Песня, которую ты ещё не знаешь

Первым, кто решил, что с Вэй Усянем что-то не так, был, к его огромному неудовольствию, не Лань Ванцзи. Лань Ванцзи не считался. Лань Ванцзи смотрел так, будто понял, что с Вэй Усянем что-то не так, ещё до того, как они встретились. Возможно, до того, как Вэй Усянь родился. Возможно, ещё до основания ордена Лань. У него было такое лицо, с которым удобно подозревать беду заранее, а потом молча стоять рядом и ждать, когда все остальные догонят. Цзян Чэн тоже не считался. Цзян Чэн считал, что с Вэй Усянем что-то не так, большую часть их совместной жизни. Иногда это называлось “ты идиот”, иногда “ты опять нарываешься”, иногда “ты хоть раз можешь подумать, прежде чем что-то делать”, а в особенно трогательные моменты — “если шицзе узнает, что ты довёл себя до такого состояния, я тебя сам добью”. Это была семейная забота, просто очень плохо воспитанная. Поэтому первым настоящим, посторонним, неприятно внимательным человеком оказался Не Хуайсан. И это было несправедливо. Потому что Не Хуайсан должен был быть безопасным. Он должен был сидеть за веером, делать большие глаза, жаловаться на сложность учёбы, просить помощи, прятаться от Лань Цижэня и восхищаться всеми чужими талантами с таким видом, будто сам он случайно забрёл в мир заклинателей и теперь вежливо ждёт, когда кто-нибудь покажет ему выход. Вэй Усянь знал таких людей. По крайней мере, ему казалось, что знал. Люди вроде Не Хуайсана были удобны: рядом с ними можно было говорить слишком много, смеяться слишком громко, придумывать слишком опасные шутки, а потом делать вид, что всё это просто юность, скука и здоровое сопротивление правилам. Они не задавали вопросы, от которых внутри становилось холодно. Именно поэтому, когда после очередного занятия Не Хуайсан сложил веер, посмотрел на Вэй Усяня поверх его края и тихо спросил: — Вэй-сюн, ты правда хорошо себя чувствуешь? — это было предательство. Вэй Усянь даже остановился. Цзян Чэн рядом тут же напрягся так, будто вопрос был не о самочувствии, а о заговоре против ордена Юньмэн Цзян. — Вот! — сказал он. — Даже Не Хуайсан заметил. Не Хуайсан немедленно спрятался за веером. — Я ничего не заметил. — Ты только что спросил! — Это было общее проявление дружеского участия. — Ты спросил, потому что он выглядит так, будто его три дня держали в холодной воде. Вэй Усянь поднял руку. — Во-первых, меня никто не держал в холодной воде. Во-вторых, если бы держал, я выглядел бы гораздо эффектнее. В-третьих, Не-сюн просто тонко намекает, что я сегодня особенно красив своей трагической бледностью. Не Хуайсан выглянул из-за веера. — Ну… Вэй-сюн действительно выглядит очень выразительно. — Видишь? — Вэй Усянь повернулся к Цзян Чэну с победоносным видом. — Искусство. — Ты бледный. — Эстетика. — У тебя руки дрожат. Вэй Усянь мгновенно сунул руки в рукава. — Нет. — Я вижу! — Теперь не видишь. Цзян Чэн выглядел так, будто его вот-вот хватит удар от невозможности одновременно ударить Вэй Усяня, отвести к лекарю и не признаться, что волнуется. Не Хуайсан, к несчастью, не помог. — Вэй-сюн, — сказал он осторожно, — ты сегодня дважды не ответил, когда к тебе обращались. Вэй Усянь моргнул. — Правда? Цзян Чэн резко повернул голову. — Что значит “правда”? — Значит, я был глубоко погружён в размышления. — Ты был погружён в пустоту. — Какая красивая формулировка. Запомню. — Вэй Усянь. — Цзян Чэн, если ты ещё раз произнесёшь моё имя таким голосом, я начну думать, что ты меня любишь. — Я начну