью. Скула пульсировала тупой, зудящей болью, но он заставил себя улыбнуться - широко, открыто, почти дружелюбно. От этой улыбки веяло не теплом, а холодом могильного склепа. Блондин, привалившийся к стене, выдержал его взгляд ровно три секунды. На четвёртой отвёл глаза, сделав вид, что его крайне заинтересовала трещина на потолке. — Знаешь, – голос Джисона прозвучал почти интимно, как если бы он делился сокровенным секретом. Он подался вперёд, так что его лоб почти коснулся холодного металла. – Я тут подумал. Вот ты чистый, как слеза младенца. Ни единого пятнышка. Белый, пушистый, только вот нимба над башкой не хватает. Блондин хмыкнул, не поворачивая головы. — Но я вдруг понял, в чём твоя главная проблема, – продолжил Джисон, и его улыбка стала ещё шире, обнажив зубы, на одном из которых запеклась кровь. – Ты ведь даже не блондин. Природа решила сэкономить на пигменте, но зато вложила всю экономию в твою самоуверенность. Он выдержал паузу, достаточную для того, чтобы блондин наконец соизволил перевести на него взгляд. — И знаешь, что я тебе скажу? – Джисон понизил голос до шёпота, заставив блондина непроизвольно напрячь слух. – Твоя личная трагедия, твой главный баг, твоё вечное проклятие в том, что на твою белобрысую, стерильную, девственно чистую башку из всех возможных головных уборов ничего, кроме спермы твоего папаши, никогда не попадало. Так что не тебе, чистомен, пальцы веером гнуть. Ты по жизни обречён быть не более чем грязным пятном на простыне. — Трогательная речь, Джисон. Прямо театральный монолог. Тебе бы в драмкружок, а не "дурь" по кустам рассовывать. Может, тебя твой хвалёный девятый район так красиво говорить и научил? Или это побочный эффект от того, что тебя только что носом в асфальт окунули? — Асфальт - дело житейское, – Хан даже не моргнул. – А вот когда тебя окунут носом в дерьмо, из которого ты вылез, это будет уже не житейское. Это будет закономерный финал твоей унылой биографии. Я ведь всё про тебя понял, чистюля. Ты не местный. Повадки не те, гонор не тот, и пасть открываешь слишком широко для того, кто пришёл на чужую землю. Ты кто вообще такой? Шестёрка Линкольна? Или мелкая сошка из Шестого, решившая, что настало время расширять бизнес? — Не твоего ума дело, – отрезал блондин. – Сиди и думай, как теперь выкручиваться будешь. Пять лет строгача, загремел ты конкретно. — Пять лет? – переспросил Хан, отсмеявшись. – Ты правда думаешь, что я тут задержусь дольше, чем на пару часов? Ох, блонди, блонди... Ты даже не представляешь, куда ты влез. Он резко перестал улыбаться. Лицо его застыло, превратившись в непроницаемую маску. — Ты подставил человека из Девятого. В коридоре послышались шаги. Молодой констебль Мартинес, тот самый прыщавый парень за оргстеклом, совершал обход. Его форменные ботинки мерно стучали по бетонному полу, эхом разносясь под низкими сводами. Поравнявшись с камерами, он замедлил шаг и смерил обоих задержанных тяжёлым взглядом. — Разговорчики, – бросил он без всякого выражения. – Если не заткнётесь, поедете в карцер. Там стены из голого бетона и крысы размером с чихуахуа. Проверено. — Простите, офицер, – Хан развёл руками, насколько позволяли наручники. – Мы просто обсуждаем моду. Вот этот господин, – он кивнул в сторону блондина, – утверждает, что цвет мочи ему к лицу. Мартинес хмыкнул, но ничего не сказал. Он постоял ещё пару секунд, видимо, решая, стоят ли эти двое его внимания, и двинулся дальше. — Клоунада тебе не поможет, – прошипел блондин, едва шаги констебля затихли в конце коридора. Он подошёл к решётке почти вплотную, так, что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от прутьев. – Ты в дерьме, Джисон. По самые