Марья Марьевна и три добрых молодца

Ох, велик же белый свет! Если ехать — краю нет! Люди разные живут, сказы разные ведут… А впрочем, то присказка, не сказка. Хотя забралась Марьюшка, за клубком следуя, и впрямь в дали дальние — за три губернии, за тридевять уездов от родительского терема ускакала, никак не меньше. Впереди уж межа пограничная виднелась, что земли Расейские от шляхетов-иноземцев отделяла. Ехала Марьюшка седмицу без продыху, да пока путь-дорога, все дела переделала и от безделья измаялась. Молодица уж и наставления родительские припомнила, и снаряжение всё перебрала, и по зазнобам своим повздыхала. Взялась вот наново батюшкины записи про обороты читать: одним глазом в книжицу рукописную глядит, другим на клубок да на дорогу поглядывает. Тут в дубраве по одному боку ветки захрустели, кусты зашелестели, и выскочил из ней на дорогу козлик небольшенький, чёрной масти. Скачет, блеет, ровно какая пчела его покусала. А ведь Марья в дороге поиздержалась сильно, сушёными да вялеными припасами пробавляясь. И так ей захотелось свежей козлятинки, на костре да с чесночком и травками зажаренной, что рука сама потянулась в седельную суму за луком. Да только пока она тетиву на лук снаряжала да стрелу прикладывала, козлик её заметил. Метнулся туда, сюда — а там плюхнулся в пыль дорожную да передними копытцами глаза закрыл, только хвостик задранный трясётся с перепугу. Заподозрила тут искусница неладное, спешилась да поближе подошла. А козлик на неё из-под копытец поглядывает да подмекивает. Навела она на него лук со стрелой вострёной — затрясся зверь снова как палый лист, блеет жалобно. Отвела оружье в сторону — успокоился немного, глазами моргает да хвостом виляет. Ровно всё понимает, да только сказать не может. Нешто человек в шкурке наведённой? Велела Марья козлику строго «Сиди тут, сбежишь — подстрелю», а сама к Соловушке вернулась. Взяла мех с водой, достала из сумы чарку наговорную, из ясеня точёную, на огне копчёную. Налила в чарку воды да наговор шепнула, что скрытое показывает. Козлик тем временем приподнялся: ушами прядает, копытцами переступает любопытно, ровно мальчишка. Поднесла Марья чарку к мордочке козлячьей — глядь, а в ней и впрямь лицо человеческое отражается! Ну, делать нечего, надо расколдовывать. Сыпнула Марья в чарку порошку безоарового, размешала по солнцу семь раз с наговорами да споила козлёнку. Наклонялась к воде мордочка козлиная, а обратно поднялся от чарки подпасок с грязными пятками и чёрными вихрами. — Ничего себе-е-е-е… Ой! — нечаянно бекнул мальчишка и зажал себе рот. Потом поковырял пальцами ноги землю и зыркнул из-под чёлки, — тётенька, а других вы тоже можете, того… эээ… раскозлить? — Могу, — подтвердила Марья, — только я ещё не тётенька, а девица-молодица. Понял, малец? Подхватила она подпаска в седло да велела показывать, куда ехать, да рассказывать, кто и с чего колдовством разбрасываться вздумал. Потому как поход-походом, а помочь людям русским — дело богоугодное и правильное. И мальчишка и рад стараться: язык что помело, метёт как дышит. — Так это леший рассердился, что бабью купальню порушили, и родник в ней зачаровал, да тропки в лесу узлом завязал. Отвлечёшься на момент — глядь — а ты уже по скользким камням шагаешь. А он ещё и пугает: то филином ухнет, то волком завоет, чтобы люди подскальзывались и в воду падали. Пока выберешься, так и хлебнёшь, а там уже и рога с копытами отрастают. А мы ни в чём не виноватые, это змеище летучее! И ещё немного любопытная Варвара, вот! — Погоди, не части, отрок. Что за купальня и что за змеище с Варварой? — заинтересовалась Марьюшка. Потому как раз уж она Соловья-разбойника уже повстречала, глядишь, тут и с другим свёкром будущим поручкается. Не зря же баушка Яга ей три места нагадала, куда ехать. — Купальня — это такой прудик в лесу с молодильной водой, камнями вымощенный. Был. Бабы-девки наши в нём плескаться ходили целыми стайками, чтобы быть румяными да красивыми. А леший подглядывал, нравится ему на телеса девичьи любоваться. Ну да, лешак — не мужик, духа лесного что стесняться. Зато урожай грибов да ягод