Марья Марьевна и три добрых молодца

День прошёл, второй промчался, третий только начинался, когда Марьюшка и её охота перевалили через очередную гору. Вдруг Соловушка споткнулась, Жарка залаяла, Вранко над головой закаркал: — Кар-раул! Кошмар-р! — Что ты, Соловушка моя верная, спотыкаешься? Что ты, Жарка маленькая, лаем заливаешься? О чём ты, Вранко востроглазый, так заполошно каркаешь? — удивилась Марья. — Смотр-ри! Впер-реди! Спр-рава! Гор-родище р-разгор-роженное! — приземлился на плечо ворон да крылом махнул, куда глядеть. Присмотрелась красна девица, а соседняя пологая горушка, и впрямь, городом-городищем занята. Склоны облеплены кособокими домишками, у вершины несколько домов побольше, а самая маковка горы срыта, земляной ямой зияет. Препоясана гора стенами в девять рядов, городище на части разделяющими, да три ряда стен у подножия змеятся — всего дюжина, значицца. И зачем им столько? В самой наружной стене с восточной стороны ворота широкие, железами окованые, и клубочек Марью аккурат к тем воротам и подвёл. Распахнуты ворота во всю ширь, а поперёк них препона-рогатка поставлена, в странах германских называемая новомодным словом «шлагбаум». Подъехала Марья к воротам, смотрит, а у препон стражники стоят с пиками, при виде красной девицы усы браво подкручивают. — Поздорову, люди добрые. — И ты здрава будь, девица-красавица, — степенно ответствовал один из стражников. — Что за городище у вас тут обустроено? Николи в этих краях ни путей торговых, ни руд богатых, ни земель плодородных не было. Аль новинку-диковинку нашли какую? — Наш новый градоначальник, Соловей Мавродьевич, пирамиду собрался строить. Значит, к Соловью её клубочек привёл? Вот только что разбойник делает в градоначальниках? Нешто исправился? Хотя сомнительно, если уж он не далече как о прошлом годе сына попрекал отказом злодействовать. — Пирамиду? Это как? — спросила Марья, желая узнать побольше. — Как в заморских землях Игипетских, Архи-тек-тура это такая, вроде как храм, токмо трёхугольный и весь листами золота обшитый. Бают же умные люди, что число три волшебные свойства имеет. А на горе, так это чтобы к небесам поближе. Чтобы, значицца, силы божественны притягивать лучше и с ними удачу в делах всем, кто в строительство вкладывается. Золото к золоту, вона как. — Понятно… А встретиться с вашим градоначальником можно? Пожа-алуйста! — состроила Марья умильные глазки, как Василь её в шутку учил. — Э-эх, куда девка загнула, — посмеялся стражник да пику с одной руки в другую перекинул. — Самого Мавродьевича увидеть… Да даже из нас, стражи городской, к нему допущен токмо сотник да доверенный десяток охраны… — Обожди, браток, — перебил другой стражник. — Смотри, девица справная, снаряжение сплошь новёхонькое. Глядишь, и мошна тугая найдётся. А уж тех, кто в пирамиду вкладывается, Мавродьевич если не сам хлебом-солью примает, так хотя бы помощника отправляет уважить, м? — То дело говоришь, браток, — согласился первый. — Стал быть, коли желаешь Соловья Мавродьевича увидеть, красна девица, так нужно мошной тряхнуть, да не один раз. На этих воротах — пять… нет, семь серебрушек на содержание стражи, чтобы порядок был в городище, стал быть, и чтобы золото закупленное никто не покрал. На второй препоне — на батраков да мастеровых, что в строительстве заняты. В третьи ворота чтобы пройтить — на учётчиков, дьячков да прочих книжников заплатить нужно, а дальше уж и не знаю. У тех, кто другие ворота сторожит, спрашивай. — Не боись, девица-красавица, полированное золото на стенах пирамиды блестеть будет ярко, так что удачи тебе на всю жисть хватит, чтобы новая денежка побольше потраченной пришла, — приободрил её второй стражник, доставая сбоку из будки грамотку и чернильницу с пёрышком на цепке, да ящик с прорезью под монеты ладонью похлопывая. — Говорят, кто первый вложился, те уже сейчас большим деньжищам радуются. Так вот, ты нам серебрушки, мы их в ящик кинем, а имя твоё в грамотку впишем и препону подымем. Как соберёшь все грамотки, так, значицца, и в двери хором градоначальнических постучать будет не стыдно. Вот оно что — это только по молодости, значит, Соловей-разбойник добрых людей на дорогах да в лесах грабил. А на старости лет решил в богатые карманы лапу запускать, в хоромах градоначальника сидючи да в ус не дуя? Вон какими байками накормил народ, чтобы