думать, куда спрятать тело. Не Хуайсан тихо кашлянул. — Нет, правда, Вэй-сюн. Лань Цижэнь спросил тебя о третьем разделе правил, а ты смотрел в окно. Потом молодой господин Цзян позвал тебя, а ты… — он замялся, веер чуть опустился. — Ты сказал “не сейчас”. Вэй Усянь застыл. Совсем ненадолго. Но достаточно. Он не помнил этого. Он помнил занятие. Лань Цижэнь говорил о ритуалах очищения и о том, что заклинатель обязан сохранять ясность сердца перед лицом нечисти. Вэй Усянь помнил, как сначала слушал, потом устал слушать, потом увидел за окном, как по ветке пробежала капля воды, хотя дождя не было уже два дня. А потом… Потом было странное ощущение, будто кто-то стоял рядом с ним и говорил слишком быстро. Громкий голос. Возмущённый. Ланьский и не ланьский одновременно. *Не сейчас, он же не слышит!* И Вэй Усянь, кажется… Нет. Нет, он бы запомнил, если бы ответил вслух. Разве нет? — Я сказал “не сейчас”? — спросил он легко. Слишком легко. Цзян Чэн уже не злился. Это было хуже. — Да. Вэй Усянь улыбнулся. — Значит, у меня развилась редкая способность отвечать лекции Лань Цижэня заранее. Очень полезно. — Вэй Усянь, — сказал Цзян Чэн глухо. — Да нормально всё, — отмахнулся тот, чувствуя, как улыбка становится слишком широкой, а пальцы в рукавах — слишком холодными. — Я просто не выспался. Если бы ты каждую ночь слушал, как вода изображает из себя древнее проклятие, тоже начал бы разговаривать с окнами. Не Хуайсан посмотрел на него внимательнее. Не испуганно. Не так, как Цзян Чэн. Именно внимательнее. Словно вдруг перестал быть тем самым безобидным юношей за веером и на мгновение стал человеком, который умеет собирать мелкие несовпадения в узор. Вэй Усянь ощутил это почти кожей — и тут же решил, что ему не нравится. Совершенно. — Вода? — тихо переспросил Не Хуайсан. — Вода, — быстро сказал Вэй Усянь. — Ночью. Капает. Очень зловеще. Если в Гусу Лань нет правила, запрещающего воде вести себя подозрительно, я предлагаю его добавить. Не Хуайсан снова поднял веер к лицу. — Возможно, я поддержу это предложение. Цзян Чэн не поддержал. Цзян Чэн продолжал смотреть на Вэй Усяня так, будто пытался найти место, где тот треснул, чтобы схватить и удержать, пока не рассыпался. Вэй Усянь ненавидел этот взгляд почти так же сильно, как взгляд Лань Ванцзи. Почти. Потому что в глазах Лань Ванцзи было что-то глубже тревоги. Цзян Чэн боялся, что с ним что-то случится. Лань Ванцзи боялся, что уже случилось. --- Лето пришло не сразу. Оно не ворвалось в Облачные Глубины жаром и криком цикад, как, возможно, сделало бы в Юньмэне. Здесь даже лето было воспитанным: сначала оно только сгущало воздух, делало тени под соснами плотнее, оставляло на камнях влажное тепло после утра и заставляло дальние горы казаться чуть ближе из-за лёгкой дымки. Потом дни стали длиннее. Вечера — тяжелее. Вода в каменных чашах нагревалась сверху, но в глубине оставалась холодной, и Вэй Усянь почему-то замечал это каждый раз, когда проходил мимо, хотя не хотел. Особенно не хотел. Но глаза сами цеплялись за поверхность. За отражения. За мелкие круги, которые иногда расходились без причины. За собственное лицо, которое было его лицом — конечно, его, — но время от времени казалось таким, будто вода на мгновение ждёт возможности показать другое. Чужое. Более тонкое. Более бледное. Слишком усталое. Однажды он остановился у чаши дольше обычного. Не потому, что снова увидел что-то. Потому что хотел проверить, увидит ли. Это было глупо. И, возможно, доказывало, что