Правило номер один

Всё началось с того, что Гермиона Грейнджер увидела то, чего не должна была видеть. Точнее кого. В переулке за пабом «Обитель» в два часа ночи. Лица она не запомнила, только силуэт в полумраке, глухой удар, хрип, а потом тишину, нарушаемую только далекими гудками машин. А еще пальто. Дорогое, чёрное, с серебряной застёжкой и запахом табака и дождя. Теперь Гермиона, главный свидетель по делу об убийстве, которое тянет на двадцать пять лет строгого режима. Её показания — единственная ниточка к подозреваемому. А значит, по решению суда и личному распоряжению старшего следователя Рудольфуса Лестрейнджа, она переходит под охрану государства. Охрана это Беллатрикс Блэк, которая ненавидит все живое.

***

— Я не нуждаюсь в няньке, — заявила Гермиона в первую же минуту, когда высокая женщина в чёрном пальто перешагнула порог её квартиры и прозвучало это резче, чем она планировала. Но Гермиона всегда была резкой на высказывания, особенно когда её безопасность, как она любила говорить на лекциях, ставилась под вопрос. Тяжелая входная дверь захлопнулась с таким звуком, будто захлопывалась камера. Гермиона стояла посреди своей идеально организованной гостиной: стопки папок по алфавиту, книги по праву выстроены по цветам корешков, на столе кружка с остывшим ромашковым чаем и чувствовала, что её территорию вторглись и капитулироваться не планируют. Беллатрикс скинула сумку на пол. Удар о паркет глухой, увесистый. Потом огляделась, медленно, с наглой неспешностью человека, который привык, что ему уступают дорогу. Её взгляд скользнул по стопкам книг, судебным папкам, аккуратно заправленной кровати в спальне (дверь была открыта, дурацкая привычка Гермионы). — Мило, — протянула Беллатрикс, и в этом слове было столько яда, сколько хватило бы на небольшую партию мазей. — Прямо музей педантичности. Экспонат номер один — сама Грейнджер. Наверное, и трусы у тебя сложены по цветам радуги? Гермиона почувствовала, как к щекам приливает кровь. Её веснушки, как она знала, на этом фоне становятся просто неприличными. — Во-первых, это не ваше дело. Во-вторых, я не музейный экспонат. И в-третьих, я не просила охрану. — Ах, не просила? — Беллатрикс сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию. От неё пахло, Гермиона втянула носом вопреки желанию, дорогим табаком, мятным леденцом и ещё чем-то острым, вроде пороха или озона. После дождя. Как в переулке. — Ты видела киллера, Грейнджер. Осталась в живых чудом. И теперь ты кусок мяса на доске, а я — твой щит. И если ты, милая, не заткнешься и не дашь мне делать мою работу, мы обе отсюда выйдем ногами вперед. Только ты — в пакете для улик. Она произнесла это тихо. Шёпотом почти. И от этого шёпота по позвоночнику Гермионы пробежал холод, не страха, нет. Чего-то другого. Неправильного. Гермиона вспыхнула. Пожаром, от кончиков ушей до ложбинки между ключиц. — Я не буду молчать. Я имею право знать, что происходит в моём доме. Это базовое право на информацию. — Базовое право на информацию, — повторила Беллатрикс и её усмешка была похожа на трещину во льду. — Ты даже споришь как отличница, Грейнджер. Прямо из учебника по правам человека, глава третья, параграф второй. Откуда она знала? Гермиона запнулась. Беллатрикс заметила её замешательство и улыбнулась шире, волчьей, опасной улыбкой. — Читала, — пожала плечами. — Готовилась к твоим возражениям. Ты предсказуема. — Я не… — Твоём доме, — перебила Беллатрикс, возвращаясь к теме. — Теперь это общее пространство. И первое правило, Грейнджер: ты не выходишь без меня. Второе: окна не открываешь после заката. Третье: если звонит телефон, не берёшь. Даёшь мне. Вопросы? — Десятки. — Касательно