уши. И твой хвалёный Девятый тебя не вытащит. Потому что ты никто. После этого парни замолчали. Никто не проронил ни слова. Где-то в коридоре тикали часы, а за решётками было всё так же тихо. До определённого момента. — Удостоверение, – сказал Мартинес где-то в коридоре. – Я вас раньше не видел, но проходите. — Перевили из первого дистрикта. – ответил ему србеседник. — О, поздравляю с повышением. — Спасибо. – ответил тот и направился дальше по коридору. Стоило собеседнику Мартинеса пойти к решётком, как Джисон готов был запрыгать на месте. Шаги были четкими, размеренными, с той особой, въедливой постановкой стопы, которая бывает только у людей, привыкших к строевой подготовке или часам в засаде. Они не шаркали, как у усталого Мартинеса, и не топали, как у сержанта Галлахера. Они звучали ровно, как метроном, отсчитывающий чьи-то последние секунды. Фигура, вынырнувшая из полумрака коридора, была облачена в такую же тёмно-синюю форму, что и все остальные, но сидела она иначе. Без пузырей на локтях, без растянутых коленей. Подогнанная по фигуре, с иголочки. Свет от единственной лампы упал на лицо вошедшего, и ухмылка Джисона расцвела буйным цветом. Лицо было ему знакомо до последней чёрточки. Хёнджин. Спасение Джисона. Друг Джисона из Девятого дистрикта, и, судя по новеньким сержантским лычкам на погонах, отыгрывавший свою роль с пугающей дотошностью. Его тёмные волосы были идеально уложены, ни одна прядь не выбивалась из-под форменного кепи. Блондин из соседней камеры, до этого хранивший на лице выражение брезгливого превосходства, ощутил исходящую от новоприбывшего угрозу спинным мозгом раньше, чем успел осознать её разумом. Его кадык нервно дёрнулся. Хёнджин остановился ровно посередине между двумя камерами и медленно, словно смакуя момент, перевёл взгляд с Хана на блондина. Потом обратно. На его губах играла лёгкая, светская улыбка, но глаза оставались двумя кусками антрацита. — Ну и как ты умудрился вляпаться на ровном месте? – понизив голос так, чтобы слышно было только Хану, спросил Хёнджин, не разжимая губ. Это был не вопрос друга. Это был вопрос командира. Голос звучал как шёпот, но каждое слово было отточено до остроты скальпеля. Хан ухмыльнулся разбитыми губами. — Я не вляпался. Меня окунули, – он покосился на соседнюю камеру. – Вон тот ангел во плоти подбросил мне пакетик фентанила прямо перед задержанием, когда катались по асфальту. — Слышь, ты… – начал он, но Хёнджин поднял указательный палец вверх. Жест был лёгким, почти игривым, но блондин осёкся на полуслове. В этом поднятом пальце читалась не просьба, а приказ. Приказ, за которым стояла не полицейская власть, а нечто более древнее, то, что диктует правила в подворотнях и на тюремных дворах. — Мартинес! – позвал Хёнджин, не оборачиваясь. Голос его вновь стал громким и официальным. Из-за угла вынырнул молодой констебль. — Сэр? — Мне нужно допросить задержанного из третьей камеры. Того, что с разбитым лицом. Оформляй. — Но, сэр, протокол… сержант Галлахер сказал, что этих двоих нельзя трогать до утра. Хёнджин медленно, очень медленно повернулся к Мартинесу. Он ничего не сказал, но констебль сдулся, как проколотый воздушный шарик. — Понял. Бумаги принесу через минуту. Когда Мартинес скрылся, Хёнджин приблизился к решётке камеры Хана. Его улыбка исчезла, обнажив истинное лицо, которое совсем не вязалось с полицейской формой. — Откуда этот? – спросил он, едва заметно кивая на блондина. — Не знаю. Говорит, чист. Но по повадкам - не местный. Возможно, Шестой район. Возможно, люди Линкольна. Пытался разложить закладки на нашей территории, начал быковать. А перед самым появлением патруля сунул мне в карман пакетик. Хёнджин