Песня, которую ты ещё не знаешь

Вэй Усянь решил, что если он действительно сходит с ума, то делать это в Облачных Глубинах особенно обидно. С ума, по его мнению, следовало сходить где-нибудь с размахом: на шумной пристани, где можно было бы обвинить во всём плохое вино, слишком яркое солнце и Цзян Чэна, который опять кричал под руку; или в Юньмэне, где шицзе принесла бы суп, и даже безумие, вероятно, постыдилось бы задерживаться слишком долго рядом с её мягким голосом. Но сходить с ума среди белых стен, трёх тысяч правил, утренних колокольчиков и Лань Ванцзи, который смотрел так, будто Вэй Усянь был не человеком, а очень важной трещиной в мироздании, — это было совершенно несправедливо. И некрасиво. А Вэй Усянь, даже в безумии, предпочитал сохранять некоторую красоту. Поэтому он решил, что не сходит с ума. Он просто плохо спит. Плохо спит, потому что Облачные Глубины слишком тихие. Потому что после дождей везде капает вода. Потому что его посадили переписывать правила на месяц под надзором самого красивого и самого странного человека в Гусу Лань. Потому что Лань Цижэнь говорит о неправильном пути так, будто мир всегда даёт человеку достаточно времени выбрать правильный, а Вэй Усянь почему-то с каждым днём всё сильнее сомневался, что мир вообще так вежлив. Да, причин было много. Никакого безумия. Только вот утром он снова проснулся до рассвета, не от звука, а от ощущения, что его кто-то звал. Не громко. Не снаружи. Будто голос стоял у самой границы сна и не решался переступить. Вэй Усянь резко сел, успел ухватиться за край постели, потому что комната на мгновение качнулась, и выдохнул сквозь зубы: — Нет. Сегодня — нет. Комната, как и ожидалось, не ответила. Это уже становилось их традицией. Он посидел немного, прислушиваясь к тишине. Никакого детского плача. Никакого возмущённого ланьского голоса в голове. Никакой песни. Только собственное дыхание, слишком быстрое для человека, который официально не боялся, и далёкая вода после ночного дождя. Кап. Кап. Вэй Усянь поморщился. — Если ты ещё раз попытаешься быть зловещей, я лично пойду и вытру все крыши, — сообщил он воде. Кап. — Вот именно. Молчи. Он встал, оделся и решил выйти раньше остальных. Не потому, что не мог больше лежать в комнате. Нет. Просто утренний воздух полезен для здоровья. Так, кажется, сказали бы в Гусу Лань. Вэй Усянь, разумеется, был готов использовать любые ланьские оправдания, если они позволяли ему делать то, что он хотел. Снаружи было прохладно. Поздняя весна почти незаметно становилась началом лета: ночи ещё держали свежесть, но в воздухе уже появилась мягкая влажная тяжесть, обещание длинных дней, тёплого камня, зелёной тени и гроз, которые пока стояли где-то далеко за горами. Белые стены Облачных Глубин ещё не успели нагреться солнцем. Листья после дождя блестели. Последние цветы осыпались на дорожки так тихо, будто даже увядание здесь проходило по расписанию. Вэй Усянь шёл медленно. Потом быстрее. Потом снова медленно, потому что голова отозвалась неприятным, тонким звоном, как слишком туго натянутая струна. — Прекрасно, — пробормотал он. — Теперь я даже гулять должен благопристойно. Он свернул с главной дорожки. Возможно, туда нельзя было. Скорее всего, туда нельзя было. Но если в Облачных Глубинах было запрещено ходить туда, где человеку становилось чуть легче дышать, то это правило следовало нарушить из милосердия к самому себе. Тропа вывела его к тихому