правил? — Нет. — Тогда ответов не будет. Беллатрикс развернулась на каблуках и пошла в спальню. Гермиона рванула за ней: — Это моя комната! — Теперь наша. — Блэк уже стягивала пальто, бросая его на идеально заправленное покрывало. — Я сплю рядом с тобой. Так безопаснее. — Я не буду спать с тобой в одной кровати! — Не преувеличивай свои возможности, Грейнджер. Я сказала рядом. Пол меня устроит. Она вытащила из сумки спальный мешок, армейский, тёмно-зелёный, видавший виды. Расстелила на полу у кровати так быстро, будто всю жизнь готовила чужие спальни к осаде. Грубая ткань зашуршала по паркету. Потом вытащила пистолет, чёрный, короткоствольный и положила под подушку, которую себе приспособила. Гермиона смотрела на этот спальный мешок на полу, тонкий, неудобный, явно рассчитанный на короткие полевые выходы, а не на ночи в чужой квартире и внутри у неё что-то неприятно сжалось. Но она промолчала. В конце концов, эта женщина вторглась в её дом, нарушила её границы, оскорбляла её. Пусть спит на полу. — Ты собираешься стоять и пялиться или ляжешь наконец? — спросила Беллатрикс, не оборачиваясь, и в её голосе не было усталости, было раздражение пополам с чем-то, чего Гермиона пока еще не умела назвать. Она легла. Свет выключила. Долго лежала с открытыми глазами, слушая чужое дыхание. Беллатрикс дышала ровно. Слишком ровно. Не спала. Тоже слушала. В три часа ночи Гермиона осторожно приподнялась на локте и посмотрела вниз. Блэк лежала на боку, лицом к двери, поза человека, готового вскочить в любую секунду. Спальный мешок сбился, открывая плечо в тонкой майке. На полу было холодно, Гермиона знала, паркет старый, щели, сквозняк из окна. Она легла обратно и долго смотрела в потолок. Утром, когда Беллатрикс ушла в душ, Гермиона открыла ноутбук и заказала доставку. Кушетку. Узкую, длиной в человеческий рост, с нормальным матрасом, не ортопедическим, но хотя бы не пол. И подушку. И одеяло, тёплое, шерстяное. Курьер приехал через два часа. Гермиона, пыхтя, затащила коробки в спальню и собрала всё сама, инструкция была простая, а Гермиона всегда любила собирать мебель. Это было похоже на решение уравнения: логично, понятно, предсказуемо. Когда Беллатрикс вернулась с утреннего обхода (она выходила на балкон каждые два часа, Гермиона уже заметила), в спальне стояла аккуратная кушетка у стены, застеленная свежим бельём. Сверху лежала подушка в синей наволочке и сложенное одеяло. Беллатрикс замерла на пороге. — Это что? — Кушетка, — сказала Гермиона, скрестив руки на груди и стараясь выглядеть максимально безразличной. — Я не хочу, чтобы ты портила мне паркет. И потом, если ты будешь спать на полу, у тебя заболит спина, и ты не сможешь нормально меня охранять. Это… неэффективно. Беллатрикс медленно перевела взгляд с кушетки на Гермиону. В её глазах плескалось что-то странное: смесь удивления, недоверия и… чего-то тёплого, что она тут же спрятала. — Ты заказала мне кушетку, — сказала она тоном, не предполагающим вопрос, но Гермиона всё равно кивнула. — Это не… Это просто практично, понятно? Ты мой телохранитель. Телохранитель должен высыпаться. Иначе какой от него толк? Беллатрикс хмыкнула. Подошла к кушетке, села на край, пружины чуть скрипнули. Потом легла, вытянувшись во весь рост, и закрыла глаза. — Мягкая, — сказала она после паузы. — Я специально выбрала с ортопедическим эффектом, — выпалила Гермиона и тут же пожалела. Потому что Беллатрикс открыла глаза, посмотрела на неё и улыбнулась. Не насмешливо. Почти… нежно. — Ты милая, Грейнджер. В своей резкой броне. Но милая. — Я не милая! — возмутилась Гермиона, краснея до корней волос. — Споришь и краснеешь, — констатировала Беллатрикс, закрывая