Песня, которую ты ещё не знаешь

Кролики прижились в Облачных Глубинах быстрее, чем Вэй Усянь. Это было, конечно, чудовищно несправедливо. Вэй Усянь почти неделю честно старался доказать, что его присутствие в Гусу Лань может быть полезным, оживляющим и, если смотреть достаточно широко, даже образовательным. Он спорил на занятиях, улучшал настроение Не Хуайсана, тренировал терпение Цзян Чэна, испытывал гибкость правил на прочность, а Лань Ванцзи — на способность сохранять лицо перед лицом очевидного хаоса. За это его наказывали. Кролики же просто сидели в траве, жевали всё, что считали достойным внимания, иногда пачкали белую шерсть землёй и смотрели на людей так, будто сами были старшими учениками Гусу Лань. За это их любили. Вэй Усянь считал это двойными стандартами. — Посмотри на них, — сказал он однажды вечером, сидя за столом с кистью в руке и кивая в сторону окна, за которым в небольшом огороженном уголке у стены шевелились две белые тени. — Ни правил не переписывают, ни лекции не слушают, ни лобные ленты не носят, а уже выглядят так, будто им можно больше, чем мне. Лань Ванцзи сидел напротив. Ровно. Белый. Безупречный. Только взгляд его на мгновение ушёл к окну мягче, чем обычно. Вэй Усянь заметил. Конечно, заметил. В последние дни он вообще стал слишком многое замечать, и это раздражало почти так же сильно, как то, что Лань Ванцзи замечал всё в нём. Получалось какое-то молчаливое соревнование в наблюдательности, где призом была тревога, неловкость и ещё несколько строк правил. — Ты улыбаешься глазами, — объявил Вэй Усянь. Лань Ванцзи посмотрел на него. — Нет. — Улыбаешься. Очень скрытно. Почти незаконно. Но я видел. — Пиши. — Вот. Опять всё отрицаешь. Кролики, между прочим, подтвердили бы. — Они не говорят. — Это ты так думаешь. Просто они достаточно мудры, чтобы не спорить с Лань Цижэнем вслух. Лань Ванцзи опустил взгляд на его лист. — Третья строка. Вэй Усянь быстро прикрыл её рукавом. — Это художественное отступление. — Это рисунок. — Рисунок тоже форма постижения правил. — Кролик с мечом? — Защитник благопристойности. Не вижу проблемы. Лань Ванцзи молчал. Вэй Усянь выдержал его взгляд целых три вдоха, потом всё же вздохнул и перевернул лист. — Ладно, ладно. Начну заново. Ты совершенно не ценишь развитие духовного искусства. Он снова обмакнул кисть в тушь. Лань Ванцзи не ответил. Но тишина уже не была такой тяжёлой, как в первые вечера. Это Вэй Усянь тоже заметил. Сначала переписывания под надзором Лань Ванцзи были странными почти до боли. В комнате будто стояло слишком много несказанного: Лань Ванцзи молчал, но его молчание смотрело, слушало, тревожилось, иногда почти протягивало руку и тут же останавливалось. Вэй Усянь шутил громче обычного, потому что чем тише было вокруг, тем отчётливее становилось внутри: голоса, вода, обрывки песни, слова, которые он не знал и всё равно узнавал. Но теперь между ними появились кролики. Это было смешно, потому что кролики обычно не должны менять отношения между людьми. Они не были мудрыми наставниками, древними артефактами или посланниками Неба. Они просто ели траву, иногда пытались жевать край рукава Вэй Усяня и почему-то устраивались рядом с Лань Ванцзи так спокойно, будто давно знали: это безопасное место. И всё же после них в комнате стало иначе. Лань Ванцзи всё ещё смотрел слишком внимательно, но иногда его взгляд задерживался не на холодных пальцах Вэй Усяня, не на сбившемся дыхании, не на том, как он морщится, когда строки вдруг