Песня, которую ты ещё не знаешь

Дорога к Байфэн была короткой. Не потому, что они ехали быстро. Потому что Вэй Усянь почти не запомнил её. Она распалась на отдельные куски: пыль под копытами, тёплый ветер, сухая трава у дороги, голос Цзян Чэна, который в третий раз проверял, все ли младшие ученики держатся рядом с делегацией; белый рукав Лань Ванцзи в краю зрения; мешочек Янли с лекарствами и сладкими семенами лотоса, привязанный к поясу; список правил, спрятанный в рукаве и ставший от этого тяжелее любого меча. Вэй Усянь несколько раз касался его пальцами. Не доставал. Просто проверял, что он там. **Если вижу Вэнь Нина — не бегу сразу.** **Если слышу Цзинь Лина — говорю.** **Янли — не повод для кулака. Сначала её голос.** **Если лес, вода, крик или толпа вызывают вспышку — называю это.** **Если хочу действовать один — значит, точно нельзя.** Глупый список. Нужный список. Список, от которого хотелось смеяться, ругаться, благодарить всех и сбежать одновременно. — Если тебе нужно перечитать, перечитай, — сказал Цзян Чэн, не оборачиваясь. — Но не делай вид, что просто любуешься собственным рукавом. Вэй Усянь поднял голову. — Цзян Чэн, ты стал подозрительным человеком. — Благодаря тебе. — Не всё в твоей личности можно сваливать на меня. — Можно многое. Лань Ванцзи, ехавший рядом, тихо сказал: — Список при тебе. Вэй Усянь повернулся к нему. — Это было утешение? — Мм. — Лань Чжань, у тебя ужасно практичные утешения. — Помогают. — К сожалению, да. Цзян Чэн фыркнул, но не вмешался. Янли ехала чуть дальше, вместе с сопровождающими и женской частью делегации. Она не должна была выходить на саму охоту, не должна была натягивать лук рядом с учениками, не должна была становиться центром чужих соревнований. Но она ехала на Байфэн как часть Юньмэн Цзян — не как помолвка, не как повод, не как имя, которое мужчины произносят между собой, решая, кому можно злиться. Она ехала сама. Вэй Усянь иногда смотрел туда. Не слишком часто. Потому что если смотреть долго, снова вспоминались свадебные одежды. И кровь. И голос Цзинь Лина, ещё не родившегося, но уже умеющего резать словами так, как умели только дети, выросшие рядом с незаживающей потерей. Он коснулся списка в рукаве. Лань Ванцзи заметил. Не спросил. Это тоже было важно. Они учились не только держать друг друга. Иногда — не хватать. --- Байфэн встретил их красным. Сначала Вэй Усянь подумал, что это из-за Ланьлин Цзинь. Золото было везде: на знамёнах, на вышивке, на узорах павильонов, на слишком красивых деталях, которые говорили не «добро пожаловать», а «посмотрите, как дорого мы умеем приветствовать». Но потом он увидел поле перед горой. И понял: красный был не только Вэнь. Не только охотничьи знаки. Не только ленты, украшения, флажки и праздничные ткани. Красный был на всех. Все участники охоты были в красных охотничьих одеждах. Гусу Лань — в красном, хотя белые ленты всё равно оставались белыми, и даже этот цвет не мог сделать их менее похожими на людей, которых случайно заставили участвовать в чужом шуме. Юньмэн Цзян — в красном, с фиолетовыми деталями, с привычной живостью движений, с учениками, которым цвет охоты шёл слишком хорошо и слишком тревожно. Ланьлин Цзинь — в красном и золоте, будто праздник решил стать ещё ярче, чем следовало. Вэни — тоже в красном. И именно поэтому их было сложнее сразу выделить. Будто