глаза. — Милота. Гермиона вылетела из спальни, хлопнув дверью, и полчаса переставляла книги на полках, чтобы успокоиться. Она не милая. Она серьёзный юрист. И у неё всё под контролем. С кушеткой. Которая стоила половины её недельного бюджета. И на которой Беллатрикс проспала следующие восемь часов, впервые за долгое время, судя по тому, как ровно и глубоко она дышала. Личный ее ад продолжается. За эти дни они чуть привыкли друг другу. Гермиона все еще бесилась, Блэк все еще была несносной. — Почему ты выходишь на балкон каждые два часа? — Осмотр периметра. — Почему ты спишь в джинсах? Это неудобно. Позвоночник отдыхает только в расслабленном состоянии, а джинсы сковывают движения. — Так быстрее вскочить, мать твою. — Не выражайся. И почему ты не пользуешься парадным входом после десяти? Беллатрикс резко обернулась от плиты, где жарила яичницу (когда она успела найти сковородку? Гермиона даже не заметила). В кухне пахло маслом и жареным луком, она добавляет лук в яичницу, странно, неожиданно, и запах был на удивление домашним. — Ты могла бы просто делать то, что делаешь и не требовать отчёта за каждый мой шаг? — Беллатрикс говорила сквозь зубы, и её голос вибрировал как натянутая струна. — Я не твой подопытный кролик, Грейнджер. — А ты могла бы объяснять свои действия, чтобы я понимала логику охраны и могла сама оценивать риски? — парировала Гермиона, поджав губы. Она сидела за столом в своей пижаме, длинной, фланелевой, с вышитыми оленями и знала, что выглядит глупо. Но эта пижама была тёплой и удобной, и Гермиона не собиралась отказываться от комфорта в собственном доме. Беллатрикс смерила её взглядом, полным ненависти и чего-то ещё. Задержалась на оленях. — Серьёзно? — спросила она. — Олени? — Это рождественская пижама. Уже почти декабрь. — И ты в ней собираешься в суд? — Я переоденусь перед выходом, — отрезала Гермиона. — Ты не ответила на мой вопрос. — Какой из сотни? — Про парадный вход. Беллатрикс вздохнула, переворачивая яичницу. Лопаточка звякнула о чугун. — Потому что если кто-то хочет тебя достать, он будет ждать у парадного. Чёрный ход для своих. — А ты своя? — Нет, Грейнджер, я твоя бабушка, которая приехала погостить на неделю. Конечно, своя. Я здесь, чтобы ты не умерла. Это делает меня своей по определению. Гермиона нахмурилась. Логика была железная. Она ненавидела, когда Беллатрикс была права. — Ты могла бы просто сказать это нормально, без сарказма? — А ты могла бы просто поверить мне на слово, без анализа каждого чиха. — Чихание может быть симптомом. — О господи. — Беллатрикс поставила тарелку с яичницей перед Гермионой. — Ешь. И прекрати анализировать абсолютно все! Гермиона посмотрела на яичницу. Лук. Помидоры. Сыр. Идеально. — Спасибо, — сказала она тихо. — Не благодари, — буркнула Беллатрикс, отворачиваясь. — Просто не хочу, чтобы моя подопечная сдохла с голоду. Это будет пятно на репутации. Но Гермиона заметила, как та чуть притормозила, прежде чем выйти из кухни. Заметка. И то, как плечо расслабилось, едва заметно, но Гермиона училась читать язык её тела. К вечеру Гермиона положида на кушетку второе одеяло. «На всякий случай», сказала она, когда Беллатрикс посмотрела на неё долгим взглядом и ничего не сказала. Но когда Гермиона проснулась ночью от кошмара (тот самый переулок, чёрный силуэт, хрип), рядом с кушеткой горел ночник, которого там раньше не было. — Чтобы ты видела комнату, если проснёшься, — сказала Беллатрикс из темноты. — У тебя дыхание сбивалось. Кричала во сне. — Я не кричу, — соврала Гермиона. — Врёшь как дышишь, Грейнджер. Спи. И Гермиона уснула, под светом ночника и с чувством, что она, кажется, перестала быть одна в этой квартире.