расплываются перед глазами, а на кроликах за окном — и тогда боль в нём становилась не меньше, но тише. Словно рядом с ней появлялось что-то мягкое. Вэй Усянь не знал, почему это важно. Но ему нравилось. Хотя, конечно, он сказал бы, что просто наслаждается победой. --- Дни начали течь. Не быстро. В Облачных Глубинах вообще всё происходило с таким видом, будто спешка была нравственным падением. Утро приходило ровно. Занятия начинались вовремя. Лань Цижэнь продолжал говорить так, будто его главной жизненной задачей было доказать, что любая живость юности — это временная болезнь, излечимая дисциплиной. Цзян Чэн продолжал беситься. Не Хуайсан продолжал прятать всё самое интересное за веером. А Вэй Усянь продолжал делать вид, что всё нормально. И иногда почти верил. Были дни, когда ничего не происходило. Он просыпался, зевал, спорил с Цзян Чэном о том, кто больше опозорит Юньмэн Цзян до конца обучения, на занятиях держался примерно столько, сколько позволяла честь, потом всё равно задавал какой-нибудь вопрос, от которого у Лань Цижэня холодел взгляд. После занятий приходил к Лань Ванцзи, переписывал правила, ворчал, рисовал кроликов на полях, получал спокойное “заново”, страдал драматично и совершенно неискренне. На таких днях он почти убеждал себя, что странности отступили. Почти. А потом на следующий день посреди лекции вдруг слышал за спиной возмущённое: *Да он же опять прав!* Вэй Усянь зажимал рот рукавом, чтобы не ответить вслух. Цзян Чэн косился: — Что? — Ничего. — У тебя лицо, будто ты сейчас опять что-то скажешь. — Я? Никогда. — Вот именно поэтому я и волнуюсь. — Ты волновался? Я запомню. — Не смей. И всё возвращалось в шум. Но голос оставался. Не всегда. Не каждый день. Иногда он молчал так долго, что Вэй Усянь начинал думать, будто придумал его от скуки. А потом внезапно появлялся в самый неподходящий момент — громкий, юный, ланьский и совершенно не умеющий вести себя как положено голосу внутри чужой головы. Однажды Лань Цижэнь сказал, что юный заклинатель должен прежде всего учиться сдержанности. Голос немедленно возмутился: *А если взрослые несут ерунду, тоже сдерживаться?* Вэй Усянь тихо кашлянул в рукав. Не Хуайсан рядом сдавленно пискнул, решив, вероятно, что Вэй Усянь просто подавился собственной попыткой не рассмеяться. Цзян Чэн мрачно прошептал: — Не надо. Вэй Усянь, не поднимая головы, прошептал в ответ: — Это не я. — Что значит “не ты”? — Внутренний голос. — Я тебя сейчас ударю. — Вот видишь, ты его тоже слышишь. — Вэй Усянь! Лань Цижэнь резко повернул голову. — О чём вы разговариваете? Вэй Усянь поднял лицо с выражением глубочайшего почтения. — О сдержанности, учитель Лань. После этого ему добавили ещё два переписывания. Вэй Усянь счёл, что внутренний голос должен был хотя бы извиниться. Он не извинился. --- Иногда странности были не смешными. Это было хуже. Потому что смешное можно было превратить в историю. Рассказать Цзян Чэну так, чтобы тот заорал. Рассказать Не Хуайсану так, чтобы тот спрятался за веером и запомнил каждую деталь. Даже Лань Ванцзи можно было сказать что-то вроде: “Мой внутренний Лань сегодня считает вашего дядю неправым”, — и посмотреть, как тот попытается сохранить лицо. А вот несмешное приходило без предупреждения. На третий день после кроликов Вэй Усянь во время тренировки с мечом сделал обычный поворот, слишком простой, слишком знакомый, чтобы ошибиться, и духовная энергия в теле вдруг пошла не так. Не исчезла. Не ударила болью. Просто на мгновение не