задумчиво побарабанил пальцами по прутьям решётки. Пауза затянулась. Блондин в соседней камере метался взглядом от одного к другому, пытаясь понять, что происходит. То, что «сержант» и задержанный говорили как старые знакомые, пугало его куда сильнее, чем любые угрозы. — Разберёмся потом, – кинул парень в форме и поднёс рацию к губам. – Начинаем. — Понял. Третий и Пятый уже на позициях. – прозвучал голос из рации. Со стороны входа в участок раздался удар. — Пицца, пицца! Свежая пицца! Нашим защитникам нужна пицца! Крик разнёсся по коридору, отражаясь от голых стен. Мартинес, уже успевший вернуться с бумагами, замер на полпути, глупо хлопая глазами. Хёнджин и бровью не повёл, лишь уголок его рта дёрнулся в намёке на улыбку. — Какого хрена? – донёсся со стороны поста голос второго дежурного. – Ночь на дворе, кто заказывал? — Доставка из «Парадайз Слайс»! – орал голос за дверью. – Оплачено! Двойная пепперони, грибы, сырный борт! И пара банок колы! У меня руки заняты, открывайте! Хан перевёл взгляд на Хёнджина. Тот стоял всё так же неподвижно, но в его глазах заплясали бесенята. — Что, прямо с доставкой? – прошептал Хан, прислоняясь лбом к прутьям. – Ты серьёзно? — А ты думал, я тебя через парадный вход выведу под ручку? – так же тихо ответил Хёнджин. – У нас пятнадцать минут, пока Галлахер не вернулся с обхода. Шевели извилинами. Тем временем у входа нарастала суета. Хлопнула входная дверь, и гулкий коридор наполнился запахом горячего теста и копчёного мяса. Сквозь матовое оргстекло поста охраны виднелся молодой парень с веснушчатым лицом, в красной куртке доставщика и дурацком кепи. Он держал в руках четыре огромные коробки, балансируя ими с ловкостью циркача. — Офицеры! – продолжал заливаться доставщик. – Кто тут главный? Мне сказали: участок номер четыре, срочный заказ для сержанта Галлахера! Сказали, у него день рождения! — День рождения? – переспросил Мартинес, всё ещё сжимая бумаги. – У Галлахера весной день рождения... — Ну, значит, не день рождения! – не унимался доставщик, проталкиваясь мимо ошарашенного констебля. – Мне без разницы, мужики! Я просто коробки привёз! Может, у вас тут повышение обмывают? Или премию дали? Или просто пожрать охота? Я, кстати, сдачу не ношу, так что если что - всё в чаевые! Тот второй дежурный, немолодой офицер с уставшим лицом, потянул носом воздух, и его скептицизм начал таять на глазах. Запах свежей пиццы в три часа ночи в участке, где из съестного только растворимый кофе и автомат с шоколадками - это было испытание похлеще любого допроса. — Ладно, парень, давай сюда, – сдался он, махнув рукой. – Ставь на стол. Мартинес, принеси салфетки из подсобки! — Я сейчас занят! – огрызнулся молодой констебль, кивая на бумаги. – Тут сержант Хван приказал... — Салфетки, Мартинес, – повторил Хёнджин, не оборачиваясь, и в его голосе прозвучала та самая нотка, которая не предполагала дискуссий. – Я покараулю. Пока полицейские занимались шумевшим доставщиком, окно напротив решёток распохнулось и в помещение залез рыжий парень. Ему было не больше двадцати одного. Одет он был во всё чёрное, только волосы были яркого цвета. Рыжий двигался с той особой, немного расхлябанной грацией, которая бывает у людей, привыкших лазать по пожарным лестницам и проникать в закрытые помещения. Он мягко спрыгнул с подоконника на бетонный пол, и его кеды не издали ни звука. В руке он сжимал небольшой рюкзак, из которого торчал обмотанный изолентой баллончик со сжатым воздухом. — Чанбин в тачке за углом, – начал он. – У Феликса не больше пяти минут. Всего у нас одиннадцать. Галлахер засветился у закусочной на Пятой авеню, жрёт буррито. Я поставил таймер. Хёнджин