сладится, коль хозяину леса потрафишь, да и охота будет доброй. Мальчишка тем временем продолжал: — Любопытная Варвара — то девка из нашего села. Она свой длинный нос вечно суёт куда попало, два раза уж прищемляли, а ей хоть бы хны. Подлечит — да снова-здорово. Так вот, она бабьих сплетен наслушалась, что девкам из деревни по одной ходить нельзя: налетит змеище чёрное неведомо откуда, грянется о землю, обернётся мужиком росту сажённого и давай ластиться. Кого к себе в логово уносит, кого так на травке поваляет. Вот она и повадилась в лес по ягоды одна ходить из любопытства, какое-такое змеище. Месяц ходила, и то и поболе, а выходила-таки. Ну и… вот. — И что случилось? — поторопила молодица смутившегося подпаска. — Ну, ей потом любопытно стало и на змеиный его облик поближе посмотреть, и упросила. Так змей, пока оборачивался, крыльями да когтистыми лапами камни-то в купальне и повыворачивал. Ну, что девица и мужчина делали в целебной водице после валяния на травке, Марье объяснять не надобно было. Её обо всех женских хитростях и премудростях баушка уж просветила. Да и в желании полюбоваться дивным зверем упрекнуть любопытную девицу она не могла — сама грешна, да в тройном размере! Но вот лешего они обидели зазря. — У-ху! — согласилось с Марьюшкой раскатистое уханье. Глядь-поглядь, ан от дороги-то и следочка нет, и кобыла её подковами уж по камням цокает, зеленоватым от мха, мокрым да скользким. А над головой филин ругается на них по-своему, по-совиному. — Тпрру, стой, Соловушка! Ух, и силён здешний леший, вон, даже и меня вместе с охотой закружил. — Кар-раул! Потер-рялись! — выразил своё мнение и Вранко. Марья покрутила головой и углядела по другую сторону порушенной купальни пару жёлтых глаз в густой тени. Поклонилась хозяину леса в пояс. — Мир тебе да твоей дубраве! Спешилась и из своих припасов лепёшку да кус мясца вяленого на камни положила, ублаготворить обиженного духа. А как леший подношение принял, там уж и выспросила, как селянам с ним помириться. Да согласилась и волю лешачью старосте передать, чтобы купальню отстроили мужики не хуже, чем было. И змеищу неуклюжему чарку водицы самолично поднести. Там уж и сменил гнев на милость вредный лесовик, да снял свои чары и с родника, и с троп лесных — токмо фляга с водицей-из-копытца у неё в суме перемётной и осталась. Долго ли коротко ли, а к вечеру Марья не токмо до села добралась да всем зачарованным селянам честный людской облик вернула, а ещё и на праздновании посидеть успела. Мёд-пиво пила, да в оглядочку, чтоб не захмелеть — и прислушивалась, что ещё здешние бабы да мужики баять будут. И вышло, что змеище здешнее и верно, Горыней кличут. И падок он не токмо на девок, а ещё и на золото с серебром. Как идут к границе караваны богатые купеческие да дворянские, нет-нет, а явится да потребует себе толику, и огнищем грозно пыхает. Но селянам здешним от того ни жарко, ни холодно, потому как окромя медяков, они иной денежки и так не видят. А ещё услыхала Марья другую побасёнку: Горыне когда-то давно предсказали, что победит его женщина чарами хитромудрыми, так он оттого над всеми встреченными девицами говорит слова заветные на змеином наречии, чтобы лишить их сил ведовских. Оттого во всей губернии не нашлось своей ведуньи, способной расколдовать обращённых козлами и козами. А с утра Марьюшка бросила свой клубочек на дорогу да сызнова в путь-дорогу собралась. Поостерегли её селяне, чтобы ласковых речей Горыни не слушала, коли встретит, да и благословили приструнить чешуйчатого волокиту. Ну да у неё окромя фляги заветной и другое припасено было — плёточка-нагайка о сорока узлах, батюшкой заговорённая. Коль зверя дикого, даже самого грозного, ей сорок раз подряд ударишь, он тут же и присмиреет да всю злобность-то и порастеряет. Хоть верхом садись да едь. Батюшка ей пользовался, когда диковинки для зверинца царского разыскивал — чтоб звери бесчинств не устраивали да глазеть на себя позволяли невозбранно. Супротив змеища подгорного слабовата плёточка-то, ан если подгадать, пока супротивник в шкуре простого зверя скачет, и его приструнить да пристыдить можно.