Байфэн заранее сделал так, чтобы каждый на поляне стал похож на часть одного большого, красивого, неправильного тела. Красные плащи шевелились на ветру. Должно было быть красиво. Было красиво. Именно поэтому Вэй Усянь не хотел смотреть слишком долго. — Что? — тихо спросил Лань Ванцзи. Вэй Усянь моргнул. — Ничего. Лань Ванцзи посмотрел на него. Вэй Усянь выдохнул. Правила. Список. Шицзе сказала: помни. — Красное, — сказал он тише. — Слишком много. Цзян Чэн услышал, хотя делал вид, что занят приказами младшим. — Это охотничий цвет. — Знаю. — Тогда не делай лицо, будто его только что изобрели, чтобы лично тебя мучить. Вэй Усянь улыбнулся. — Может, изобрели. Ты же не проверял. Цзян Чэн хотел ответить, но в этот момент у главного помоста ударили барабаны. Трижды. Гора ответила гулом. Все вокруг продолжали двигаться: делегации прибывали, ученики кланялись, старшие обменивались приветствиями, кто-то смеялся, кто-то поправлял тетиву, кто-то уже оценивал чужие луки и чужие лица. Барабаны ударили правильно. Ровно. Торжественно. На четвёртый раз никто не ударил. Вэй Усянь всё равно услышал звук. Он поднял голову. Лань Ванцзи тоже. Их взгляды встретились. — Ты тоже? — спросил Вэй Усянь. Лань Ванцзи смотрел на музыкантов у помоста. — Пауза не там. — Но они не сбились. — Мм. Музыка не сбилась. Флейты подняли мелодию чисто, барабаны держали праздничный ритм, красные плащи отвечали движением, и всё было так, как должно было быть. Где-то под этим «должно» Вэй Усянь слышал тихое, чужое: **уже было**. Он не сказал этого вслух. Не нужно было. Лань Чжань стоял рядом. И, судя по тому, как он слушал не мелодию, а промежутки между звуками, тоже слышал достаточно. --- На Байфэн смотрели все. Не открыто. Открытый взгляд был бы слишком грубым для такого красивого мероприятия. Смотрели краем глаза, поворотом головы, задержкой улыбки, чуть слишком длинным поклоном, коротким молчанием после чужого имени. Юньмэн Цзян заметили сразу. После недавнего разрыва помолвки и драки в Гусу этого следовало ожидать. Вэй Усянь почувствовал несколько взглядов на себе так отчётливо, будто кто-то проводил иглой по красной ткани его охотничьего плаща. Он улыбнулся. Почти автоматически. Слишком легко. Цзян Чэн заметил. Лань Ванцзи тоже. Янли стояла чуть позади Цзян Фэнмяня, спокойная, мягкая, в красном, который на ней выглядел не вызывающе, а тревожно-тёпло. Она держалась ровно. Не пряталась за отцом, не искала взгляда братьев каждый раз, когда рядом проходил кто-то из Цзинь. Это было хорошо. Это было больно. Это было её. К ним подошёл молодой представитель одного из малых орденов, кажется, из свиты, державшейся рядом с Ланьлин Цзинь. Улыбка у него была вежливая, голос тоже. Вот только вежливость иногда умела резать не хуже ножа, если держать её под правильным углом. — Рад видеть, что Юньмэн Цзян всё же прибыл, — сказал он с поклоном. — После недавних недоразумений некоторые сомневались. Вэй Усянь уже почти открыл рот. Слова сами поднялись на язык: лёгкие, острые, готовые сделать так, чтобы этому вежливому человеку стало неуютно в собственной коже. Цзян Чэн ответил раньше. — Охота Байфэн — встреча крупных орденов, — сказал он ровно. — Юньмэн Цзян не пропускает такие встречи из-за слухов. Не громко. Не грубо. Не оправдываясь. Вэй Усянь закрыл рот. И медленно посмотрел на него. Цзян Чэн не