кивнул, пропуская парня к замку. Он присел на корточки перед замком камеры Хана. — Вы, я смотрю, подготовились, – хмыкнул Хан, наблюдая, как ещё его один друг колдует над замком. — Лезть в логово без ничего - гроб вырыть себе. – ответил Хёнджин. Замок щёлкнул через двадцать секунд. Дверь камеры открылась почти беззвучно. — Эпичное представление, – лениво сказал блондин. – Долго готовились? — Заткнись, – бросил Джисон, не оборачиваясь. — Нет, правда, – блондин сел, упираясь локтями в колени. Его глаза блестели в полумраке. – Вы хоть план-то продумали? Или у вас в Девятом всё через задницу делается? Ты свалишь, а через час твоя морда будет на каждом столбе, и ни один коп не пройдёт мимо, чтобы не пальнуть тебе в спину. — Время! – подгонял рыжий. — Спускайся, Чонин. И Феликсу сообщи, пусть отступает. — С радостью, – закатил глаза парень и начал вылезать из окна. — Слушай, блонди, если некому за тебя переживать сиди и помалкивай. Хёнджин слушая всё это краем уха, зацепился глазами за папку, которая лежала на столе. Обычно папки около решёток не оставляются, но та лежит не на месте значит, имеет шанс свороваться Девятым дистриктом. —...сука, да ты напрашиваешься! – Джисон уже успел взвиться от какого-то нового комментария блондина. — Стоять, – парень в форме схватил шатена за капюшон толстовки. – Потом померитесь хуями, быстро в окно. — Одну минуту! — Быстро. Хан долго смотрел на блондина, который подошёл к решётке и испытывал его терпение, а после без задней мысли харькнул ему в лицо. Дальше, повинуясь рывку Хёнджина, Джисон вцепился в холодную раму, подтянулся и перевалился через подоконник. В лицо ударила сырая, пахнущая прелой листвой и бензином ночь. Снаружи было тихо, лишь на грани слышимости гудел движок прогретой машины. Чонин уже стоял внизу, на пожарной лестнице, и нетерпеливо махал рукой. — Шевелите задницами! – прошипел снаружи Чонин, но его друг уже сделал два быстрых шага обратно. В следующую секунду Хёнджин метнулся к столу, схватил папку, оставленную сержантом Галлахером, и сунул её за пазуху форменной куртки. Та некрасиво оттопырилась, но в полумраке участка, где сейчас всё внимание было приковано к пицце, это не имело значения. — Ты охренел? – прошипел Джисон. — Пригодится. С этими словами он подтолкнул Джисона в спину, и шатен, чертыхнувшись, спрыгнул на пожарную лестницу. Металлические ступени под его весом жалобно заскрипели, и где-то вдалеке, на грани слышимости, залаяла собака. Хёнджин последовал за ним, двигаясь с кошачьей грацией, несмотря на неудобную форму и папку за пазухой. Чонин уже был на земле и нетерпеливо переминался с ноги на ногу, поглядывая на светящийся циферблат телефона. — Семь минут, – выдохнул он, едва парни спрыгнули на асфальт. – Феликс отзвонился, он уже отъехал. — Где Чанбин? – спросил Хёнджин, на ходу срывая с себя форменное кепи. — За углом, как договаривались. Парни рванули через заросли пожухлых кустов, огибая задний двор участка. Ветки хлестали по лицам, а под ногами хрустели битые пивные бутылки - свидетельства чьих-то ночных посиделок. Пахло мокрой землёй, мочой и старым машинным маслом. Где-то вдалеке, со стороны центра города, завыла полицейская сирена, но она быстро стихла, свернув в другой район. Машина стояла там, где и должна была. Тёмно-синий «Шевроле Импала», притёртый к самому забору, с выключенными фарами и работающим на холостых оборотах движком. За рулём, вжавшись в водительское сиденье, сидел Чанбин. Его лицо, подсвеченное приборной панелью, было сосредоточенным, а пальцы нервно выбивали дробь по рулю. Завидев бегущих, он перегнулся и распахнул заднюю дверцу. — Живо! – рявкнул он, даже не оборачиваясь. – У нас гости на