***

По утрам у Блэк всегда было более поганое и доставучее настроение нежели обычно. Уже как две недели, каждый день до обеда Гермиона ходила красная как помидор. — У тебя веснушки проступают, когда краснеешь, — сказала Беллатрикс как факт. Они сидели на кухне. Гермиона читала дело, секционное заседание перенесли, срочно нужны были новые документы. Блэк чистила пистолет. Разобранный, чёрный, маслянистый, он лежал на газете, и запах оружейной смазки смешивался с кофе. — Я не краснею. — Краснеешь. Сейчас вот. Даже уши. Даже шея. Гермиона подняла глаза. Беллатрикс смотрела на неё в упор. Свет от лампы над столом падал на её лицо, резкие скулы, впалые щёки, губы без помады, бледные. И глаза. Тёмные, почти чёрные при этом освещении, но иногда, когда поворачивалась голова, в них вспыхивало золото. — Это от кофе, — соврала Гермиона. — От меня, — поправила Беллатрикс. — Ты всегда краснеешь, когда я говорю что-то личное. Или когда я подхожу близко. Или когда я смотрю. — Ты параноик с раздутым эго! — А ты плохая лгунья. И знаешь, что ещё? Ты наивная. Гермиона возмущённо выпрямилась: — Я не наивная. Я прошла криминалистику, уголовное право, я видела… — Ты видела одно убийство из-за угла и до сих пор вздрагиваешь, когда я чищу пистолет. — Беллатрикс кивнула на разобранное оружие. — Ты заказала кушетку для женщины, которая была под присягой готова пристрелить тебя на второй день, если бы ты не заткнулась. Ты ставишь на стол две чашки каждое утро, на случай, если я захочу кофе. Хотя я ни разу не просила. — Это… это вежливость. — Это наивность. Хорошая такая, тёплая, как твои олени на пижаме. — Беллатрикс усмехнулась, но в усмешке не было злости. Скорее… умиление. — Ты пытаешься быть колючей, Грейнджер, но внутри ты зефирка. — Я не зефирка! — Зефирка в шоколадной глазури. Снаружи твёрдая, внутри мягкая. Гермиона вскочила, опрокинув стул. Щёки горели. Веснушки, как она знала, сейчас были просто неприличными. — Ты невыносима! — А ты предсказуема. — Беллатрикс встала, подошла к ней, близко, слишком близко. Запах кофе и металла. — Знаешь, что ты сделаешь через пять минут? — Что? — Уберёшь мой стакан в посудомойку. Потому что тебе не нравится, когда грязная посуда остаётся на столе. Даже если эта посуда не твоя. Даже если я скажу не трогать. Ты не можешь терпеть беспорядок. Гермиона открыла рот, закрыла, снова открыла. — Это… это называется порядок. Порядок — основа продуктивности. — Ага. — Беллатрикс отступила на шаг, подхватила свой стакан и демонстративно, не торопясь, поставила его в раковину. — Чтобы тебя не дёргало. Она вышла из кухни. Гермиона осталась стоять, чувствуя, как горят щёки, и понимая, что через тридцать секунд всё равно перемоет всю посуду. И что Беллатрикс была права. Чёрт бы её побрал.