безумие всё-таки подбирается к нему с весьма хорошими манерами: сначала пугает, потом заставляет ждать следующего появления. Вода была спокойной. Вэй Усянь наклонился чуть ближе. Отражение повторило движение. Нормально. Он поднял руку. Отражение подняло руку. Он показал самому себе язык. Отражение тоже. Вэй Усянь фыркнул. — Ну вот. Даже моё безумие знает, что я неотразим. — Вэй Усянь. Он едва не ударился лбом о край каменной чаши. Лань Ванцзи стоял позади. Разумеется, стоял тихо. Конечно. Почему бы ему не возникать из воздуха каждый раз, когда Вэй Усянь пытается тайно проверить, насколько он ещё принадлежит себе? — Лань Ванцзи, — сказал он, выпрямляясь с достоинством человека, которого не застали за чем-то подозрительным, — ты знаешь, что подкрадываться к людям у воды опасно? Мокрый камень, помнишь? — Не подкрадывался. — Конечно. Это я просто недостаточно благопристойно слушал пространство. Лань Ванцзи посмотрел на чашу. Потом на него. — Что видел? Вэй Усянь вздохнул. — Себя. Очень красивого. Хочешь посмотреть? Лань Ванцзи не ответил. — Молодой господин Лань, — Вэй Усянь склонил голову, — если ты каждый раз будешь задавать мне такой вопрос, я начну думать, что ты ждёшь, когда я увижу что-то конкретное. Пауза. — Не жду, — сказал Лань Ванцзи. — Боишься? Пауза стала дольше. Вэй Усянь сам не знал, зачем спросил. Нет, знал. Потому что несколько дней назад Лань Ванцзи сказал “боюсь” так просто, что с тех пор это слово стало ходить за ними по пятам. Оно не висело в воздухе постоянно — нет, Вэй Усянь не позволил бы. Он заваливал его шутками, ворчанием, рисунками на полях правил, разговорами с кроликами и спорами с Цзян Чэном. Но стоило стать чуть тише — и слово снова появлялось. Боюсь. Лань Ванцзи не знал. И боялся. Это было самым странным утешением в жизни Вэй Усяня. — Мм, — ответил Лань Ванцзи. Вэй Усянь замер. Он ожидал молчания. Ожидал “нет”. Ожидал, может быть, очередного “пиши”, хотя сейчас они стояли не за столом. Не ожидал честности. Лань Ванцзи продолжал смотреть на него спокойно, но в этом спокойствии уже не было прежней стены. Скорее узкая дверь, которую он сам приоткрыл и теперь не знал, не станет ли за ней слишком холодно. Вэй Усянь вдруг почувствовал себя виноватым. Это было совсем возмутительно. — Ну, — сказал он, отводя взгляд первым, — тогда можешь сегодня не бояться. Я видел только себя. Потрясающее зрелище, но не опасное. — Руки холодные. — Ты сейчас даже не коснулся. — Видно. Вэй Усянь демонстративно спрятал руки за спину. — Теперь не видно. — Вэй Усянь. — Лань Ванцзи. Они посмотрели друг на друга. Какое-то время Вэй Усянь почти слышал между ними то самое несказанное, плотное, как воздух перед грозой. Лань Ванцзи хотел подойти ближе. Вэй Усянь почему-то это знал. Хотел взять его за руку, проверить пульс, сказать что-нибудь вроде “дыши” или “не скрывай”. И Вэй Усянь одновременно хотел, чтобы он подошёл, и хотел убежать. Это уже было не смешно. Поэтому он сделал то, что всегда делал, когда становилось слишком тесно внутри. Отступил в сторону шума. — Кстати, как кролики? — спросил он бодро. — Ещё не выучили правила? Я очень надеюсь, что нет. Не хочу отвечать за моральное падение пушистых существ. Лань Ванцзи посмотрел на него ещё мгновение. Потом принял отступление. — Едят. — Это не ответ, это отчёт наблюдателя. — Здоровы. — Уже лучше. — Один жевал твой рисунок. Вэй Усянь открыл рот. — Какой именно? — С мечом. — Защитника благопристойности?! — Мм. — Неблагодарный