послушалась. Словно он потянулся к привычной двери, а ладонь прошла сквозь пустоту. Суйбянь дрогнул в руке, движение сбилось, и Цзян Чэн едва не задел его плечо. — Эй! — Цзян Чэн тут же опустил меч. — Ты что творишь? Вэй Усянь выпрямился. — Даю тебе шанс почувствовать себя сильным. — Ты почти подставился под удар! — Почти не считается. — Вэй Усянь. Опять это имя таким тоном. Злым. Беспокойным. Родным. Вэй Усянь улыбнулся. — Что? Рука соскользнула. Бывает. — У тебя меч не “соскальзывает”. — Вот видишь, я развиваюсь как личность. Учусь неожиданности. Цзян Чэн смотрел на него так долго, что Вэй Усяню стало неприятно. Не потому, что Цзян Чэн догадался. А потому, что сам Вэй Усянь не знал, о чём именно тот мог догадаться. Он не понимал, что происходит. Это было самое мерзкое. Если бы у него болела рука, он бы перевязал. Если бы была рана, прижёг. Если бы на него навели проклятие, он бы нашёл источник. Если бы в комнате поселился дух, он бы вытащил его за шиворот и потребовал объяснений. Но как вытащить за шиворот собственную духовную энергию, если она вдруг решает, что не помнит привычный путь? Вэй Усянь сжал рукоять Суйбяня. Внутри всё снова было нормально. Почти. Он почувствовал ядро — сильное, тёплое, своё. И всё равно на мгновение стало страшно проверять ещё раз. Цзян Чэн шагнул ближе. — На сегодня хватит. — Что? Нет. — Хватит. — Цзян Чэн, ты пытаешься командовать моим великим талантом? — Я пытаюсь не дать тебе выставить себя идиотом перед всеми. — Поздно, я уже сделал это на лекции. — Вэй Усянь! Именно в этот момент Вэй Усянь заметил Лань Ванцзи. Тот стоял у дальнего края тренировочной площадки, не вмешиваясь, но глядя на них. Нет. Не на них. На него. Всегда на него. Вэй Усянь на мгновение почти рассердился. Потому что Лань Ванцзи снова видел. Стоял далеко, но видел: сбой, паузу, руку, сжатую на рукояти, слишком быструю улыбку. Видел всё, что Вэй Усянь пытался отшутить до того, как оно станет настоящим. Вэй Усянь поднял меч в приветственном жесте. — Молодой господин Лань! — крикнул он весело. — Пришёл проверить, достаточно ли я аккуратно машу мечом? Лань Ванцзи не ответил. Цзян Чэн резко повернулся. — Ты опять его зовёшь? — Он сам стоит. Невежливо игнорировать. — Он твой надзиратель, а не… — Друг? — подсказал Вэй Усянь. — Ты уже говорил. Но если он продолжит смотреть с таким лицом, мне придётся с ним подружиться из жалости. — Из жалости? — Да. Человек явно нуждается в развлечении. Цзян Чэн посмотрел на Лань Ванцзи. Потом на Вэй Усяня. Потом снова на Лань Ванцзи. Его лицо стало таким, будто он только что увидел начало беды, но пока не мог подобрать для неё достаточно оскорбительное название. — Только попробуй, — сказал он. — Что? — Не знаю. Но не пробуй. Вэй Усянь рассмеялся. Смех вышел звонким. Почти настоящим. Лань Ванцзи всё ещё смотрел. И Вэй Усянь вдруг понял: ему хочется, чтобы Лань Ванцзи подошёл. Не потому, что нужно. Не потому, что плохо. Просто потому, что если он подойдёт, можно будет сказать что-нибудь глупое, получить “пиши аккуратно” или “не перенапрягайся”, убедиться, что этот странный человек всё ещё здесь, всё ещё слишком внимательно замечает, всё ещё держит какую-то невыносимую тайну между зубами и не позволяет ей ранить Вэй Усяня раньше времени. Это было опасное желание. Вэй Усянь тут же отвернулся. — Ладно, Цзян Чэн, ещё раз. — Я сказал хватит. — А я сказал ещё раз. — Ты вообще слышишь других людей? *Слышит, когда хочет!