повернулся, но, видимо, почувствовал. Его взгляд, брошенный краем глаза, ясно сказал: *не смей хвалить вслух*. Вэй Усянь почти просиял. Не вслух. Из милосердия. Представитель малого ордена чуть замялся. Не сильно. Достаточно. — Разумеется, молодой господин Цзян. Он поклонился и отступил. Цзян Чэн выдохнул через нос. — Даже не начинай, — тихо сказал он. — Я молчу. — Ты громко молчишь. Лань Ванцзи сказал: — Хорошо. Цзян Чэн резко посмотрел на него. — Что хорошо? — Ответ. Цзян Чэн на миг утратил выражение лица. Вэй Усянь едва не рассмеялся. — Лань Чжань, если продолжишь хвалить его, он начнёт подозревать заговор. — Уже подозреваю, — сказал Цзян Чэн. Но его плечи стояли иначе. Не легче. Ровнее. Где-то далеко мадам Юй, оставшаяся в Юньмэне, наверняка сказала бы, что это только начало. И была бы права. --- С колкостью в сторону Лань Ванцзи подошли позже. Это был старший ученик из ордена Оуян — Вэй Усянь отметил знак на одежде почти случайно и почему-то подумал о юноше, которого ещё не было рядом с ними в этом времени, о будущем мальчике с добрым сердцем и слишком большой верой в истории о любви. Но этот Оуян был старше. Вежливее. И менее добр. Он поклонился Лань Ванцзи с уважением, которое само по себе было безупречным. — Второй молодой господин Лань, — сказал он. — Удивительно видеть вас не среди делегации Гусу Лань. Лань Ванцзи ответил поклоном. — Дела Гусу Лань известны Гусу Лань. Вэй Усянь отвёл взгляд, чтобы не улыбнуться. Оуян не сдался. — Разумеется. Просто ходят слухи, что молодой господин Вэй доставил Облачным Глубинам немало хлопот. Я не знал, что Гусу Лань теперь так охотно сопровождает… непослушные таланты. Цзян Чэн напрягся. Вэй Усянь усмехнулся первым, потому что так было привычнее: если ударить шуткой раньше, чем фраза дойдёт до мяса, можно сделать вид, что это не ранило. — О, я польщён. «Талант» всё-таки прозвучало. Лань Ванцзи сделал шаг вперёд. Совсем небольшой. Но музыка у помоста будто на миг стала дальше. Вэй Усянь замолчал. Лань Ванцзи смотрел на Оуяна спокойно. Так спокойно, что тот, кажется, понял: легче было бы столкнуться с гневом. — Молодой господин Вэй, — сказал Лань Ванцзи, — ученик Юньмэн Цзян и гость Гусу Лань, пострадавший во время охоты под нашим надзором. Оуян чуть побледнел. — Я не хотел… — Моё место выбираю я, — продолжил Лань Ванцзи. Пауза. Чистая. Ровная. Страшнее барабана. — Не вам решать, где мне стоять. Вэй Усянь почувствовал, как в груди что-то сорвалось вниз. Не боль. Не страх. Что-то другое. Он привык, что рядом с ним люди либо оправдываются, либо отступают, либо делают вид, что он случайно оказался слишком близко и скоро всё вернётся на места. Лань Чжань не оправдался. Не отступил. Не сделал его случайностью. Он просто сказал: **я стою здесь**. И сказал это вслух. Перед чужими взглядами. Перед красным морем охотников. Перед музыкой, которая была слишком правильной, чтобы быть безопасной. Оуян поклонился глубже. — Прошу простить мою неосмотрительность. — Мм. Это «мм» прозвучало так, будто прощения ему никто не обещал, но разговор можно считать завершённым. Оуян ушёл быстро. Вэй Усянь некоторое время смотрел ему вслед. Потом тихо сказал: — Лань Чжань. — Мм. — Ты сейчас поставил себя рядом со мной публично. Лань Ванцзи посмотрел на него. — Да. — Ты понимаешь, что теперь слухи будут ещё хуже? — Мм. — И всё равно? — Да. Вэй Усянь открыл