хвосте! — Какие, к чёрту, гости?! – выдохнул Джисон, падая на заднее сиденье. Хёнджин запрыгнул следом, практически впечатав шатена лицом в обивку. Чонин, не теряя ни секунды, нырнул на переднее пассажирское, и Импала, взревев движком, сорвалась с места ещё до того, как захлопнулась последняя дверь. — Не знаю, – бросил Чанбин, выкручивая руль и вылетая на пустую ночную улицу. – Но за теми гаражами мелькнули фары. Чужие фары. И они не были похожи на патруль. Джисон, кряхтя, принял вертикальное положение и прилип к заднему стеклу. За ними, метрах в трёхстах, из-за ржавых остовов гаражей вынырнул чёрный внедорожник без опознавательных знаков. — Сука, – выдохнул Джисон, откидываясь на спинку сиденья. – Это не менты. — А кто? – спросил Чонин, оборачиваясь. – И, бля, Джисон, ты выглядишь как жертва неудачного аборта. Что с твоим лицом? — Потом, – отмахнулся шатен, ощупывая ноющую скулу. Кофе уже высох, смешавшись с кровью, и теперь его лицо покрывала бурая корка, напоминающая засохшую грязь. – Хёнджин, что там, в папке? Хёнджин уже раскрыл её, подсвечивая себе экраном телефона. Его глаза быстро бегали по строчкам, а губы шевелились, беззвучно проговаривая прочитанное. По мере чтения его брови ползли вверх, а на лице проступало выражение крайней задумчивости. — Ну? – поторопил его Джисон. – Не томи. Что Галлахер на меня нарыл? — На тебя? Тут о тебе и слова нет. – с усмешкой сказал чёрноволосый. – Это папочка на того блондина. — Да ну? Дай почитать! — Руки! – шлёпнул Хёнджин по чужим рукам. – Ли Минхо. Двадцать три года. Живёт в Восьмом дистрикте. Криминальных дел нет. Спокойная личность. Это если кратко. — Ли Минхо, – повторил Джисон, пробуя имя на вкус, как пробуют сомнительную уличную еду. – Змеёныш из Восьмого. А говорил чист. Чист, как унитаз в публичном доме. — Проехали с ним! – возмущённо сказал Чанбин. – Тебя почему не выпускали из участка? — Этот козёл мне в карман бомпера котиков подкинул! А Галлахер и разбираться не желал, сказал, что на меня всё повесит. От меня не убудет. — Повесит, значит, – Хёнджин захлопнул папку и недобро прищурился, глядя на мелькающие за окном фонари. – Ну-ну. Посмотрим, кто на кого что повесит. Пусть сначала в Девятый зайдут дальше двухста метра. Чанбин, не отрывая взгляда от дороги, свернул в узкий проулок между заброшенными складскими помещениями. Гравий зашуршал под колёсами, и машина, подпрыгнув на ухабе, вынырнула на параллельную улицу. Преследовавший их внедорожник отстал, затерявшись в лабиринте промзоны. — Ушли, – выдохнул Чонин, откидываясь на подголовник. – Но это было близко. Кто это вообще был? — Думаю, друзья нашего блондина, – Хёнджин похлопал по оттопыренной папке. – Или его хозяев. Но это мы выясним позже. Сейчас нужно рвать когти в Девятый. — Погоди! – Джисон подался вперёд, едва не ткнувшись разбитым лицом в подголовник водителя. – А Феликс? Он где? — Феликс уже на точке, не зуди, – отозвался Чанбин, выкручивая руль. – Он у нас гений побега, а не гений героической гибели. Сделал своё дело и слился. — А пицца была настоящая? — вдруг спросил Чонин с искренним любопытством. В салоне повисла короткая пауза. — Пепперони двойная, грибы, сырный борт и пара банок колы, – медленно, с расстановкой произнёс Хёнджин, и в его голосе прорезались нотки скорби. – Самая настоящая. Из «Парадайз Слайс». — Ты спиздил улики из участка, но переживаешь о пицце? – уточнил Джисон, изогнув разбитую бровь. — Я переживаю о качестве операции, – отрезал Хёнджин. – Если уж отвлекающий манёвр, то он должен быть безупречным. Чанбин хмыкнул и прибавил газу. Импала, взревев, вылетела на мост через железнодорожные пути, разделявшие Восьмой и Девятый дистрикты. Граница