зверь. Я вложил в него душу. — Кролик тоже. Вэй Усянь уставился на Лань Ванцзи. — Это была шутка? — Нет. — Была. — Нет. — Лань Ванцзи, ты шутишь всё чаще. Это влияние кроликов или моё? Лань Ванцзи не ответил. Но Вэй Усянь готов был поклясться, что в его глазах снова появилась эта почти незаметная мягкость. На мгновение стало легче. Вода за спиной была просто водой. Лань Ванцзи — просто странным Ланем с тайной, болью и неожиданно неплохим чувством юмора, которое он явно пытался скрыть от собственного ордена. Вэй Усянь — просто собой. Почти. А потом с крыши сорвалась капля. Кап. И в отражении на поверхности воды чужой рот шевельнулся раньше его собственного. Вэй Усянь резко отвернулся. Лань Ванцзи сделал шаг. — Что? — Ничего, — слишком быстро сказал Вэй Усянь. — Вэй Усянь. — Ничего, — повторил он, уже громче. — Просто вода. Твоя любимая подозрительная вода. Пойдём, а то я опоздаю на собственное наказание, и ты опять будешь считать вдохи. Он пошёл первым. Быстро. Слишком быстро. На этот раз Лань Ванцзи не стал спорить. Он только пошёл рядом. Не касаясь. Не спрашивая. И именно это молчаливое “рядом” оказалось почти хуже вопроса, потому что Вэй Усянь не мог от него отбиться шуткой. --- Лань Сичэнь заметил странности на вечерней тренировке. Не сразу. Сначала он видел только то, что видели все: юный Вэй Усянь был ярким, быстрым, одарённым до раздражения старших и восторга тех, кто умел признавать чужой талант. Он двигался легко, даже слишком легко, будто тело всегда знало путь раньше мысли. С мечом он выглядел не дисциплинированно — это слово больше подошло бы Ванцзи, — но свободно, как вода, которая не спрашивает у камня, можно ли обойти его сбоку. Цзян Ваньинь сражался с ним зло, сосредоточенно, хорошо. Очень хорошо, если убрать выражение лица человека, которому всю жизнь приходится иметь дело с Вэй Усянем. Несколько учеников Гусу Лань смотрели сдержанно, но внимательно. Не Хуайсан выглядел восхищённо и немного испуганно. Ванцзи стоял в стороне. Слишком неподвижно. Это и заставило Лань Сичэня смотреть внимательнее. Ванцзи не просто наблюдал за тренировкой. Он следил за Вэй Усянем так, как следят за человеком на краю обрыва, даже если со стороны тот просто идёт по ровной дороге. И когда Вэй Усянь в середине связки внезапно сбился, Лань Сичэнь увидел не саму ошибку — ошибки на тренировках случались у всех, — а то, как сразу изменилось лицо Ванцзи. Едва. Но достаточно. Цзян Ваньинь остановил меч. — Эй! Ты опять? Вэй Усянь отступил, рассмеялся, поднял Суйбянь свободным жестом. — Опять что? Даю тебе шанс не выглядеть так грустно на фоне моего таланта. — Ты чуть не пропустил удар! — Но не пропустил же. — Потому что я остановился! — Вот видишь, ты тоже развиваешься. Смех учеников прошёл по краю площадки. Не громкий. Осторожный. Но смех. Вэй Усянь улыбнулся шире, поймал его и будто накинул на себя, как плащ. В одно мгновение вся сцена стала другой: не сбой, не слабость, не повод для тревоги, а очередная шутка. Все почти поверили. Почти. Лань Сичэнь посмотрел на Ванцзи. Тот не поверил. И Цзян Ваньинь тоже. Это было интересно: один стоял далеко, другой рядом, один молчал, другой злился, но оба смотрели на Вэй Усяня с одной и той же спрятанной тревогой. — Ещё раз, — сказал Вэй Усянь. — Нет, — отрезал Цзян Ваньинь. — Я не спрашивал. — А я не разрешал. — Кто дал тебе право? — Здравый смысл. — Не знаком. Цзян Ваньинь поднял меч. — Вот сейчас познакомлю. Вэй Усянь снова рассмеялся, но Лань Сичэнь уже смотрел