рот. Закрыл. Цзян Чэн сделал это за него: — Он невозможен. Прими как факт. Лань Ванцзи перевёл взгляд на Цзян Чэна. — Ты тоже. Цзян Чэн застыл. Вэй Усянь не выдержал. Рассмеялся. На этот раз почти без боли. Янли, стоявшая чуть дальше, видела всё. Не вмешалась. Только посмотрела на Лань Ванцзи мягко и внимательно — так, будто запомнила: рядом с её братом стоит человек, который умеет выбирать место и не отступать от него под чужой вежливой грязью. --- — Если толпа, — сказал Цзян Чэн позже, когда они отошли к краю лагеря Юньмэн и наконец получили несколько вдохов без чужих поклонов, — уводим его к боковой тропе. — Не к воде, — сказал Лань Ванцзи. — Я знаю, не к воде. — И не к главному помосту. — Думаешь, я поведу его в толпу, если ему станет плохо от толпы? — Уточняю. — Ненавижу, когда ты уточняешь очевидное. Вэй Усянь стоял между ними и медленно поднял руку. — Простите, а лошадь, которую может понести, имеет право участвовать в обсуждении направления? Цзян Чэн посмотрел на него. — Лошадь хотя бы не спорит, если её ведут от обрыва. — Очень спорное знание о лошадях. Лань Ванцзи сказал: — Говори. Вэй Усянь замолчал. Потом чуть смягчился. Вот так просто. Говори. Не «стой спокойно». Не «мы решим». Не «ты не понимаешь». — Если я замолчу на середине фразы, — сказал он, — сначала спросите. Не хватайте. Лань Ванцзи кивнул. — Мм. Цзян Чэн скрестил руки. — Если ты начнёшь идти к обрыву, хватать будем. — Справедливо. — Или к Вэнь Нину, как к призраку. Вэй Усянь вздрогнул. Цзян Чэн заметил. Сразу нахмурился, но не забрал слова. — Я сказал грубо. — Зато понятно, — закончил Вэй Усянь. Лань Ванцзи посмотрел на него. Вэй Усянь коснулся списка в рукаве. — Сначала спросить. Если я отвечаю — слушать. Если не отвечаю и иду к обрыву — хватать. Если иду к Вэнь Нину как к мёртвому другу — останавливать словами. Если слова не работают… — Тогда хватать, — сказал Цзян Чэн. Вэй Усянь вздохнул. — Какие вы все стали последовательные. — Наконец-то, — сказал Цзян Чэн. Лань Ванцзи тихо добавил: — Вместе. И странно, но это слово удержало сильнее любого запрета. --- Не Хуайсан появился в красном охотничьем плаще так, будто его лично обидела сама идея красного цвета. Плащ был качественный, красивый и сидел на нём совершенно правильно, что только усиливало впечатление человека, которого нарядили в чужую легенду и забыли спросить, хочет ли он участвовать. Веер, разумеется, был при нём. Без веера Не Хуайсан, вероятно, не считался бы полностью вооружённым. — Вэй-сюн, Цзян-сюн, — жалобно сказал он, подходя к ним. — Как хорошо, что вы здесь. Если я сегодня потеряюсь на охоте, пожалуйста, скажите да-гэ, что я пал жертвой обстоятельств, а не собственной бесполезности. Цзян Чэн посмотрел на него. — А если это будет из-за бесполезности? Не Хуайсан закрылся веером. — Тогда скажите мягче. Вэй Усянь улыбнулся. — Не-сюн, ты в красном выглядишь почти храбрым. — Не говори страшных вещей. — Почему? Не Хуайсан посмотрел на поляну, на красные плащи, на луки, на людей, которые двигались так уверенно, будто точно знали, кто сегодня охотник, а кто добыча. — Ужасная одежда, — сказал он тихо. — В красном человек сразу выглядит так, будто история уже решила, что с ним будет что-то драматичное. Вэй Усянь замер на полвдоха. Фраза была сказана легко. Почти глупо. Совсем по-хуайсановски. И всё же от неё неприятно похолодело