была чисто символической - ржавый указатель с облупившейся краской и покосившийся щит с надписью «Добро пожаловать в Ад», которую кто-то из местных умельцев подправил маркером поверх оригинального приветствия мэра. Они въехали на территорию Девятого, и напряжение в салоне ощутимо спало. Здесь, в лабиринтах частного сектора и облезлых пятиэтажек, полиция не появлялась. Чанбин притормозил у старого двухэтажного гаража, облупленные стены которого покрывали причудливые граффити с серебряными челюстями. Ворота с тихим скрежетом отъехали в сторону, и машина закатилась внутрь. Внутри гаража, переоборудованного в некое подобие базы, горел тёплый жёлтый свет. У верстака, заваленного инструментами и какими-то схемами, стоял Феликс. Он успел снять красную куртку доставщика и теперь красовался в чёрной водолазке, которая делала его похожим на молодого профессора криминалистики, решившего зачем-то податься в бандиты. Его веснушчатое лицо выглядело расслабленным, но в глазах плескался адреналин. — С возвращением, господа преступники! – просиял Феликс, разводя руками. – Как всё прошло? Я смотрю, Джисон снова мордой в асфальт приложился. Это уже традиция? — Очень смешно, – буркнул Джисон, вылезая из машины. Ребра прострелило болью, и он поморщился. – Приложился не я, а меня. Это разные вещи. — Разные, – согласился Феликс, подходя ближе и на ходу доставая из кармана флакон с перекисью и упаковку пластырей. – Садись. Буду тебя латать, пока ты будешь рассказывать, какого чёрта тебя вообще загребли. Снова. Джисон плюхнулся на старый продавленный диван, стоявший в углу гаража, и позволил Феликсу заняться своим лицом. Хёнджин тем временем выложил похищенную папку на верстак и включил настольную лампу. — Вас могли накрыть! – раздался голос с другого угла гаража. На свет вышел парень в очках. На вид ему лет двадцать два. Одет он был в безразмерную толстовку с капюшоном, из-под которой торчали тощие, обтянутые чёрным денимом ноги, а на ногах красовались тапочки в виде покеболов. Тапочки были осквернены святотатством на левом красовалось пятно от вчерашнего рамёна. — Я в этой богадельне один за безопасность переживаю? – Сынмин поправил очки, сверкнув линзами в свете лампы. – Тачку надо было дальше ставить. У вас на хвосте сидел неизвестный внедорожник, зарегистрированный на юрлицо из Второго Дистрикта. Галлахера вызвали сразу же, как только ты, Хёнджин, издал первый звук. Слава Богу я успел камеры вырубить, как только Чонин полез по пожарке, а Феликс залетел в участок! — Я же предупредил, что мы начинаем. – спокойно сказал Хёнджин. — Вырубать камеры тоже надо грамотно уметь. Нам повезло. В следующий раз везения не будет. И убери ногу с моего роутера. Чанбин, который как раз присел на корточки, чтобы зашнуровать развязавшийся ботинок, виновато отодвинулся от стола. — Ладно, – Хёнджин стянул с себя форменную куртку, под которой оказалась обычная чёрная футболка, и бросил её на спинку стула. – Подводим итоги. Джисона мы вытащили. У Галлахера стало на одну папку с компроматом меньше. А у нас, – он кивнул на верстак, – появилась информация на одного очень интересного блондина, из за которого там оказался Джисон. — Это ублюдок настоящий! Он хотел у нас на границе с Восьмым нычку оставить! – начал возмущаться Джисон. — Нычку? – рука Феликса застыла на лице Хана. – Наркотики расскладывал? — Именно, – подтвердил Джисон, морщась от жжения перекиси. — И ты решил устроить спарринг прямо там, вместо того чтобы просто сообщить нам? – в помещении раздался ещё один голос. Все головы повернулись к входу. В дверном проёме, ведущем из подсобки в основное помещение гаража, стоял парень. Он был подкачан. Не перекачан