месту за одним из внутренних дворов, где белые стены расходились, оставляя небольшую лужайку. Там росла трава, ещё мокрая после дождя, несколько низких кустов и дерево с ветвями, на которых осталось всего несколько упрямых цветов. А под деревом сидели кролики. Два белых комка жизни. Совершенно круглых, совершенно спокойных и совершенно неуместных среди всей этой торжественной ланьской правильности. Вэй Усянь остановился. Один кролик жевал травинку. Второй поднял голову и посмотрел на него так, будто уже прочитал все правила, нашёл в них несколько слабых мест и теперь решал, достоин ли этот шумный ученик Юньмэн Цзян дальнейшего внимания. Вэй Усянь медленно улыбнулся. — О, — сказал он тихо. — Так вот кто здесь главный. Кролик моргнул. — Не споришь? Умный. Он присел на корточки. Кролики не убежали. Это было удивительно. Люди, как правило, реагировали на Вэй Усяня по-разному: кто-то раздражался, кто-то смеялся, кто-то пытался наставить его на путь истинный, кто-то мечтал отправить обратно в Юньмэн, желательно в связанном виде. Но почти никто не оставался настолько безмятежным. Кролики оказались мудрее людей. — Вы тоже нарушаете правила? — спросил Вэй Усянь. — Или у вас есть особое разрешение на мягкость? Один кролик сделал маленький прыжок в его сторону. Вэй Усянь застыл, чтобы не спугнуть. Белый нос ткнулся в его пальцы. Тёплый. Живой. Невероятно настоящий. И отчего-то это оказалось почти больно. Не так, как вода. Не так, как странная пустота под рёбрами. Иначе. Мягче, но глубже. Вэй Усянь осторожно погладил кролика по голове, и на мгновение в груди стало тепло, будто где-то внутри него открылось место, о существовании которого он не знал, но которое очень долго ждало именно этой нелепой, пушистой тяжести. Перед глазами мелькнул белый рукав. Не настоящий. Не сейчас. Просто ощущение. Рука в белом рукаве, лежащая рядом с его рукой в траве. Несколько кроликов, больше двух. Тишина, в которой не нужно было говорить. Чьё-то очень спокойное присутствие рядом. Вэй Усянь моргнул. Лужайка снова была лужайкой. Кролик — кроликом. Никакого рукава. Никакой чужой руки. Он медленно выдохнул. — Так, — сказал он кролику. — Если ты тоже галлюцинация, то хотя бы очень приятная. Кролик продолжил жевать траву. — И молчаливая. Уже лучше, чем тот громкий Лань у меня в голове. *Я не громкий!* Вэй Усянь вздрогнул так резко, что второй кролик отпрыгнул на полшага. — Ага! — прошептал он в пустоту. — Значит, всё-таки здесь. Тишина. — Не притворяйся. Я слышал. Никого. Только кролики. Один из них уставился на него с явным осуждением. Вэй Усянь прижал палец к губам. — Не смотри так. Я не с вами разговариваю. Хотя, если честно, с вами было бы почётнее. *Ханьгуан-цзюнь бы сказал, что нельзя пугать кроликов.* Вэй Усянь замер. Ханьгуан-цзюнь. Снова это слово. Он не знал его. Не мог знать. Нет, возможно, где-то слышал. В Гусу Лань хватало титулов, правил, имён, обращений и прочей белой важности, чтобы случайно запомнить лишнее слово. Но это звучало не как случайно услышанное. Это звучало как привычное. Как имя человека, о котором этот невидимый спорщик был готов говорить с непоколебимой уверенностью. — Кто такой Ханьгуан-цзюнь? — тихо спросил Вэй Усянь. Ответа не было. Разумеется. Вэй Усянь сжал зубы. — Очень вежливо. Сначала ругаешься, потом исчезаешь. Кролик снова ткнулся носом в его пальцы. И это, странным образом, помогло. Тёплое живое прикосновение к коже оказалось