***

Ночью Гермиона проснулась от звука. Скрип. Потом шаг. Потом тишина, длинная, напряжённая, как палец на спусковом крючке. Она не открывала глаза. Лежала на боку, лицом к стене, и слушала. Беллатрикс ходила по комнате. Босиком. Её шаги были почти бесшумными, но не для Гермионы, которая за этот месяц выучила каждый звук в этой квартире. Вот скрипнула половица у двери, Блэк осматривала коридор. Вот звякнула пряжка, поправила портупею, даже на ночь она её не снимала ее. Вот вздох, долгий, усталый, не для неё, для самой себя. А потом, кушетка скрипнула. Не так. Слишком резко. Гермиона приоткрыла глаза. Беллатрикс сидела на краю кушетки, сжавшись в комок, обхватив колени руками. Её тень падала на стену, острая, сломанная. Она не спала. Она тряслась мелко, едва заметно, но тряслась. Не от холода. В комнате было тепло. Гермиона лежала и смотрела на эту спину, обтянутую старой футболкой, с выступающими лопатками, с линией позвоночника, которую можно было пересчитать как чётки. И внутри у неё что-то сломалось. Не та сдержанность, которую она так старательно выстраивала. А что-то другое. Более глубокое. — Белла, — позвала она тихо. Фигура на кушетке замерла. — Не спишь, — констатировала Беллатрикс. Голос севший, не её. — Иди сюда. — Что? — Иди сюда, на кровать. Тут теплее. Долгая пауза. — Грейнджер, я не… — Беллатрикс Блэк, ты замёрзла и дрожишь. Ты не сможешь меня охранять, если заболеешь. Иди сюда, это приказ. Беллатрикс медленно повернула голову. В темноте блеснули глаза и что-то в них дрогнуло. — Ты не имеешь права мне приказывать. — Как твоя подопечная имею. Моя безопасность, мои правила. Это была чушь и обе это знали. Но Беллатрикс поднялась, медленно, как старуха и пересекла разделявшие их два метра. Кровать прогнулась под её весом. Она легла поверх одеяла, на самый край, спиной к Гермионе. — Не смей обнимать меня, — предупредила она в подушку. — Даже не собиралась, — солгала Гермиона. Она отвернулась к стене. Но через минуту, не выдержав, натянула одеяло и на Беллатрикс. Ещё через минуту подвинулась ближе, так, чтобы чувствовать тепло чужого тела через ткань. — Я же сказала не обнимать, — пробормотала Блэк, но в её голосе не было силы. — Я не обнимаю. Я просто грею. Это называется тактильная терморегуляция. — Ты придумываешь термины на ходу. — Я юрист. Это моя работа. Беллатрикс тихо, почти неслышно рассмеялась и расслабление разлилось по её плечам, по спине, Гермиона почувствовала, как уходит напряжение. — Зефирка, — прошептала Блэк. — Настоящая зефирка. — Заткнись и спи. — Сплю. Она не спала. И Гермиона не спала. Лежали, чувствуя тепло друг друга через тонкую ткань пижамы и футболки, и слушали, как бьются два сердца, сначала вразнобой, потом всё чаще в унисон. Утром Гермиона проснулась одна. Но на её подушке остался запах. Мята, табак, металл. И на тумбочке стояла кружка с горячим чаем.

***

— Ты могла бы просто надеть нормальную одежду, а не ходить в моих футболках? — рявкнула Беллатрикс с порога, застав Гермиону на кухне. Было утро. Гермиона стояла у плиты в футболке, белой, большой, явно не её. Беллатрикс узнала свою. Ту, которую оставила на спинке стула после душа. — Моя пижама была в стирке, — сказала Гермиона, не оборачиваясь. — А твоя футболка была чистая. И пахнет приятно. — Это моя любимая футболка. И она не пахнет приятно, она пахнет потом и оружейной смазкой. — Мне нравится этот запах, — выпалила Гермиона и тут же залилась краской. — То есть… мне всё равно. Это просто футболка. Беллатрикс подошла со спины. Гермиона почувствовала кожей, затылком, каждым позвонком, как сократилось расстояние. И запах, тот самый, с её футболки, живой, настоящий, стал сильнее. — Сними, — приказала