* Вэй Усянь едва не ответил: “Вот именно”. Вовремя прикусил язык. На этот раз язык заболел по-настоящему. --- Лань Сичэнь увидел кроликов на четвёртый день. Он не собирался искать их специально. По крайней мере, так он сказал себе. На самом деле за последние дни Облачные Глубины наполнились маленькими слухами, а слухи, как ни странно, могли существовать даже в месте, где правила строго запрещали праздность, шум и непочтительные разговоры. Ученики говорили, что Второй молодой господин Лань держит кроликов. Другие говорили, что кроликов ему подарил Вэй Усянь из Юньмэн Цзян. Третьи — что Вэй Усянь назвал это “мягким вмешательством в серьёзное лицо”. Четвёртые уже добавляли, что Лань Ванцзи лично построил для них маленькое ограждение, хотя это было явным преувеличением: Ванцзи, конечно, не стал бы делать ничего настолько… заметного. Лань Сичэнь пришёл посмотреть только потому, что хотел убедиться, всё ли в порядке. И потому, что был старшим братом. И потому, что представить Ванцзи с кроликами было трудно. А увидеть — необходимо. Он нашёл брата у небольшой лужайки за внутренним двором. Лань Ванцзи стоял чуть в стороне от ограждённого места, неподвижный и строгий, как всегда. В руках у него был небольшой пучок свежей травы. Перед ним два кролика вели себя совершенно непочтительно к его высокому положению: один тянулся к траве, второй пытался обнюхать край его рукава. Ванцзи не отстранялся. Лань Сичэнь остановился. Сначала ему захотелось улыбнуться. Не насмешливо — мягко. Так, как улыбаются чему-то неожиданно живому в человеке, который слишком часто кажется сделанным из тишины и правил. Его младший брат, серьёзный, безупречный, почти не позволяющий себе лишнего движения, стоял рядом с двумя кроликами и держал траву так осторожно, будто это была часть важного ритуала. Это было мило. Почти. Но улыбка Лань Сичэня не успела стать полной. Потому что Ванцзи смотрел на кроликов не просто с вниманием. С болью. Не такой резкой, как в последние дни, когда речь заходила о Вэй Усяне. Другой. Тише. Глубже. Как смотрят на вещь, которая одновременно утешает и напоминает о потере. Лань Сичэнь вдруг понял: кролики не появились для Ванцзи впервые. Не буквально, конечно. Он знал, что это невозможно. Но чувство было именно таким. Словно Ванцзи уже держал эту мягкую жизнь в руках. Уже терял того, кто её принёс. Уже оставался с ней, когда человека рядом не было. Невозможная мысль. Снова. И за последние дни Лань Сичэнь начал беспокоиться, как много невозможных мыслей возникает рядом с младшим братом и молодым господином Вэй. — Ванцзи, — мягко позвал он. Лань Ванцзи повернулся. — Брат. Кролик воспользовался моментом и потянул траву из его руки. Ванцзи, не глядя, позволил. Лань Сичэнь всё-таки улыбнулся. — Я слышал, у тебя появились новые обязанности. Лань Ванцзи помолчал. — Вэй Усянь принёс. — Да, об этом тоже слышали. — Мм. — Он сказал почему? Лань Ванцзи опустил взгляд на кроликов. Один из них уже жевал траву с полной уверенностью существа, которое не сомневается в своём праве на заботу. — Моё лицо, — сказал Лань Ванцзи. Лань Сичэнь моргнул. — Твоё лицо? — Нуждалось в кроликах. Сказать это ровным голосом было, пожалуй, особым талантом Ванцзи. Лань Сичэнь прикрыл улыбку рукавом, но не полностью. Это было невозможно. — Молодой господин Вэй наблюдателен. — Брат. — Что? Я ничего не сказал. — Улыбаешься. — Кажется, твоим кроликам это не запрещено. Лань Ванцзи посмотрел на него с лёгким укором. И на один короткий миг Лань Сичэню стало легче. Вот он. Его брат. Младший, серьёзный, строгий, но