лучше любых объяснений. Оно не требовало понять. Не требовало вспомнить. Не спрашивало, почему он слышит слова, которых не знает. Просто было здесь. Вэй Усянь погладил кролика снова. — Хорошо, — сказал он. — Раз уж я окончательно превращаюсь в человека, который по утрам спорит с невидимыми Ланями и советуется с кроликами, надо извлечь из этого пользу. Он посмотрел на кроликов внимательнее. Белые. Мягкие. Наглые в своей беззащитности. Идеальные. Вэй Усянь улыбнулся уже по-настоящему. — Знаете, кому вы нужны? Кролики не ответили, потому что обладали вкусом к драматическим паузам. — Лань Ванцзи, — торжественно сказал Вэй Усянь. — У него лицо, которому срочно нужны кролики. Один кролик шевельнул ушами. — Не спорьте. Я видел это лицо. Оно красивое, но совершенно непоправимо серьёзное. Такому лицу нельзя жить без мягкого вмешательства. Он поднял одного кролика очень осторожно. Тот не возражал. Вэй Усянь удивился. — О. Ты согласен с планом? Превосходно. Второй? Второй кролик оказался менее сговорчивым и попытался уйти под куст. Вэй Усянь, конечно, воспринял это как вызов. Через некоторое время он всё же поймал и его, испачкав рукав мокрой травой, колено землёй и собственное достоинство несколькими очень неэлегантными движениями. Зато в итоге у него в руках было два кролика. Тёплых. Живых. И впервые за несколько дней голова почти не болела. Вэй Усянь прижал кроликов к груди и вдруг понял, что улыбается без усилия. Не потому, что нужно скрыть страх. Не потому, что кто-то смотрит. Не потому, что если не улыбаться, Цзян Чэн заметит, Лань Ванцзи спросит, а ему самому придётся признать, что внутри что-то идёт не так. Просто улыбается. И от этого захотелось немедленно сделать какую-нибудь глупость. Очень здоровую, лечебную глупость. Например, подарить Лань Ванцзи кроликов. --- Лань Ванцзи нашёл его сам. Или, если быть точнее, Вэй Усянь решил, что Лань Ванцзи нашёл его, потому что иначе пришлось бы признать: он сам почти целенаправленно пошёл туда, где строгий надзиратель обычно проходил после утренних занятий. Это было бы уже слишком. Одно дело — случайно найти кроликов. Другое — случайно с двумя кроликами оказаться на пути человека, которому они, по твоему мнению, необходимы. Тонкая грань. Вэй Усянь уважал тонкие грани, особенно когда сам их изобретал. Лань Ванцзи появился из-за поворота белой стены с обычной своей безупречной тишиной. Утренний свет лежал на его одеждах так, будто был обязан это делать. Лицо спокойное. Шаг ровный. Взгляд сначала направлен вперёд. Потом — на Вэй Усяня. Потом — на кроликов. И вот тут Лань Ванцзи остановился. Не резко. Не так, чтобы кто-то другой заметил. Но Вэй Усянь уже успел понять: если этот человек останавливается хотя бы на полвдоха не по расписанию, значит, где-то в мире произошло событие. — Доброе утро, Лань Ванцзи, — сказал Вэй Усянь лучезарно. Кролик в правой руке пошевелил лапой. Лань Ванцзи молчал. Его взгляд был прикован к кроликам. И на этот раз странность стала другой. Не страх. Не тот тихий ужас, который Вэй Усянь видел в зале, когда говорил о неправильном методе. Не боль от его слов. Нет. Это было хуже. Лань Ванцзи смотрел так, будто перед ним поставили что-то маленькое, мягкое и живое — и этим окончательно разбили ему сердце. Вэй Усянь почувствовал, как улыбка чуть сдвинулась. — Что? — спросил он легче, чем стало внутри. — Никогда не видел кроликов? Лань Ванцзи поднял взгляд на него. И Вэй Усянь