не на его лицо. На руки. Пальцы на рукояти Суйбяня дрогнули. Не от страха. Не от усталости после долгой тренировки. Иначе. Как если бы поток духовной энергии на мгновение прервался, и тело попыталось скрыть это быстрее, чем кто-либо заметит. Вэй Усянь действительно скрыл. Движение продолжилось, выпад вышел красивым, почти безупречным, Цзян Ваньинь отразил его с раздражённым вдохом. Но Ванцзи уже сделал полшага вперёд. И остановился. Лань Сичэнь понял. Не всё. Далеко не всё. Но достаточно, чтобы холодно стало под рёбрами. С Вэй Усянем происходило что-то не обычное. Не просто усталость. Не просто бессонница. Не просто последствия наказаний, лекций, скуки или избытка собственной смелости. Духовная энергия не должна была вести себя так у человека его уровня. Особенно у такого одарённого, гибкого, живого в движении. Сбои могли быть от болезни, проклятия, вмешательства, внутреннего повреждения, но Ванцзи искал свитки о нестабильности души. Души. Лань Сичэнь посмотрел на Вэй Усяня, который опять спорил с Цзян Ваньинем, смеялся, размахивал руками, делал вид, что всё прекрасно, и вдруг почувствовал очень отчётливое беспокойство. Если душа человека нестабильна, он может выглядеть живым. Может говорить. Может шутить. Может даже драться лучше большинства. И всё равно постепенно уходить из собственного тела. Эта мысль была слишком точной, слишком чужой, как будто кто-то вложил её ему в голову. Лань Сичэнь не любил такие мысли. Они звучали не его голосом. --- После тренировки Вэй Усянь ушёл первым. Это тоже заметили. Обычно он задерживался: спорил, хвастался, поддевал Цзян Чэна, утешал Не Хуайсана, рассказывал всем, как им повезло увидеть его талант вживую, или пытался втянуть кого-нибудь в очередное мелкое нарушение правил. Сегодня он сказал, что ему нужно “подготовиться к страданиям с Лань Ванцзи”, махнул рукой и ушёл. Слишком быстро. Цзян Чэн смотрел ему вслед. Не Хуайсан стоял рядом, веер уже не скрывал лица полностью. — Молодой господин Цзян, — сказал он осторожно, — он давно так? — Как? — Будто… — Не Хуайсан замялся. Цзян Чэн резко повернулся. — Будто что? Не Хуайсан был трусом. По крайней мере, он очень старательно поддерживал это впечатление. Но сейчас почему-то не отступил сразу. — Будто иногда не слышит нас, — сказал он тихо. — Или слышит кого-то ещё. Цзян Чэн напрягся всем телом. — Он всегда несёт чушь. — Я знаю. — Всегда отвлекается. — Я знаю. — Всегда делает вид, что всё смешно. — Да, — Не Хуайсан опустил веер ниже. — Но раньше смешно было ему первому. Цзян Чэн замолчал. Эта фраза попала слишком точно. И слишком больно. Потому что он тоже заметил. Вэй Усянь смеялся. Шутил. Дразнил. Умудрялся превращать наказания в представление, Лань Ванцзи — в загадку, кроликов — в дипломатический проект, а собственные провалы — в повод для ещё одной красивой фразы. Но иногда смех появлялся раньше веселья. Как щит, поднятый до удара. Цзян Чэн ненавидел, что это видит кто-то ещё. — Не лезь, — сказал он. Не Хуайсан вздрогнул. — Я не… — Не лезь, — повторил Цзян Чэн уже тише, но жёстче. — Хорошо. — Если заметишь ещё что-то, скажешь мне. Не Хуайсан поднял взгляд. Цзян Чэн выглядел злым. Очень. Но под злостью было что-то другое, такое открытое и болезненное, что Не Хуайсан, к редкому своему благоразумию, не стал указывать на противоречие. — Скажу, — пообещал он. Цзян Чэн резко отвернулся. — И никому больше. — Конечно. С дальнего края площадки на них смотрел Лань Сичэнь. Он не слышал всего разговора. Но видел