всё ещё способный молчаливо упрекнуть старшего за мягкую шутку. Не тот человек, который последние дни носит в себе тайну такую тяжёлую, что она меняет воздух вокруг. Не тот, кто смотрит на Вэй Усяня так, будто стоит у края чего-то страшного. Но миг прошёл. Ванцзи снова посмотрел на кроликов. И боль вернулась. Лань Сичэнь подошёл ближе. — Ванцзи. — Мм. — Эти кролики тревожат тебя? Пальцы Лань Ванцзи чуть сжались на пустой теперь траве. — Нет. Ответ был неправильным. Не ложью. Но неполным. Лань Сичэнь уже научился слышать это в последние дни. — Или то, что их принёс именно молодой господин Вэй? Лань Ванцзи молчал. Кролик жевал траву. Где-то на ветке тихо отозвалась птица. Весеннее утро становилось теплее. Наконец Ванцзи сказал: — Повторяется. Лань Сичэнь не понял. Но не перебил. — Что повторяется? Лань Ванцзи закрыл глаза. Совсем ненадолго. — Не знаю. Этот ответ был страшнее любого объяснения. Лань Сичэнь посмотрел на брата, потом на кроликов, потом туда, где за белой стеной, вероятно, сейчас шумел, смеялся или получал очередное замечание Вэй Усянь. — Повторяются не только плохие вещи, — сказал он тихо. Ванцзи открыл глаза. Лань Сичэнь сам не знал, почему сказал именно это. Может быть, потому что увидел боль и захотел предложить хотя бы малую опору. Может быть, потому что кролики действительно были слишком живыми, чтобы видеть в них только предзнаменование. Может быть, потому что Вэй Усянь, каким бы шумным, опасным для ланьского спокойствия и совершенно непочтительным он ни был, принёс его брату не беду. Он принёс мягкость. Это тоже имело значение. — Иногда, — продолжил Лань Сичэнь, — если что-то возвращается, это не значит, что Небо предупреждает о несчастье. Может быть, оно напоминает, что радость тоже умеет находить дорогу. Лань Ванцзи долго смотрел на него. Так долго, что Лань Сичэнь почти пожалел о словах. Потом Ванцзи тихо сказал: — Надеюсь. Это было очень мало. Но для него — много. Лань Сичэнь мягко кивнул. — Молодой господин Вэй выглядит лучше рядом с тобой. Ванцзи резко поднял взгляд. Не слишком резко для других. Но достаточно резко для брата. — Нет. — Я не имел в виду ничего неприличного. — Брат. Теперь Лань Сичэнь улыбнулся чуть заметнее. — Он действительно выглядит спокойнее. Не всегда. Но иногда. Вчера вечером, когда вышел после переписывания правил, он спорил с Цзян Ваньинем очень бодро. Это хороший признак. Лань Ванцзи молчал. — Но он всё ещё болен? — спросил Лань Сичэнь. — Не знаю. — Становится хуже? Лань Ванцзи посмотрел на кроликов. Один белый комок жизни ткнулся носом в его ладонь. — Иногда. Лань Сичэнь хотел спросить больше. Что именно иногда? Что ты видишь? Чего боишься? Почему не можешь сказать? Но вспомнил вчерашнее: не только жди, смотри. Он смотрел. И видел достаточно, чтобы понять: если надавить, Ванцзи закроется. Не из упрямства. Из страха причинить вред. Поэтому он сказал: — Если тебе понадобится помощь, я рядом. Лань Ванцзи ответил не сразу. — Знаю. И это тоже было много. --- Дни продолжали течь. Кролики стали частью странного нового порядка. Утром Вэй Усянь иногда “случайно” проходил мимо их ограждения, чтобы проверить, не стали ли они слишком ланьскими. Один раз он обнаружил, что Лань Ванцзи действительно оставил им свежую траву, и немедленно объявил это серьёзным прогрессом в деле очеловечивания Второго молодого господина Лань. — Я человек, — сказал Лань Ванцзи. — Спорно. — Вэй Усянь. — Хорошо, хорошо. Человек. Но кролики явно помогают. Иногда