тут же пожалел, что спросил. Потому что Лань Ванцзи смотрел не на нарушителя правил. Не на идиота с двумя кроликами. Не на человека, который явно собирался сделать что-то запрещённое. Он смотрел так, будто Вэй Усянь только что повторил чужую жизнь, сам того не зная. Глупая мысль. Очередная. В последнее время его голова производила такие мысли с настораживающей регулярностью. — Где взял? — спросил Лань Ванцзи. Голос был ровным. Почти. — Нашёл. — Где? — В Облачных Глубинах. — Где именно? — Лань Ванцзи, ты сейчас допрашиваешь меня или кроликов? Потому что они очень впечатлительные. Лань Ванцзи не улыбнулся. Конечно. Но его взгляд снова опустился на кроликов, и в нём было столько осторожности, что Вэй Усянь вдруг крепче прижал пушистые комки к груди, будто ему самому стало нужно их защитить от этой непонятной боли. — Они жили на лужайке, — сказал он уже тише. — Я не украл их из священного кроличьего хранилища, если ты об этом. — Кролики в Облачных Глубинах… Лань Ванцзи замолчал. — Что? — Ничего. — Нет уж. Ты не можешь так смотреть на кроликов и говорить “ничего”. Это нечестно даже по вашим правилам. Лань Ванцзи медленно вдохнул. Вэй Усянь увидел это. Увидел, потому что почему-то уже начал следить за его дыханием так же, как Лань Ванцзи следил за его. Это было возмутительно. Неправильно. И, возможно, заразно. — Их нельзя держать здесь, — сказал Лань Ванцзи. Вэй Усянь поднял брови. — Почему? — Запрещено. — Кролики? — Домашние животные. — Они не домашние, они лужаечные. Лань Ванцзи посмотрел на него. Вэй Усянь улыбнулся шире. — Что? Я не нарушаю. Я просто временно сопровождаю двух уважаемых жителей Облачных Глубин. — Вэй Усянь. Вот. Опять. Имя прозвучало ровно, правильно, но Вэй Усянь снова ощутил, что под ним есть что-то несказанное. Как будто Лань Ванцзи хотел произнести не так. Ближе. Коротко. И каждый раз останавливал себя на пороге. Это начинало бесить. И немного пугать. — Ладно, — сказал Вэй Усянь, быстро возвращая улыбку на место. — Если животных нельзя держать где попало, значит, нужно найти им ответственного человека. Лань Ванцзи молчал. Вэй Усянь сделал шаг ближе и торжественно протянул ему одного кролика. — Поздравляю. Лань Ванцзи не двинулся. — Нет. — Ты даже не дослушал. — Нет. — Но у тебя лицо, которому нужны кролики. Пауза. Очень глубокая. Очень ланьская. Очень подозрительно хрупкая. Лань Ванцзи посмотрел на него так, будто Вэй Усянь сказал не глупость, а что-то страшно точное. — Что? — Вэй Усянь нахмурился. — Это комплимент. Почти. — Зачем? — спросил Лань Ванцзи. — Что “зачем”? — Даришь. Вэй Усянь открыл рот. Закрыл. Потому что ответ “потому что смешно” внезапно показался недостаточным. Он действительно хотел посмеяться. Хотел увидеть, что сделает этот идеально строгий человек, если ему вручить кролика. Хотел пробить эту ровную ланьскую поверхность хоть чем-нибудь мягким и тёплым. Хотел нарушить не правило даже, а выражение лица Лань Ванцзи. Но была и другая причина. Неясная. Глубокая. Он сам не мог её поймать. Будто увидев кроликов, сразу понял: их нужно отнести ему. Не Цзян Чэну — тот начнёт ругаться, хотя, возможно, потом тайно будет проверять, накормили ли их. Не Не Хуайсану — тот оценит, но превратит всё в слишком красивую историю. Не себе — хотя Вэй Усяню было рядом с ними легче дышать. Именно Лань Ванцзи. Потому что этому человеку было слишком больно на лице. Потому что он говорил “не умрёшь” как обещание. Потому