под кожей. — Не-сюн, — сказал Вэй Усянь осторожно, — для человека, который ничего не знает, ты сегодня очень подозрительно философский. — Это от страха, — тут же ответил Не Хуайсан. — Страх вообще делает людей глубже. Ненадолго. Цзян Чэн фыркнул. Лань Ванцзи молчал. Слишком внимательно молчал. Не Хуайсан перевёл взгляд на него и, как всегда, немедленно сделал вид, что испугался ещё сильнее. — Второй молодой господин Лань, не смотрите так. Я правда ничего не знаю. — Мм. — Вот это «мм» звучит как недоверие. — Да, — сказал Цзян Чэн. — Какое неблагородное единодушие. Вэй Усянь рассмеялся. Не Хуайсан чуть опустил веер. — Да-гэ после моего письма стал ужасен, — пожаловался он. — Проверил склады, карты, сигнальные башни… Теперь, если я не попаду ни в одну цель, он хотя бы не сможет сказать, что я совсем не принёс пользы. — Значит, письмо сработало, — сказал Цзян Чэн. — Какое письмо? — мгновенно спросил Не Хуайсан. Вэй Усянь покачал головой. — Не-сюн. — Я просто боялся, что меня будут ругать задним числом. Очень дальновидный страх. — Иногда твой страх полезнее чужой храбрости. Не Хуайсан застыл. Потом спрятался за веером полностью. — Никогда не говори это при да-гэ. Он начнёт ждать повторения. — А если повторение нужно? — Тогда пусть оно случится случайно. У всего приличного должно быть алиби. Вот тут Вэй Усянь снова почувствовал эту странную царапину. Слова были шуткой. Почти. Но за ними на миг проступило что-то другое: комната без автора, сцена без признания, человек, который заранее строит себе невиновность не потому, что ничего не делает, а потому, что слишком хорошо знает цену открытому действию. Не Хуайсан поднял взгляд поверх веера. — Главное, Вэй-сюн, не становиться чьей-то удобной стрелой. Стрелы редко спрашивают, хотят ли они лететь. Музыка у главного помоста продолжала играть. Барабаны не сбились. И всё же Вэй Усяню показалось, что где-то в паузе между двумя ударами кто-то тихо засмеялся. Не здесь. Не сейчас. Не Хуайсан. Или, может быть, именно он. — Я, конечно, ничего не имел в виду, — сказал Не Хуайсан. Цзян Чэн сухо ответил: — Конечно. Лань Ванцзи смотрел на веер. Вэй Усянь смотрел на Не Хуайсана и думал: иногда человек «ничего не знает» так убедительно, что это уже становится способом знать слишком многое. --- Цзинь Цзысюань Янли увидела издалека. Не столкнулась. Не оказалась внезапно перед ним, не стала частью сцены, где все вокруг ждут, кто первым скажет больное слово. Просто увидела. Он стоял среди Ланьлин Цзинь — в красном и золоте, красивый, прямой, гордый, слишком собранный для человека, который ещё недавно был связан с ней помолвкой, а теперь был связан неловкостью, слухами и тем, что Вэй Усянь ударил его при всех. Цзинь Цзысюань тоже заметил её. На мгновение его лицо стало странным. Не мягким. Не виноватым. Просто менее уверенным. Янли поклонилась первой — ровно настолько, насколько требовал этикет между ними сейчас. Не ниже. Не быстрее. Не так, будто просила прощения за чужой удар или собственное существование в этой истории. Цзинь Цзысюань ответил поклоном. Слишком формально. Но ответил. Вэй Усянь почувствовал, как тело уже готовится сделать шаг. Сказать что-нибудь. Встать между. Исправить. Испортить. Защитить. Он коснулся списка в рукаве. **Сначала её голос.