Вэй Усянь приносил им траву сам, хотя каждый раз утверждал, что просто проходил мимо с лишней травой в руках, как это часто бывает с людьми выдающейся судьбы. Иногда Цзян Чэн заставал его за этим и смотрел так, будто Вэй Усянь предал весь орден Юньмэн Цзян пушистыми захватчиками. — Ты теперь и кроликов этому Ланю носишь? — Не этому Ланю, а кроликам. — Его кроликам. — Я бы сказал, нашим. Цзян Чэн побледнел от ярости. — Вашим?! Вэй Усянь задумался. — Нет, звучит как-то слишком быстро. Пока совместно опекаемым. — Я не хочу это слышать. — Тогда не слушай. — Ты говоришь мне в лицо! — Это признак доверия. Цзян Чэн ушёл, громко обещая, что однажды Вэй Усянь доведёт его до ранней смерти. Вэй Усянь усмехался ему вслед. А потом иногда улыбка сходила с лица. Потому что среди всех этих живых, смешных, тёплых дней странности не исчезали. Они только учились прятаться. Однажды он проснулся и не сразу узнал потолок. Не потому, что забыл, где находится. Нет. Он прекрасно помнил Облачные Глубины. Но на одно мгновение ему показалось, что потолок должен быть другим. Ниже. Темнее. Чужим. С запахом старого дерева, пыли и чего-то горького. Однажды во время переписывания правил он снова напел две ноты. Лань Ванцзи поднял голову. Вэй Усянь услышал сам и тут же сказал: — Не начинай. — Не начинаю. — У тебя лицо “начинаю”. — Нет. — Плохая ложь. Лань Ванцзи помолчал. — Песня повторяется. — У меня хороший вкус, даже когда я не знаю, что пою. — Мм. — Это ты сейчас согласился? — Мм. — Лань Ванцзи, осторожно. Ещё немного — и я решу, что ты меня хвалишь. Лань Ванцзи опустил взгляд. Вэй Усянь продолжил писать, но внутри у него стало не по себе. Песня повторялась. Голоса повторялись. Вода повторялась. Кролики повторялись — хотя он не знал, почему думает именно так. Всё вокруг словно постепенно собирало узор, который он не видел целиком, но уже чувствовал кожей. И чем сильнее он пытался шутить, тем яснее понимал: если однажды этот узор сложится, он может не захотеть его увидеть. Иногда ночью он слышал ребёнка. Не каждую ночь. Это было бы проще. Постоянное безумие хотя бы можно назвать постоянным. Но голос приходил редко, обрывками. То плач. То сонное “Сянь-гэ”. То далёкое, почти обиженное: *Ты опять уходишь?* После этой фразы Вэй Усянь обычно уже не засыпал. Он лежал в темноте, смотрел на потолок и пытался понять, почему эти слова пробивают его насквозь. Кого он оставил? Куда ушёл? Почему ребёнок звучит так, будто Вэй Усянь уже виноват? Утром он вставал, улыбался, спорил с Цзян Чэном, шёл на занятия, и если видел Лань Ванцзи, то обязательно говорил что-нибудь глупое. Потому что если не говорить глупости, на языке могли появиться вопросы. А вопросы становились всё страшнее. --- В один из вечеров, когда воздух уже по-летнему сгущался перед далёкой грозой, Вэй Усянь пришёл на переписывание правил позже обычного. Не сильно. Совсем немного. Но Лань Ванцзи уже стоял у двери. Вэй Усянь остановился на пороге. — Ого. Ты ждал? — Опоздал. — На семь вдохов? — Девять. — Ты считал?! Лань Ванцзи не ответил. Вэй Усянь прижал ладонь к груди. — Тронут. Испуган, но тронут. На самом деле он задержался у воды. Случайно. Точнее, он проходил мимо ручья, услышал что-то похожее на тихий смех, остановился, увидел в воде белую ленту — не отражение, не свою, не чужую, просто ленту, плывущую под поверхностью, хотя в ручье ничего не было, — и несколько минут стоял, не в силах пошевелиться. Потом моргнул. Вода была чистой. Пустой. Обычной. И Вэй Усянь