что он просил дышать медленнее. Потому что в его молчании было так много невысказанного, что Вэй Усяню иногда хотелось заткнуть это молчание чем-нибудь пушистым. — Потому что ты слишком серьёзный, — сказал он наконец. — Это вредно для здоровья. Кролики помогут. Лань Ванцзи смотрел на него. Вэй Усянь выдержал этот взгляд почти с вызовом. Почти. На самом деле внутри всё опять странно сжалось, потому что он видел: Лань Ванцзи не просто не знает, что ответить. Он помнит что-то. Вэй Усянь уже начинал ненавидеть это слово. Помнит. Все эти дни Лань Ванцзи был похож на человека, который стоит в настоящем только внешне, а внутри всё время слышит другое время. Другой разговор. Другую версию каждого слова. И теперь кролики почему-то попали туда же. — Ты не любишь кроликов? — спросил Вэй Усянь, хотя уже понял, что дело не в этом. Лань Ванцзи медленно поднял руку. Не взял сразу. Пальцы остановились в воздухе рядом с белой шерстью. Очень близко. Достаточно близко, чтобы кролик потянулся носом к его рукаву. И Лань Ванцзи закрыл глаза. На один вдох. Совсем коротко. Но Вэй Усянь увидел. У него пропало желание шутить. Полностью. Это было редкое, почти тревожное состояние, поэтому он немедленно попытался вернуть его обратно. — Если ты сейчас откажешься, они расстроятся, — сказал он. — Посмотри на них. Они уже приняли тебя как своего духовного наставника. Лань Ванцзи открыл глаза. — Они не должны быть здесь. — А ты скажи им это сам. Уверен, они очень уважают правила. Кролик в руках Вэй Усяня в этот момент попытался пожевать край его рукава. — Видишь? Он уже изучает письменные источники. Лань Ванцзи наконец взял кролика. Очень осторожно. Так осторожно, будто держал не маленькое животное, а память, которую можно было спугнуть. И Вэй Усянь вдруг почувствовал что-то странное. Не видение. Не голос. Не вода. Просто тепло в груди, настолько неожиданное, что он почти испугался его. Лань Ванцзи с кроликом на руках выглядел неправдоподобно правильно. Не смешно, хотя Вэй Усянь именно этого добивался. Не нелепо. А так, будто мир на секунду перестал спорить сам с собой. Белый рукав. Белый кролик. Тихие пальцы. Лицо, которое всё ещё было слишком серьёзным, но теперь его серьёзность стала мягче, не слабее — именно мягче, будто в строгом рисунке появилась живая линия. Вэй Усянь тихо сказал: — Вот. Уже лучше. Лань Ванцзи посмотрел на него. — Лучше? — У тебя было лицо, будто ты собираешься объявить войну всей Поднебесной из-за мокрого камня. Теперь — будто ты объявишь войну, только если кто-то обидит кролика. — Не обидят. Вэй Усянь улыбнулся. — Смотри-ка. Уже защищаешь. Лань Ванцзи опустил взгляд на кролика. Тот устроился у него на руке слишком спокойно, будто давно решил, что это подходящее место. Слишком давно. Лань Ванцзи почувствовал, как старая память поднимается так резко, что почти больно дышать. Кролики в Облачных Глубинах. Вэй Ин, который приносит их с той же невозможной лёгкостью, будто всё в мире, даже самое строгое, можно согнуть мягкой шуткой. Трава. Белые рукава. Чёрные волосы рядом. Смех. Позже — Цзинши. Позже — тишина, в которой кролики оставались живыми, когда человека, подарившего их, не было. И теперь это повторилось. Без памяти. Без будущего. Без права. Вэй Усянь снова нашёл кроликов. Снова решил подарить их ему. Снова сделал это не потому, что знал, а потому что был собой. От этого Лань Ванцзи стало одновременно легче и страшнее. Если время возвращает