до состояния ходячего куска мяса, как те ребята, что сутками торчат в качалке, потребляя протеин вёдрами, а подкачан ровно настолько, чтобы каждая мышца угадывалась под тканью обычной чёрной футболки, но не выпирала нарочито. Рукава футболки туго обтягивали бицепсы. У него были тёмные, слегка вьющиеся волосы, убранные назад и открывающие высокий лоб. Губы вытянуты в лёгкую полуулыбку, а на левой щеке ямочка. — А что мне надо было сделать?! Букет ему полевых цветов подарить!? — Для начала - не лезть в одиночку, – парень в дверном проёме скрестил руки на груди, и футболка натянулась на плечах, обозначая рельеф. — Чан, дай ему отдышаться, – негромко бросил Хёнджин, не отрывая взгляда от содержимого папки. – Видишь, человек уже наказан. Судьбой и бордюром. — Судьба тут ни при чём, – парень по имени Чан шагнул в круг света. – Тут чистой воды раздолбайство. – Он остановился напротив Джисона, смерил его взглядом, каким старший брат меряет младшего, вернувшегося домой под утро с разбитой губой и без ключей от квартиры. – Сильно болит? — Нормально, – буркнул Джисон, отводя глаза. Под пристальным взглядом Чана он всегда чувствовал себя немного… нет, не виноватым. Скорее, неоправдавшим ожиданий. – Пара синяков. — Пара синяков, – повторил Чан и, вздохнув, опустился на корточки перед диваном, чтобы внимательно осмотреть лицо друга. Феликс деликатно отошёл в сторону, передавая медицинскую эстафету. – Скула цела, уже хорошо. Глаз, похоже, заплывёт, но зрение не пострадало. – Он взял Джисона за подбородок, повернул голову влево, вправо. – Жить будешь. А завтра, – Чан выпрямился, отпуская подбородок Джисона, – будешь выглядеть так, словно тебя переехал асфальтоукладчик. Рекомендую придумать легенду для универа получше, чем «упал с лестницы». При этих словах Чонин, до этого молча копавшийся в своём рюкзаке в поисках энергетика, замер. Его рука с банкой застыла на полпути, а лицо приобрело выражение, какое бывает у человека, внезапно вспомнившего, что он забыл выключить утюг. — Блядь, – сказал он с чувством. Все повернулись к нему. — Универ, – повторил Чонин, и в этом слове прозвучала вся скорбь мира. – Завтра. То есть уже сегодня. У нас же практикум у Грегори. — И что? – Джисон, чьё лицо Феликс уже начал заклеивать пластырем, дёрнулся, за что немедленно получил шлепок по макушке. — Сиди смирно. – сказал блондин. — Что за практикум? – продолжил Хан. — Сука, дранная биология, – шлёпнул себя по лбу Хёнджин. – Она же не допустит к семестру. — Конспект? – с надеждой спросил Чанбин. — Презентация, – голос звучал у Чонина похоронно. – Групповую. С практической частью. Про искусственное дыхание. — Погоди, – Феликс перестал накладывать пластырь и уставился на Чонина. – Ты хочешь сказать, что мы должны презентовать это через... – он взглянул на наручные часы, – шесть часов? — Через пять с половиной, – поправил Сынмин, не отрываясь от ноутбука. – С учётом времени на дорогу до кампуса. И я, как вы помните, сделал свою часть ещё неделю назад. В отличие от некоторых. Он выразительно посмотрел на Джисона, Чонина и Чанбина. Эти трое синхронно отвели глаза. — У меня была уважительная причина! – тут же взвился Джисон. – Меня вообще-то арестовали! — А до того как тебя арестовали? – ласково поинтересовался Чан, и в его тоне было что-то такое, от чего Джисон сдулся, как проколотый шарик. – У тебя была неделя, Джисон. Неделя. Ты что делал всё это время? — Контролировал периметр, – буркнул шатен. — Периметр он контролировал, – фыркнул Чанбин, откидываясь на спинку стула так, что та жалобно скрипнула. – А в итоге периметр проконтролировал тебя, приложив мордой об асфальт. Отличная работа, Джисон. Прямо