почти побежал к Лань Ванцзи. Это было самое неприятное. Не видение. А то, что первым движением после него было прийти сюда. К нему. — Вэй Усянь, — сказал Лань Ванцзи. Он произнёс имя тише обычного. Вэй Усянь сразу понял: заметил. Конечно. — Что? — Что видел? Вэй Усянь улыбнулся. — Как ты сразу. Может, я просто любовался пейзажем. Лань Ванцзи молчал. — Хорошо, не пейзажем. Камнями. Очень красивые камни. — Вода? Вэй Усянь перестал улыбаться. Ненадолго. Но достаточно. — Почему ты всегда угадываешь? Лань Ванцзи не ответил. Вэй Усянь вошёл внутрь и сел. — Белую ленту, — сказал он вдруг, сам не зная, почему говорит. — В воде. Наверное, мне показалось. Пауза. — Детскую? — спросил Лань Ванцзи. Вэй Усянь поднял взгляд. — Что? Лань Ванцзи закрыл глаза. На один вдох. Вэй Усянь резко почувствовал, что в комнате стало меньше воздуха. — Откуда ты знаешь? Лань Ванцзи не ответил. — Лань Ванцзи. Тишина. — Нет, — сказал Вэй Усянь, уже тише. — Не делай так. Не сейчас. Я весь день делал вид, что всё нормально, и у меня почти получалось. Не смотри так, будто ты знаешь, чей это был… чей это мог быть… Он запнулся. Слова закончились. Лань Ванцзи стоял напротив. И в этот момент Вэй Усянь впервые увидел не только его боль. Он увидел его беспомощность. Это было почти невозможно: Лань Ванцзи, неподвижный, идеальный, сильный, будто вырезанный из самого строгого правила Гусу Лань, — и беспомощный. Но он был именно таким. Человеком, который знает слишком много или слишком мало, и оба варианта одинаково не помогают. — Не знаю, — сказал Лань Ванцзи наконец. Вэй Усянь резко выдохнул. Почти рассмеялся. — Не знаешь? Тогда почему у меня такое чувство, что ты понимаешь это лучше меня? — Потому что боюсь. Слова прозвучали просто. Без защиты. Без красоты. И от этого ударили сильнее. Вэй Усянь застыл. Лань Ванцзи смотрел на него прямо. — Я не знаю, — повторил он. — Боюсь. В комнате было тихо. Очень тихо. Снаружи сгущался вечер, влажный и тёплый. Где-то далеко кролики, вероятно, жевали траву с тем спокойствием, которого людям никогда не достичь. Вода в каменных желобах молчала, но Вэй Усянь всё равно чувствовал её где-то рядом, под кожей мира. Он вдруг понял: Лань Ванцзи не играет. Не строит загадку. Не наслаждается тайной. Он действительно не знает. И всё равно остаётся. Это было хуже, чем если бы он знал. Потому что на знание можно злиться. На незнание, разделённое с тобой, — нет. Вэй Усянь медленно взял кисть. — Значит, — сказал он, стараясь вернуть обычный тон, — если я всё-таки схожу с ума, у меня будет очень красивый свидетель. — Не сходишь. — Откуда знаешь? Ты же только что сказал, что не знаешь. — Знаю это. — Упрямый. — Мм. — Невозможный. — Мм. — Кроликов тебе было мало. Надо было подарить ещё и чувство юмора. — Пиши. Вэй Усянь посмотрел на него. И неожиданно для самого себя улыбнулся. Устало. Но по-настоящему. — Хорошо, Лань Ванцзи. Пишу. Он начал переписывать правила. Рука всё ещё немного дрожала. Лань Ванцзи видел. Не сказал. Только сел рядом — не слишком близко, не слишком далеко. И через некоторое время, когда дыхание Вэй Усяня снова стало сбиваться, тихо произнёс: — Медленнее. Вэй Усянь фыркнул. — Ты теперь мой надзиратель по дыханию? — Мм. — Это ужасная должность. — Мм. — И ты согласен? Пауза. — Мм. Вэй Усянь замолчал. Потом послушно вдохнул медленнее. За окном вечер становился всё темнее, и где-то далеко, за горами, впервые за эти дни глухо прокатился гром. Не близко. Пока нет. Но лето уже собирало свою первую грозу.