кроликов, что ещё оно вернёт? Вино на стене уже было. Неправильный метод уже был. Теперь — кролики. Может быть, время действительно не злое. Может быть, оно просто течёт по старому руслу, заполняя каждую пустоту знакомой водой. И если они не изменят русло, если не поймут, где можно поставить новый берег, оно приведёт их туда же. К костям. К крови. К Луаньцзану. К тринадцати годам. Лань Ванцзи крепче, чем нужно, прижал кролика к себе. Тот спокойно моргнул. Вэй Усянь заметил движение его руки. — Эй, осторожно, — сказал он. — Не задуши его своей праведностью. Лань Ванцзи ослабил хватку. — Мм. Вэй Усянь улыбнулся, но смотрел внимательно. Слишком внимательно. — Ты правда странно на них реагируешь. — Нет. — Это был очень плохой ответ. — Вэй Усянь. — Вот опять. Ты произносишь моё имя так, будто оно должно звучать иначе. Лань Ванцзи замер. Вэй Усянь сам не понял, почему сказал это. Фраза выскочила раньше мысли, лёгкая по форме и слишком точная по смыслу. Стоило ей прозвучать, как воздух между ними стал плотнее, будто мир, до этого тихо слушавший, внезапно наклонился ближе. Лань Ванцзи молчал. И это молчание было ответом. Вэй Усянь почувствовал, как холодно стало пальцам, хотя в руках у него всё ещё был тёплый кролик. — Я сказал что-то не то? — спросил он уже тише. Лань Ванцзи смотрел на него так, будто выбирал между правдой, ложью и пропастью. Потом сказал: — Нет. — Это снова плохой ответ. — Мм. — Ты невозможен. — Мм. Обычно такой разговор Вэй Усяня только развеселил бы. Сейчас почему-то хотелось потрясти Лань Ванцзи за плечи и потребовать: скажи уже. Скажи, что со мной происходит. Скажи, почему ты смотришь на кроликов как на похоронные таблички. Скажи, почему твоё молчание звучит так, будто за ним стоит целая жизнь. Но он не спросил. Потому что не был уверен, что выдержит ответ. Вместо этого он сунул второго кролика Лань Ванцзи в руки. — Держи и этого. Лань Ванцзи автоматически принял. Теперь он стоял посреди дорожки с двумя кроликами на руках. И выглядел… Вэй Усянь снова улыбнулся. Даже несмотря на холод. Даже несмотря на странность. Даже несмотря на то, что где-то внутри всё ещё тянулась тонкая, тревожная нота. — Вот, — сказал он. — Теперь совсем хорошо. Лань Ванцзи посмотрел на него поверх кроликов. — Ты… — Я? — Зачем оставляешь мне обоих? — Потому что одному кролику будет скучно. — Ты нашёл их вместе. — Вот именно. Нельзя разлучать. Даже я это понимаю, а я, как известно, нравственно сомнительный человек. — Не сомнительный. Вэй Усянь моргнул. — Что? Лань Ванцзи явно сам не ожидал, что скажет это. Но сказал. И теперь, как всегда, не мог забрать слово обратно. — Ты не сомнительный, — повторил он тише. У Вэй Усяня вдруг стало очень странно в груди. Не пусто. Наоборот — слишком полно. От одного короткого, почти неловкого утверждения. От того, что Лань Ванцзи сказал это не как комплимент, не как утешение, не как вежливое возражение, а как факт, который знает глубже, чем имеет право. Вэй Усянь не был готов. Поэтому, конечно, улыбнулся. — Молодой господин Лань, ты сейчас защищаешь мою нравственность? Осторожно, если Цзян Чэн услышит, он решит, что тебя тоже испортили. — Пиши сегодня вовремя, — сказал Лань Ванцзи. — Смена темы засчитана. — Вэй Усянь. — Да-да, приду. Куда я денусь? У меня же теперь заложники. Он указал на кроликов. Лань Ванцзи посмотрел на них. Потом на Вэй Усяня. — Они не заложники. — Конечно нет. Они мягкие представители