показательная. — Да иди ты! – огрызнулся Хан, но без особого задора. Перекись щипала разбитую губу, а пластырь, который Феликс наклеил чуть кривее, чем нужно, оттягивал кожу, мешая нормально открывать рот. — Если вы закончили обмениваться любезностями, – Сынмин поправил очки, не отрываясь от экрана ноутбука, – могу напомнить, что до пары осталось пять часов и двадцать минут. Презентация весит у меня в облаке. Я сделал расчёты, графики и подобрал видеоряд. Но текст вы будете писать сами. — Сынмин, ты гений, – выдохнул Чонин, прижимая руки к груди в театральном жесте. – Я готов расцеловать твои тапочки-покеболы. — Не надо, – отрезал Сынмин, даже не моргнув. – Они только из стирки. — Ладно, – Хёнджин хлопнул ладонью по верстаку, привлекая внимание. – Практикум практикумом, а про урода, из-за которого вся каша заварилась, забывать не стоит. – Он ткнул пальцем в раскрытую папку. – Ли Минхо. Восьмой дистрикт. И он не просто так там оказался. Кто-то его послал. — Думаешь, Линкольн? – Чанбин нахмурился, подавшись вперёд. — Не уверен, – Хёнджин покачал головой. – Линкольн не стал бы мараться о какого-то блондина без судимостей. Скорее, это кто-то рангом пониже. Но с амбициями. Чан, до этого молча слушавший, медленно поднялся с дивана. Его лицо, обычно спокойное и чуть насмешливое, приобрело то самое выражение, которое все присутствующие знали слишком хорошо. Выражение хищника, почуявшего дичь. — Значит, так, – начал он, и голос его прозвучал негромко, но веско. – Сейчас все, кроме Джисона, садятся и делают презентацию. Джисон идёт в душ, приводит себя в порядок, а потом присоединяется. — Да, сэр, – буркнул Джисон, поднимаясь с продавленного дивана. Рёбра прострелило снова, но он удержался от стона. Не хватало ещё демонстрировать слабость перед Чаном. Этот парень обладал сверхъестественной способностью читать людей как открытые книги, и каждая страница, которую ему удавалось прочесть, рано или поздно оборачивалась против прочитанного. Душ в подсобке гаража был, прямо скажем, спартанским. Ржавая лейка, вечно холодная вода в первые три минуты и обмылок, пахнущий чем-то отдалённо напоминающим хозяйственное мыло. Но Джисону было плевать. Он стоял под тугими струями, уперев руки в кафельную стену, и смотрел, как вода в стоке окрашивается в бурый цвет. Кровь, кофе, грязь с парковки, чья-то слюна – всё это, смешиваясь, утекало в ржавую решётку, оставляя после себя только ноющую боль в рёбрах и скуле. Когда он вернулся в основное помещение, натянув чужую толстовку с длинными рукавами, которые пришлось закатать на три оборота, картина маслом уже была готова. Чонин, Чанбин и Феликс сидели вокруг верстака, уткнувшись в экран ноутбука Сынмина. Хёнджин стоял у стены, скрестив руки на груди, и диктовал структуру. Чан расхаживал туда-сюда, иногда вставляя короткие, но от этого не менее убийственные комментарии. — Искусственное дыхание, – вещал Чонин, строча что-то в телефоне, – это метод экстренной помощи, при котором... бля, как там дальше? Сынмин, дай списать! — Твою часть? – уточнил Сынмин, отпивая энергетик из банки. – Нет. Ты должен сделать её сам. Я сделал расчёты для практической части. Ты обещал написать введение. — Я соврал, – покаянно признался Чонин. — Я знаю. Поэтому пиши сейчас. Джисон плюхнулся на свободный стул и уставился в потолок. Прошло не больше пары минут, как парни ушли с головой в домашнее задание, а у него в мыслях всё ещё крутилась недавняя драка. Блондинистый ублюдок с ангельским лицом и повадками гиены, который подбросил ему пакетик. Это было не спонтанное решение. Это был план. Хреновый, топорный, но план. И если бы не Хёнджин, Хан сейчас сидел бы в камере и ждал перевода в СИЗО.