достаточно. --- Вэй Усянь не дошёл до места переписывания правил сразу. Он свернул к ручью. И сам на себя разозлился за это почти мгновенно. Нормальные люди после того, как несколько дней подряд видят воду там, где её нет, слышат голоса, которые не могут назвать, и чувствуют, как собственная духовная энергия на мгновение забывает дорогу, не идут к ручью. Нормальные люди идут подальше от воды. Очень умные люди — тем более. Но Вэй Усянь, видимо, был ни нормальным, ни очень умным. Он стоял на маленьком каменном мостике и смотрел вниз. Вода текла спокойно. Прозрачная. Неглубокая. Ничего страшного. На поверхности дрожал свет. Лист, упавший с дерева, медленно плыл по течению, застрял у камня, покрутился и пошёл дальше. Очень обычная вода. Такая не могла утянуть человека. Такая не могла спрятать чужие лица. Вэй Усянь опёрся руками о перила. — Ну? — тихо спросил он. — Покажешь или нет? Вода текла. — Когда не надо, так ты очень разговорчивая. Тишина. Вэй Усянь почти рассмеялся. Почти. А потом в воде мелькнуло золото. Он замер. Не белая лента. Не чужое лицо. Золото. Совсем немного — как край рукава, как солнечный отблеск, как что-то яркое и невозможное на дне ручья. Потом вода пошла кругами, хотя течение было ровным, и из глубины, которой не было, поднялся голос. Детский. Злой. Сдерживающий слёзы так упрямо, что от этого хотелось немедленно найти и обнять, даже если ребёнок будет кусаться. *Ты опять уходишь?* Вэй Усянь не смог вдохнуть. На этот раз он не подумал, что это смешно. Не стал искать красивое объяснение. Не стал спорить с собственной головой. Просто стоял и смотрел вниз, а в груди что-то трещало под тяжестью чужой, невозможной вины. — Я… — сказал он и осёкся. Что “я”? Я не знаю тебя. Я никуда не уходил. Я здесь. Почему ты так злишься? Почему ты звучишь так, будто я уже сделал тебе больно? Вода отразила его лицо. Его. Юное. Бледное. Испуганное. И на мгновение рядом с его отражением появилось другое: мальчик в золотом, с колючими глазами и сжатыми губами, стоящий так, будто весь мир уже решил его оставить, а он собирается ненавидеть мир за это до последнего. Вэй Усянь протянул руку. Пальцы коснулись воды. Отражение разбилось. — Вэй Усянь! Голос Лань Ванцзи ударил в спину. Вэй Усянь дёрнулся, отступил, нога скользнула по влажному камню. На этот раз Лань Ванцзи успел коснуться. Не схватить крепко. Не удержать за запястье, как ему, возможно, хотелось. Только поймать за рукав и тут же отпустить, едва Вэй Усянь восстановил равновесие. Касание было коротким. Но после него место на рукаве будто продолжало помнить чужие пальцы. — Ты бледный, — сказал Лань Ванцзи. Вэй Усянь уставился на воду. Она снова была обычной. Ручей. Лист. Камни. Никакого золота. Никакого мальчика. Никакого голоса. — Я видел, — сказал он тихо. Лань Ванцзи замер. — Что? Вэй Усянь открыл рот. И вдруг не смог. Потому что если скажет, это станет настоящим. Если скажет Лань Ванцзи, тот снова посмотрит своей невозможной болью, и Вэй Усянь увидит: да, он что-то знает. Или боится. Или и то, и другое. А если Лань Ванцзи спросит, кто это был, Вэй Усянь не сможет ответить. Потому что не знал. Потому что ребёнок выглядел так, будто Вэй Усянь должен был знать. И не знал. От этого почему-то хотелось извиниться. Он резко улыбнулся. Плохо. Слишком поздно. — Лист, — сказал он. — Очень подозрительный лист. Почти нарушил правила течения. Лань Ванцзи молчал. Вэй Усянь не смотрел на него. — Я опоздал? — Да. — На сколько вдохов? — Много. — Ого. Значит, ты