люди торговые, мастера ремесленные да дворяне потомственные сами к нему денежку несли, да малой доле от того радовались. Прищурилась Марьюшка, в крови азарт вскипел да обида за людей русских, мошенником ловким задуренных. — А коли не тряхну мошной? — Тогда, не обессудь, а в городище тебе ходу нет, — стражник нахмурился да перехватил пику поудобней, помахивая перед мордой Соловушки. Кобыла всхрапнула в недоумении, а Марьюшка привстала на стременах. — Ах так? Да с каких это пор честному русскому люду в русские же города входу не было? Подорожная же полагается медяк с носу пешего аль пять медяков с конного, остальное же — мзда лживая в карманы нечестные! Неладное затеял ваш начальник, уж погодите, выйдет его мошенство на чистую воду, так наплачетесь! — Ладное аль неладное — то не по нашему уму дело. Нам сказано — воротины охранять да без платы не пущать, значит, так тому и быть! А ты езжай себе поздорову, коль платить нечем, и не мешай! Скрестили стражники пики поперёк препоны, смотрят сумрачно да сторожко. Усмехнулась Марья да отвернула Соловушку, будто бы и впрямь уезжать собралась. А сама тем временем вздела рукавицы латные полупудовые, к поясу привешенные, да отцепила от седла булаву малую с шаром титановым на цепочке. Развернулась молодица на верной кобыле обратно лицом к воротам, взмахнула булавой, так чтобы шар со свистом крутнулся над головой, да кобылку-то и пришпорила. Заржала Соловушка да прянула вперёд — Жарка едва успела подпрыгнуть да за стремя пастью зацепиться. Проскакала кобыла одну сажень, другую, третью — а стражники заругались да пики вперёд выставили. Махнула Марья булавой, вытянулась цепочка, а шар обе пики до середины снёс. Прыгнула Соловушка верная высоко да далеко, ни стражники древками поломанными не дотянулись, ни препона-шлагбаум не остановила кобылицу богатырскую. Только копыта искры из камней высекли. А дальше Марья уж гнала, не останавливаясь. Соловушка ржёт, копытами да грудью стражу отпихивает; препоны где перескочит, где подковами разломает. Марья булавой машет, оружье ломает да шлемы с голов сшибает — звону навела на всё городище! Жарка в стремя вцепилась, клочком огненным под пузом Соловушкиным болтается, ворчит-рычит сквозь зубы. Вранко то над головой вьётся, дорогу к следующим вратам подсказывает, то на стражников пикирует, крыльями хлопая да клювом тюкая. Кого по лбу тюкнет да чувств лишит, кому руку отсушит, кому когтями одёжу располосует для пущего страху. За двенадцатыми воротами, окромя хоромины с вывеской «Градоначальник Соловей Мавродиевич», ещё домина большая, на коей написано «Склад золота», да будка малая для охраны. Подскочила Марья на Соловушке к воротам склада, развернулась да пришпорила кобылу. Та круп задрала да обоими задними копытами по воротине грянула — подковами и замок, и половину створки вынесла. Грянулась воротина на землю внутри склада — а там пусто, хоть шаром покати. Токмо дыра в земляном полу в дальнем конце. Повыскакивали на шум охранники, гвалт подняли: кто кричит, что золото скрали, кто Марью на Соловушке поймать пытается, кто в дверь хором стучит. Соскочила молодица с лошади, кулаком приласкала тех, кто поближе сунулся — только полетели стражники по сторонам, ноги к небесам задирая. Другим кулаком вышибла дверь в хоромину, клубочек бросила да за ним вверх по лестнице взбежала. Пируют люди торговые, мастера да дворяне с градоначальником, в хоромине стены бархатом обитые, лампы кованые расставлены, окна ставнями да шторами закрыты — не слыхать даже, что буча во дворе. Во главе стола сам градоначальник сидит, жирные телеса через края кресла переваливаются, голос елейный журчит, как мёд в уши течёт. Распахнула двери молодица, да гаркнула: — Ах ты, Соловей-разбойник, лиходей поганый! Куда людское золото задевал? — Да кто ты такая, девка, чтобы хозяина города хулить? — спросил кто-то из гостей. — Марья-искусница, дочь Финиста, побратима царя-батюшки, да Марьи-богатырки. Ну, тут уже и меж гостями ропот поднялся. Один купец догадался окно распахнуть — так сразу слышно стало вопли охраны, что склад пустой, а золота нетути. И солнышко в окно заглянуло, девицу-красавицу ярко осветило. — И впрямь, Марьюшка, — охнул Чурила Плёнкович, сын боярский из соседнего надела. Молодец зело статный да пригожий, даже как-то свататься к ней хотел, да не по сердцу пришёлся. Зато