◆◇◆◇◆◇◆◇

Искать Горынино логово по окрестным горам можно было до морковкина заговенья — с такими-то крыльями! Но клубочек безошибочно вывел Марью к холму, где чёрный змей подрёмывал — нежился на травке пузом кверху. Из ноздрей дымок вьётся, между чешуйками пламенно-рыжее отсвечивает, как из печки. Эх, и хороша змеюка! Марья прижмурилась, прикидывая, каким красавцем станет Ванюша, войдя в полную силу — с таким Горынычем и в самую чащу Заповедной Пущи не зазорно будет на охоту сходить, и на загривке попроситься покатать. Но делу время, а потехе час — сначала надо было свёкра будущего уму-разуму поучить, а потом уже мечтать о семейных радостях. Марья нашла полянку поровнее, расстелила рушник да повыставляла на него кушанья, у селян купленные. Тут вам и хлеб пышный, и сальце да мяско копчёные, и селёдочка солёная, и грибки с огурчиками — всем хороша трапеза, да только пить после неё даже самая лужёная глотка попросит. На запахи яств змей встрепенулся, раскрыл глаза цвета тлеющих углей. Поползла шкура змеиная с Горыни, не успела Марьюшка оглянуться, а перед ней дядька статный да широкоплечий стоит, очи карие кулаком протирает, кудри чёрные с проседью пятернёй приглаживает. Не зря к такому бабы-девки в лесок тайком бегают, ой, не зря. Ну да ей-то Горыня по любовному делу не надобен, свои други сердешные есть — нужно только найти их да выручить. Припомнила Марья, как Ванюша ей хватку на булаве поправлял да краснел щеками так, что с пламенной рыжиной волос чуть не сливался. Как Василь ей плечи да спину разминал после трудов охотничьих, да шептал на ушко ласково. Как Семён плечом приваливался да ладошку оглаживал, книжку мудрёную с ней разбираючи. Так и защемило в сердечке! На лицо сама собой улыбка выползла, а на щёки — румянец жаркий. Ну, Горыня то на свой счёт принял — как не принять такому волоките-то, а дальше дело само пошло. Марья его пригласила трапезу разделить, да не забывала подкладывать побольше. А опосля и чарку подсунула с той самой водицей. Опрокинул в себя змей-оборотень чарку одним махом — и токмо тогда почуял неладное. Глядит на неё ошалевшим взглядом, а надо лбом из кудрей уж рога козлиные пробиваются. Вскочила Марья на ноги, подбоченилась да передала привет от лешего, которому змеище напакостил. Взъярился Горыня, бородой отросшей трясёт, копытами топает, рога нацеливает — тут уж не зевай! Увернулась Марья от рогов да в седло Соловушкино взлетела. Схватила нагайку и ну вертеться вокруг козлища, удары отсчитывать. По крупу, по бокам, промеж рогов — только бы успеть все сорок раз ударить, пока оборотень шкуру наведённую не скинул! И предсказание выполнится, и за ведуний, дара им лишённых, проучить не лишним будет змея. А глянуть с другой стороны — так Горыня не так сильно и пакостил, как Соловей аль Кощей. Намять ему бока, надавать по дурной башке — так, глядишь, справный мужик получиться может. А что змею подгорному серебро да злато милее перин пуховых, так то не беда, а полбеды, и у Марьи догада была, как тому помочь. Вот