сбился со счёта. Я расту как нарушитель. — Вэй Усянь. Он ненавидел, когда Лань Ванцзи произносил его имя так. Как будто под ним было другое. Как будто это имя — правильное, полное, общественное — было только дверью, а за ней стояло что-то, что Лань Ванцзи всё ещё не позволял себе открыть. — Не сейчас, — сказал Вэй Усянь. И сам замолчал. Потому что уже слышал эти слова сегодня. Не сейчас. Он сказал их на занятии, когда кто-то другой говорил в его голове. Лань Ванцзи тоже услышал. Конечно. Вэй Усянь медленно поднял взгляд. — Я… — начал он и не закончил. Лань Ванцзи смотрел на него. Не давил. Не требовал. Только стоял рядом, слишком близко для чужого человека и слишком далеко для того, кто явно хотел удержать. — Пойдём, — сказал он наконец. Вэй Усянь хотел возразить. Пошутить. Сказать, что его нельзя так просто уводить от подозрительных листьев, потому что это важное расследование. Но сил на шутку вдруг не хватило. — Ладно, — сказал он. Они пошли к комнате для переписывания правил молча. На полпути Вэй Усянь вдруг спросил: — Лань Ванцзи. — Мм. — Если человек слышит то, чего нет, это всегда плохо? Лань Ванцзи остановился. Вопрос прозвучал почти спокойно. Почти небрежно. И именно поэтому был страшен. Вэй Усянь смотрел вперёд, не на него. Пальцы снова были спрятаны в рукава. Плечи расслаблены слишком намеренно. Лицо — живое, почти весёлое, если не знать, куда смотреть. Лань Ванцзи знал. Он ответил не сразу. Потому что не имел права сказать: ты слышишь будущее. Не имел права сказать: возможно, это дети, которых ты будешь любить. Не имел права сказать: один из них — тот, кого ты спасёшь, потеряешь и найдёшь как нашего сына; другой — племянник твоей сестры, который вырастет на боли, если мы не изменим мир; третий — громкий ученик Лань, который будет спорить даже тогда, когда должен молчать; четвёртый — мальчик, который поверит в любовь так искренне, что взрослым станет стыдно. Он не знал достаточно. И знал слишком много. — Нет, — сказал Лань Ванцзи наконец. Вэй Усянь медленно повернул голову. — Нет? — Не всегда. — А когда плохо? Лань Ванцзи посмотрел на него. — Когда один. Вэй Усянь перестал улыбаться. Совсем. В этой тишине где-то далеко, за горами, снова глухо прокатился гром. Первый настоящий звук надвигающейся грозы. Вэй Усянь вдохнул. Медленно. Так, как учил его Лань Ванцзи, хотя сам он никогда бы не признал, что учился. — Тогда хорошо, — сказал он после долгой паузы, возвращая улыбку по кусочкам. — Значит, если я окончательно начну слышать хор невидимых людей, я просто назначу тебя старшим слушателем. — Мм. — Это было согласие? — Мм. — Ты слишком легко соглашаешься на странные должности. — Мм. — Лань Ванцзи, с тобой невозможно спорить. — Возможно. — Нет, потому что ты отвечаешь “мгм” и выглядишь так, будто победил. Лань Ванцзи опустил взгляд. Вэй Усянь вдруг почти улыбнулся по-настоящему. Почти. И этого почти хватило, чтобы они дошли до комнаты. --- Вечером гроза так и не началась. Она стояла за горами, собиралась, давила на воздух, глухо перекатывалась вдали, но дождь не падал. Облачные Глубины замерли в ожидании. Камни были сухими. Листья — неподвижными. Воздух — влажным до удушья. Вэй Усянь писал правила медленнее обычного. Сегодня он почти не шутил. Это было заметнее любых видений. Лань Ванцзи сидел рядом и не торопил. Иногда говорил “медленнее”, когда дыхание Вэй Усяня сбивалось. Иногда молча пододвигал воду, но Вэй Усянь на чашу почти не смотрел и не пил, пока Лань Ванцзи