моей доброй воли. — Доброй? — Великодушной. Почти благородной. Очень редкой. — Мм. — И не смей выглядеть так, будто собираешься вернуть их обратно на лужайку, — предупредил Вэй Усянь. — Я старался. У меня рукав мокрый. Лань Ванцзи опустил взгляд. На рукаве Вэй Усяня действительно темнело пятно от мокрой травы. Край ткани прилип к запястью, и кожа над ним казалась слишком бледной. Слишком холодной. Лань Ванцзи сделал шаг вперёд. Вэй Усянь сразу заметил. — Что? — Рука. — Что с рукой? — Холодная. Вэй Усянь посмотрел на собственные пальцы. Почти с раздражением. Предатели. — Я ловил кроликов в мокрой траве. Конечно холодная. — Весь день? Вэй Усянь замолчал. Лань Ванцзи сказал это слишком тихо. Как будто заметил раньше. Как будто весь день, все эти дни складывал маленькие признаки в узор, который Вэй Усянь сам отказывался видеть. Холодные пальцы. Головная боль. Пустота под рёбрами. Вода на бумаге. Голоса. Песня. Ханьгуан-цзюнь. Кролики, которых почему-то нужно было принести именно ему. Вэй Усянь вдруг рассердился. Не на Лань Ванцзи даже. На то, что рядом с ним было слишком трудно делать вид. — Молодой господин Лань, — сказал он с улыбкой, которая вышла слишком острой, — ты всегда проверяешь температуру рук у нарушителей правил или я особенный? Лань Ванцзи не отвёл взгляда. — Особенный. Вэй Усянь замер. Это было нечестно. Так нельзя отвечать на шутки. Шутка существует для того, чтобы человек мог спрятаться за ней, а не чтобы кто-то спокойно разрезал её одним словом и оставил тебя стоять посреди дорожки с холодными руками и сердцем, которое вдруг не знает, как биться правильно. — Ты… — начал Вэй Усянь и не нашёл продолжения. Лань Ванцзи тоже будто понял, что сказал слишком много. Но не извинился. Не забрал обратно. Только стоял с двумя кроликами на руках, в утреннем свете, красивый, невозможный, странный до боли, и смотрел так, будто Вэй Усянь был действительно особенным — не весёлым, не талантливым, не раздражающим, не опасным, а таким, кого нужно удержать в мире любой ценой. Вэй Усянь не знал, что делать с таким взглядом. Поэтому сделал то, что умел. Отступил в шум. — Тогда тем более заботься о моих кроликах хорошо, — сказал он. — Если я особенный, мои подарки тоже особенные. — Мм. — И если с ними что-то случится, я буду приходить к тебе каждую ночь и читать правила вслух неправильно. — Непристойно. — Вот! Значит, боишься. — Нет. — Боишься. — Нет. — Я скажу кроликам, что ты врёшь. Лань Ванцзи посмотрел на кроликов так серьёзно, будто действительно рассматривал дипломатические последствия. Вэй Усянь не выдержал и рассмеялся. На этот раз легко. По-настоящему. Смех вырвался неожиданно, как воздух после долгого удержанного дыхания, и сам Вэй Усянь на мгновение почти удивился, что ещё умеет так. Без воды в горле. Без холода. Без ощущения, что за смехом прячется страх. Просто смешно. Просто Лань Ванцзи с кроликами. Просто утро. Просто жизнь. Лань Ванцзи смотрел на него. И в этом взгляде снова появилась боль, но теперь к ней примешалось что-то другое. Не радость — Лань Ванцзи, кажется, не пользовался такими очевидными вещами без крайней необходимости. Но облегчение. Очень тихое. Будто этот смех тоже был доказательством. Вэй Усянь заметил. И, к собственному удивлению, не стал его высмеивать. — До вечера, Лань Ванцзи, — сказал он, отступая на шаг. — Мм. — И кроликов не обижай. — Не обижу. — И не читай им правила. Пауза. — Почему? — Они слишком