Блэк. — Сейчас. Дай дожарить яичницу. — Я сказала сними. Пальцы легли на плечи. Сквозь тонкую ткань Гермиона почувствовала их, горячие, требовательные, обжигающие. Беллатрикс не тянула. Просто положила руки, и это было хуже любого прикосновения. — Ты вся красная, Грейнджер, — прошептала она в затылок. — Даже уши. Даже шея. Веснушки как звёзды. — Замолчи. — А футболка пахнет теперь тобой. Ромашкой. Ты пропитываешь всё вокруг собой, ты знаешь? Моя кушетка пахнет тобой. Подушка. Даже пистолет, когда я его чищу. Ромашка и книги. Пальцы скользнули с плеч вниз, по рукам, к локтям. Гермиона выронила лопатку. Звякнуло о плиту. Яйцо шипело. — Это домогательство, — выдавила она. — Это проверка границ. Ты краснеешь и не уходишь. Значит, границы можно двигать. — Я не… — Ты хочешь, чтобы я убрала руки? Долгая, тягучая тишина. Гул вытяжки. Шипение масла. И стук сердца в ушах такой громкий, что, наверное, его слышала и Блэк. Беллатрикс ждала. Её пальцы чуть сжимали локти Гермионы, не больно, но требовательно. Тепло разливалось по коже, поднималось выше, к груди, к шее. — Нет, — сказала Гермиона. Шёпотом. Почти без голоса. Пальцы на её локтях сжались. Большой палец провёл по внутренней стороне руки, там, где кожа была тонкой и бился пульс. — Ты знаешь, что это значит? — спросила Беллатрикс. — Знаю. — А я нет. Объясни. Ты же любишь объяснять. Гермиона медленно повернулась. Лицом к лицу. Теперь между ними не было расстояния, грудь почти касалась груди, дыхание смешивалось. — Это значит, — сказала она, глядя в глаза Беллатрикс, — что я устала анализировать. Я устала врать себе, что мне не нравится, когда ты рядом. Что мне не нравится запах твоего шампуня. Что я не жду твоего возвращения каждый вечер. — И? — И ты пугаешь меня, Белла. Не потому, что ты опасна. А потому что ты первая, кто видит меня насквозь. Зефирку в глазури. Беллатрикс медленно подняла руку и коснулась её щеки, тыльной стороной ладони, почти невесомо. — Я тоже боюсь, — сказала она. И это признание стоило ей видимого усилия. — Ты? Чего? — Что сломаю тебя. Что я слишком жёсткая, слишком сломанная, слишком… — Хватит, — перебила Гермиона и накрыла её ладонь своей. — Ты не сломаешь. А если попробуешь, я засужу тебя за моральный ущерб. Беллатрикс рассмеялась, хрипло, удивлённо, по-настоящему. Пальцы Беллатрикс скользнули в её волосы, сжались в кулак, не больно, собственнически. И Гермиона выдохнула, закрывая глаза. Яичница догорела на плите. Никому не было дела.

***

Гермиона знала, что Беллатрикс сегодня в отделе. Допрос свидетелей. Согласование протоколов. Адвокатская дыра, как она сама называла свою работу. На часах одиннадцать ночи. Гермиона перекладывала бумаги с места на место в гостиной, хотя давно уже всё переложила. Привела в порядок книжные полки, в третий раз. Поменяла воду в графине. Сделала вид, что читает отчёт по судебной практике, дважды перечитала один абзац, не запомнив ни слова. Ей нужен был шум. Тишина этой квартиры без Блэк казалась слишком громкой. Она слышала свой пульс. Слышала, как тикают часы на стене. Слышала, как за окном ветер гоняет мусор по пустой улице. И когда в подъезде хлопнула дверь, через этаж, она уже знала эту походку, Гермиона чуть не подскочила. Соберись. Ты взрослый человек. Ты видела убийство. Ты не должна превращаться в… Щелчок замка. — Я дома, — голос Беллатрикс звучал как наждачка. Прокуренный на допросах, с хрипотцой, она кричала на кого-то сегодня, или говорила слишком много, или просто устала до глубины костей. Гермиона не вышла в прихожую. Осталась на кухне, в безопасности. Сделала вид, что моет кружку. Пальто упало тяжёлой тканью на пол. Беллатрикс даже не повесила его, просто скинула, как