уж у козла из пасти пополам с блеянием искры полетели. Вот из-под клочьев шерсти чешуя полезла. Вот крылья проклюнулись. А Марья знай нагайкой машет, Соловушка туда-сюда скачет да копытами подкованными топочет, Жарка тявкает, вон уж в крыло вцепилась. Вранко на рог козлиный сел, клювом меж ушей целится, отвлекает. Тридцать восемь… тридцать девять… уж и хвост змеиным стал да в воздусях свистнул, пришлось пригнуться к самому седлу… сорок! С последним ударом встал перед ней змей огнедышащий, как есть, склонил голову, как лист перед травой. Победа! — За что? — рыкнул Горыня, шишку на голове от вороньего клюва потирая. — Так ты народ без помощи ведовской оставил, пакостничал да грабил. А вот за девок, с кем гулял, не попрекаю, те-то своей головой думать должны были. Но честной народ забижать да духов местных не след, будь ты хоть трижды от плоти и крови самой землицы нашей. — …Живу, как умею, — развёл змей лапами, — разве ж кто-нить вот такому чудищу серебро аль злато понесёт, коль не пугнуть? А я, чай, уже не так молод, чтоб на голых камнях бока отлёживать. — Эх, Горыня, простой ты чело… кхм, змей, — хлопнула Марья рукой по бедру. — Вот знаешь, где на Руси больше всего твоих любимых металлов обретается? — Ну? — В казне царской, вот где. Так что пошёл бы ты к царю-батюшке, повинился, да предложил отплатить за прошлые проказы да разорения верной службой. Нешто он такого охранника для казны упустит? Вон, крылья трёхсажённые, и огнём ты, небось, пыхаешь знатно, далеко да метко, а? Приосанился змей на похвалу, кивает головой, ворчит: — Ещё ни один богатырь меня забороть в честном бою не сумел, только вот ты, и то, женской хитростью да лешачьей помощью сперва ослабила. Ну да впредь умнее буду, вдругорядь не попадусь. Вот токмо и совсем без женской ласки я заскучаю, а ты девка справная да сильная. Пойдёшь со мной в град стольный? — Нет, Горыня, всем ты хорош, да не по возрасту мн. Вон, у тебя в кудрях уж седины золой на углях просвечивают. Да и мне больше сынок твой люб, Ванюша. Я и заехала-то в эти края потому, что искала, куда его с побратимами козни кощеевы закинули. А ты нос не вешай. В столице вдовушек да вольных бабонек хватает, а ты, Горыня, мужик статный да складный, глядишь, и там тебя в горенку кто зазовёт. — Ванька? Эх, свезло ему, что такая лихая девица глаз на него положила. Ладно, подумаю. Может, и правда, остепенюсь, пойду казну охранять да ума-разума наживать, чтоб больше девицам вроде тебя под кнут не попадаться. Почесал змей в затылке, помялся, а там махнул лапой да чешуйку из хвоста выдернул: — Держи, — говорит, — у нас с Кощеем распря старинная, что я и его людишек на злато-серебро растряс. Оттого только в Китеже и встречаемся, потому как там морды друг другу начищать запретно. И думается мне, что если Ванька к нему в руки попал, может тяжко прийтись. И ему, и тебе, коль сама к колдуну сунешься. Так что коль припрёт нужда, чешуйку сломай аль в огонь кинь, я и прилечу. Чай, не чужая будешь, раз тебе мой рыжик глянулся.