маленькие для такой жестокости. — Вэй Усянь. — Что? — Иди на занятие. — Вот видишь. Стоило дать тебе кроликов, и ты сразу стал почти заботливым. Он развернулся и пошёл прочь, чувствуя спиной взгляд Лань Ванцзи. И впервые за несколько дней это не было страшно. Странно — да. Слишком тепло — возможно. Но не страшно. Кролики, кажется, действительно были полезны для здоровья. --- Лань Ванцзи остался стоять на дорожке. С двумя кроликами на руках. С чужим смехом в ушах. С сердцем, которое болело так, будто его снова заставили жить в двух временах сразу. Один кролик устроился у него на руке. Второй попытался забраться выше, почти к груди, и Лань Ванцзи машинально поправил его, чтобы тот не упал. Машинально. Будто уже делал это. Будто руки помнили раньше разума, что кролики мягкие, тёплые, требуют осторожности и почему-то неизменно приходят от Вэй Ина тогда, когда мир становится слишком тяжёлым. Вэй Усянь ушёл за поворот. Смех его ещё несколько мгновений держался в воздухе. Потом исчез. Лань Ванцзи медленно опустил взгляд на кроликов. — Он не помнит, — сказал он тихо. Кролики не ответили. В этом была их милость. Лань Ванцзи закрыл глаза. Он не знал, кому говорил это: себе, им, времени, будущему брату, который где-то за пределами этой линии сыграл мелодию и оставил его здесь одного. Он не помнит. Но снова принёс кроликов. И от этого хотелось одновременно благодарить и бояться. Потому что если любовь повторяется без памяти, значит, она глубже памяти. Но если время повторяет любовь, оно может повторить и всё, что пришло после. Вэй Усянь снова перелез через стену. Снова спорил о неправильном методе. Снова нашёл кроликов. Снова подарил их ему. Старая мелодия звучала слишком легко. Слишком узнаваемо. И Лань Ванцзи не знал, как отличить ноты, которые нужно сохранить, от тех, которые приведут к смерти. Один из кроликов ткнулся носом в его подбородок. Лань Ванцзи открыл глаза. Тёплое. Живое. Маленькое. Не трагедия. Не знак. Не приговор. Просто кролик. Возможно, именно в этом и было спасение: не каждый повтор обязан стать ловушкой. Некоторые вещи возвращались не потому, что время тянуло их к старой боли, а потому что Вэй Усянь в любой жизни оставался человеком, который видит слишком серьёзное лицо и решает принести ему что-то мягкое. Лань Ванцзи осторожно погладил кролика между ушами. — Живые, — сказал он едва слышно. Как вчера говорил о Вэй Усяне. Как будет говорить себе ещё много раз, пока не поймёт, что одного этого мало. Живой. Но не вернувшийся. Рядом. Но не помнящий. Смеющийся. Но иногда холодный, бледный, пугающийся собственной головы. Лань Ванцзи открыл глаза и посмотрел туда, где исчез Вэй Усянь. Сегодня вечером он снова придёт переписывать правила. Будет шутить. Будет жаловаться. Возможно, снова напоёт две ноты песни, которую не знает. Возможно, снова соврёт, что всё хорошо. И Лань Ванцзи снова должен будет выбрать, какие слова сказать, а какие удержать внутри, чтобы не сломать путь души, если путь вообще есть. Кролик в его руках зашевелился. Лань Ванцзи прижал его осторожнее. — Не отпущу, — сказал он. Не кролику. Не только. Ветер прошёл по дорожке, влажный, почти летний. Где-то за стеной вода тихо стекала по камню, заполняя маленькие трещины, которых почти не было видно. Лань Ванцзи стоял неподвижно, с двумя кроликами на руках, и впервые за эти дни позволил себе маленькую, опасную надежду. Повторялись не только трагедии. Повторялась и любовь.