змея кожу. Шаг. Ещё шаг. Дверь в ванную открылась и закрылась, сполоснула лицо, наверное. И потом шаги к кухне. Гермиона не оборачивалась. Она слышала, как Блэк открыла бар, тот самый крошечный шкафчик, который Гермиона держала для гостей, но который Беллатрикс за три дня превратила в свой арсенал. Звякнуло стекло. Зазвенел лёд. Плеск виски, тяжёлый, янтарный. — Водка кончилась, — сказала Гермиона, чтобы разорвать тишину. — Я вижу, поэтому сегодня виски. И тогда Гермиона обернулась. Её дыхание сбилось. Пульс, который она так старательно успокаивала, взлетел до небес. Беллатрикс стояла у барной стойки. Опёршись бедром о край, небрежно, расслабленно, но под этой небрежностью Гермиона читала усталость такой глубины, что самой стало трудно дышать. Тёмно-синяя рубашка. Дорогая. Та, что она надевала в суд. Но сейчас её вид был другим, потому что рукава были закатаны до локтя. Господи. Гермиона замерла, и всё её образование, все книжки, вся способность к анализу рассыпались как карточный домик. Предплечья. Бледные, с тонкой кожей, через которую просвечивают вены, синие, запутанные, как карта незнакомого города. Мышцы перекатываются под кожей, когда Беллатрикс сжимает стакан, плавно, длинно. Шрамы. Старые, белые, как нити под кожей, на костяшках, на внешней стороне локтя, один тонкий, дугой, на запястье. Гермиона хотела спросить о них сто раз. Не спрашивала. Кольца. Три серебряных. Одно с чёрным камнем. Другое широкое, кельтский узор. Третье просто гладкое, на указательном пальце. А потом Беллатрикс подняла голову, запрокидывая её назад, делая глоток, и свет лампы упал на её горло. Линия челюсти острее бритвы. Тень от ресниц лежала на скулах. Ямочка на подбородке, которую Гермиона хотела поцеловать с первого дня. Она не могла отвести взгляд. От этих рук. От этой шеи. От того, как виски стекает по стеклу медленно, будто нехотя. И Беллатрикс, она всегда всё замечала, медленно повернула голову. Их взгляды встретились. — Ты чего такая красная, Грейнджер? — спросила она. Голос низкий, с хрипотцой, от которой мурашки бегут по позвоночнику. — Совесть заела? Признавайся, ты снова заказала мне что-то в спальню? Ортопедический матрас? Массажную накидку? Персональную приставку к кровати? Гермиона покачала головой. Слова застревали в горле. — Нет, я… ты просто… — Она махнула рукой в сторону её рукавов. — Ты это сделала. — Что сделала? — Беллатрикс посмотрела на свои руки. — Закатала рукава? Серьёзно? Ты хочешь сказать, что после полутора месяцев совместного проживания, разборок, ночников, твоих дурацких оленей на пижаме и моей кушетки, тебя заводит то, что я закатала рукава? — Не издевайся! — Я не издеваюсь. Я просто озадачена. — Беллатрикс сделала ещё глоток, не сводя с неё глаз. Горло дёрнулось. Гермиона проследила за движением. — Иди сюда. Гермиона подошла. Не могла не подойти. Ноги принесли сами. — Ты пьяна, — прошептала она, остановившись в шаге. — Трезвее стекла. — Беллатрикс поставила стакан на стойку. Лёд звякнул. И протянула руку, ту, с закатанным рукавом, с шрамами, с кольцами. Ладонью вверх. — Дай руку. — Зачем? — Хочу кое-что проверить. Гермиона вложила свою ладонь в её. Пальцы Беллатрикс сомкнулись, горячие, сухие, сильные. Осторожно, будто Гермиона была из стекла, она перевернула её руку и поднесла к лицу. — Что ты… — Тише. И Беллатрикс поцеловала её запястье. Туда, где бился пульс. Губы, полные, горячие, пахнущие виски, прижались к тонкой коже. На секунду. На две. Гермиона перестала дышать. — Бьётся как колибри, — сказала Беллатрикс, поднимая глаза. — Ты правда хочешь этого. Вопросом это не было. — Да, — выдохнула Гермиона. — Хочу. — Боишься? — Умираю от страха. — Правильно боишься. — Беллатрикс