сколько они вместе яблочек в саду батюшкином скрали да окон в тереме побили в играх молодецких… Поднялся Чурила на ноги, поклонился ей в пояс, что открыла глаза людям русским, да повёл остальных гостей разбираться с пустым складом. А Марья к Соловью повернулась. Оскалился разбойник, ворочается в кресле, телеса свои поднимает. — А и зря ты, девонька, планы мои порушила. Не совала бы ты свой нос, куда не надобно, а теперь не обессудь… Поднял Соловей пальцы ко рту да свистнул пронзительно. Кувырнулся стол, кушанья да блюда с кубками во все стороны полетели. Стоит Марья, щурится, наклонилась вперёд, ровно при ветре буйном, лицо рукой заслонила. В ушах звенит от свисту. — …Придётся твоему батюшке, чтоб его приподняло да прихлопнуло, гроб сосновый для дочери любимой покупать! Замахнулся разбойник пухлой рукой, пока Марья промаргивалась да головой трясла опосля свисту его, бросить что-то собрался. Да тут собачонка Жарка из-за подола Марьюшки выкатилась, да за ногу его и тяпнула. Вскричал Соловей, на одной ноге скачет, другой в воздусях болтает, собачонку скинуть пытается. Проломился под ним пол, взмахнул разбойник руками, а из руки у него лезвие выскочило махонькое да в сторону ускакало. Лежит на полу, зелёной отравой отсвечивает. Тут Марья пришла в чувства, стянула с себя перчатки латные, словцо заветное шепнула да в поднимающегося разбойника перчатку-то и метнула. Попала под самый под дых, его аж скрючило. Пыхтит Соловей, ан снова выпрямляется, и ногу выслобонил из дыры в полу. Метнула Марья вторую перчатку, да не в полную силу, чтобы не зашибить: в лицо метилась, а там разбойник жира куда как меньше накопил, так что зашибить сразу насмерть побоялась. Упал от второго удара Соловей на спину, развалил темечком кусок стены за собой, лежит бесчувственный, а вокруг глаза отпечаток перчатки боевой синяком наливается. Жарка тявкает да прыгает вокруг радостно: победа. Связала Марья вражине руки-ноги скатертью со стола распорушенного, по щекам похлопала. Клинок потайной подобрала, в пальцах крутит. Сопит Соловей недовольно, что попался, да ещё и девице. А куда деваться — надёжно связала Марья, лежи и не брыкайся. — Куда золото людей русских подевал, ирод? — Много будешь знать, скоро состаришься, — огрызнулся разбойник. — Ну, мне можешь и не говорить. А вот допросчикам придётся, а то ведь царь-батюшка, коль народ его стольких денег недосчитается да подати недоплатит, огорчится за казну прохудившуюся. Глядишь, и решит, что твою тушу безразмерную в подземельях аль на каторге кормить больно уж накладно будет. И прикажет казнить за обиды великие, людям учинённые. — Мррххрррмр! — побурчал невнятно недовольный Соловей. Но вроде как задумался. — А вот мне, тать пропащий, ты другое скажи: где сын твой, Василь? — Тебе-то, девка, что до этого малахольного? Нахмурилась Марья, клинок отравленный разбойнику показала со значением, туда-сюда повертела. — А ты не хами, дядя, а то у меня рука от огорченья соскользнёт ещё. Лучше подумай, да скажи как на духу, где и когда ты в последний раз Василька да побратимов его видел, и что про судьбинушку их знаешь! Развеселился Соловей, спросил её едко: — А ты, видать, влюбилась? Аль за подружку Василисушку горой стоишь? Потому как Васька и сам как девка. Что тебе толку от такого, аль сама штаны наденешь, а его в сарафан вырядишь? — Не твоё дело, Соловей! А ну, говори, где Василь! — прикрикнула Марьюшка. — А Кощей его знает, — пожал плечами разбойник, — я его и не видал ни разу с того дни, как этот колдун зачахлый всех троих заколдовал. Летают где-то, народишко пугают мордами змеиными, поди. Поглядела Марья в глаза бесстыжие… вроде не врёт Соловей. На клинок малый косится опасливо, но туда-сюда глаза не бегают, как если бы врал. Значит, и впрямь, не знает. А тут как раз Чурила вернулся. Сотника связанного привёл, видимо, тот в делах «градоправителя» свою выгоду имел. А вот рядовые стражники, видать, Чуриле повинились да в подчинение пошли, вон как шустро забегали. Один татей в железные цепи заматывает, другой за пазухой шмонает да всё сыну боярскому показывает. Ну, добро. Тут Чур и сам теперича справится. Попрощалась Марья с приятелем, в ладоши хлопнула, клубочек из угла выкатился да в руки ей прыгнул. Спасибо этому дому, значицца, пойдём к другому — дальше наречённых своих искать да злодейства их батюшек пресекать.