не сказал: — Пей. — Опять приказываешь. — Прошу. Вэй Усянь взял чашу. Сделал глоток. Вода была обычной. Тёплой. Без голосов. Он выдохнул. — Видишь? — сказал он хрипловато. — Я героически победил воду. Лань Ванцзи посмотрел на него. — Мм. — Это был момент для восхищения. — Восхищаюсь. Вэй Усянь поперхнулся. — Ты… что? Лань Ванцзи молчал. Слишком спокойно. Вэй Усянь уставился на него, потом вдруг коротко рассмеялся, и на этот раз смех был настоящим — усталым, сорванным, но настоящим. — Лань Ванцзи, тебя кролики испортили. — Нет. — Испортили. Раньше ты бы так не сказал. Лань Ванцзи опустил глаза. — Раньше нет. Вэй Усянь замер. Смех оборвался не сразу. Сначала стал тише. Потом исчез совсем. Раньше. Опять это слово. Слово, у которого не было места в их коротком знакомстве. Раньше — это когда? На стене? На лекции? До кроликов? В другой жизни, о которой Лань Ванцзи молчит так упорно, будто каждое объяснение может убить? — Раньше? — переспросил Вэй Усянь. Лань Ванцзи не ответил. Вэй Усянь тихо поставил чашу на стол. — Молодой господин Лань, — сказал он очень мягко, и именно эта мягкость оказалась опаснее шутки, — сколько у нас с тобой было “раньше”? Тишина. Гром за горами стал ближе. Лань Ванцзи сидел неподвижно. Но Вэй Усянь видел: вопрос попал. Не туда, куда он хотел, может быть. Но попал. — Не знаю, — сказал Лань Ванцзи наконец. Вэй Усянь смотрел на него. — Ты не знаешь или не можешь сказать? — Оба. Это было почти невыносимо. Вэй Усянь вдруг захотел встать и уйти. Не от злости. От страха. Потому что ещё немного — и он действительно спросит. Серьёзно. Без прикрытия. Спросит, почему Лань Ванцзи смотрит на него так, будто скучает по нему прямо сейчас. Спросит, почему слово “раньше” звучит между ними как дверь в чужую память. Спросит, почему собственная голова отвечает на эту боль не удивлением, а почти узнаванием. Но если спросить, можно услышать ответ. А если услышать ответ, нельзя будет сделать вид, что это просто усталость. Вэй Усянь взял кисть. — Тогда я пока запишу, что ты загадочный, — сказал он. — Для будущего расследования. Лань Ванцзи не стал спорить. — Пиши аккуратно. — Видишь? Снова скучный. Но голос Вэй Усяня дрогнул на последнем слове. Лань Ванцзи не сказал. Не указал. Только остался рядом. За окном первая капля дождя наконец ударила по камню. Одна. Вторая. Потом небо будто разом вспомнило, что слишком долго держало воду в себе. Гроза пришла резко. Дождь обрушился на Облачные Глубины плотной стеной, забарабанил по крыше, по листьям, по белым камням двора, по ограждению у кроликов, по всему миру сразу. Звук стал таким громким, что на миг заглушил даже мысли. Вэй Усянь вздрогнул. Лань Ванцзи сразу посмотрел на него. — Всё хорошо, — сказал Вэй Усянь слишком быстро. Дождь бил по крыше. Вода стекала по желобам. В комнате стало темнее. И в этом шуме, среди множества капель, Вэй Усянь вдруг услышал не голос. Музыку. Очень далеко. Очень тихо. Не ту песню, которую он напевал. Другую. Чище. Холоднее. Такую, от которой почему-то захотелось плакать, хотя Вэй Усянь совершенно точно не собирался. Он поднял голову. Лань Ванцзи тоже услышал? Нет. Лань Ванцзи смотрел не в окно. На него. — Ты слышишь? — спросил Вэй Усянь. Лань Ванцзи очень медленно побледнел. — Что? Вэй Усянь прислушался. Дождь. Только дождь. Музыка исчезла. Или спряталась внутри воды. — Ничего, — сказал он. На этот раз Лань Ванцзи не поверил. И Вэй Усянь был почти благодарен ему за это. Потому что сам себе он уже не верил совсем.