потянула её за руку, сокращая расстояние до нуля. Их бёдра соприкоснулись. — Я сложный человек, Грейнджер. — Я заметила. — Я не умею быть нежной. — Ты ночник мне купила, потому что я кричала во сне, — сказала Гермиона, поднимая руку и касаясь её щеки. — Ты каждое утро ставишь чай на мою тумбочку. Ты спишь на кушетке, которую я заказала, хотя твоя гордость должна была заставить тебя спать на полу из принципа. Не смей говорить мне, что ты не умеешь. Беллатрикс смотрела на неё долго. Тяжело. Будто решала, довериться или нет. — Если сделаешь мне больно, — сказала она наконец, — я подам на тебя в суд. — Ты не сможешь. Я лучший адвокат в этом городе. — Тогда я просто застрелю тебя. — И кто тогда будет заказывать тебе кушетки? Беллатрикс рассмеялась, тем смехом, от которого у Гермионы подкашивались колени. Громким, настоящим, вырывающимся из груди. — Чёртова зефирка, — сказала она. И поцеловала её. Первый поцелуй был солёным от усталости, которая засела в костях, но которую Блэк никогда не показывала. И горьким от виски, от табака. И жарким, потому что Блэк прижала её к себе так, будто хотела вплавить в своё тело, в свои рёбра, под свою кожу. Руки Гермиона чувствовала везде и сразу. Одна, на затылке, пальцы запутались в кудрях, тянут, чуть больно. Другая, на талии, горячая ладонь лежит на голой коже, когда успела футболка задраться? И Гермиона уже стонет в губы от этого прикосновья, от этого веса, от этого наконец. Она запустила пальцы в волосы Беллатрикс, чёрные, жёсткие, пахнущие дымом и мятой, и потянула не больно, нежно, заставляя запрокинуть голову и открыть горло. Чтобы поцеловать там. Где бился пульс. — Господи, — прошептала Беллатрикс, когда губы Гермионы скользнули по её шее. — Где ты научилась…? — Книжки, — выдохнула Гермиона в её кожу. — Я много читаю. — Читаешь? — Беллатрикс отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. В её взгляде плясало что-то горячечное, почти безумное. — Ты зачитывалась инструкцией по тому, как меня целовать? — Я готовлюсь ко всему заранее, — ответила Гермиона, и её голос дрожал, но улыбка была настоящей. — Это называется проактивность. — Я убью тебя, Грейнджер. — Сначала догони. Беллатрикс подхватила её под бёдра и посадила на барную стойку. Стакан с виски покачнулся, но не упал. Лёд звякнул. Холод стекла коснулся локтя Гермионы, резкий контраст с жаром, исходящим от тела Блэк, которая стояла между её раздвинутых бёдер и смотрела снизу вверх. Её зрачки расширились. В них не осталось холода. Остался голод и ещё что-то. Что-то хрупкое. Испуганное. Живое. — Надеюсь, — сказала Беллатрикс, проводя пальцами вверх по её бедру, оставляя дорожку мурашек, — ты понимаешь, что обратной дороги нет? — Не было с того момента, как ты закатала рукава. Они снова поцеловались. И не заметили, как лёд растаял в стакане. А на стойке остались отпечатки пальцев, их, переплетённые, как показания, которые уже никто не будет давать. Была ночь. Три часа. Окна зашторены. На полу валяется портупея, рубашка, футболка и чьи-то трусы. Пахло сексом, потом, ромашкой и мятой. — Ты когда-нибудь устанешь быть доброй? — спросила она в темноту. — Это не доброта, — ответила Гермиона, прижимаясь ближе. — Это упрямство. — Ах да. Твоё коронное. — Я юрист, Блэк. Я не сдаюсь. Беллатрикс повернулась к ней. Поцеловала в лоб, легко, почти невесомо. — Спи, Миона. Это было больше, чем Гермиона ожидала. Она закрыла глаза и почувствовала, как Беллатрикс натягивает одеяло на её плечи, осторожно, будто укрывала что-то бесконечно ценное. — Ты пахнешь ромашкой, — прошептала Блэк, уже засыпая. — Ты уже говорила. — И скажу ещё тысячу раз. Гермиона улыбнулась в темноту. Рационализация может подождать до утра.