** Лань Ванцзи не удержал его. Цзян Чэн не схватил за плечо. Вэй Усянь сам остался на месте. Янли не посмотрела на него сразу. Сначала дождалась, пока Цзинь Цзысюань отведёт взгляд и разговоры вокруг снова начнут течь. Потом подошла к братьям. Вэй Усянь тихо спросил: — Шицзе? Она посмотрела на него. Спокойно. Не весело. Не грустно так, чтобы он мог сделать из её грусти оружие. — Я видела его, — сказала она. — Пока этого достаточно. И всё. Вэй Усянь кивнул. Цзян Чэн тоже, хотя выглядел так, будто ему мало. Лань Ванцзи опустил взгляд. Павлин остался вдалеке. Фоном. Не центром. И это, почему-то, оказалось важнее любого удара. --- Вэни стояли чуть дальше. В общем красном их можно было бы принять за часть того же праздника, если бы не знаки, не манера держаться, не то, как пространство вокруг них становилось осторожнее. Красное на них не выглядело охотничьим. Оно просто было дома. Вэй Усянь не хотел смотреть туда слишком долго. И смотрел. Потому что список был в рукаве, потому что они всё это обсуждали, потому что Байфэн пришёл, потому что живых людей нужно было видеть раньше будущих ролей. Сначала он увидел Вэнь Чао. К сожалению. Тот смеялся слишком громко, слишком уверенно, слишком легко занимал место, будто любое пространство автоматически становилось его, если он достаточно широко размахивал рукой. Вэй Усянь почувствовал короткую, грязную вспышку желания: убрать. Просто убрать. И тут же — строку, написанную раньше: **Не убивать «главного виноватого», пока не знаем, кто станет следующим.** Он сжал пальцы. Лань Ванцзи шагнул ближе. Не спросил. Просто стал рядом. Вэй Усянь выдохнул. — Не он, — сказал он тихо. — Не сейчас. — Мм. Цзян Чэн услышал и бросил на него взгляд. Понял достаточно. Но Вэй Усянь уже смотрел дальше. Не на громких. Не на тех, кто стоял впереди. Чуть позади. Там, где люди становились почти фоном. Юноша в красном держал лук слишком осторожно. Плечи были чуть зажаты, взгляд опущен, пальцы на тетиве — правильные, несмотря на всю неловкость остального тела. Кто-то из Вэней сказал ему что-то резкое; юноша отступил на полшага и кивнул так быстро, будто заранее извинялся за то, что занимает место. Вэй Усянь перестал слышать музыку. Не сразу. Просто один звук за другим ушёл под воду. Осталась тетива. Пальцы. Опущенный взгляд. Живые руки. Живые. На одно дыхание красный плащ стал темнее. Кожа — бледнее. Поза — неподвижнее. За спиной Вэй Усяня будто кто-то стоял в темноте, послушный, страшный, мёртвый и всё ещё слишком верный. Потом юноша моргнул. И снова стал просто юношей. Слишком живым. Слишком незащищённым. Слишком настоящим. Вэй Усянь сделал шаг. Один. Лань Ванцзи сразу повернул голову. Цзян Чэн тоже. Вэй Усянь остановился сам. Сам. Так резко, что почти пошатнулся. Лань Ванцзи уже был рядом, но не коснулся. Цзян Чэн сказал тихо: — Не один. Вэй Усянь сглотнул. — Знаю. Имя вышло почти беззвучно: — Вэнь Нин. Лань Ванцзи посмотрел туда. — Вижу. Цзян Чэн тоже посмотрел. Долго. Не с ненавистью. Пока ещё — с осторожностью. С недоверием. С тем тяжёлым знанием, что слово «Вэнь» уже стоит слишком близко к будущему огню, даже если перед ними всего лишь тихий юноша с неправильной осанкой и правильными пальцами на тетиве. — Он живой, — сказал Вэй Усянь. Глупо. Очевидно. Необходимо. Лань Ванцзи ответил: — Сейчас — живой. Не как приговор. Как якорь. Смотри сюда. На сейчас. На живого. Не на роль, которую прошлое время уже пытается наложить сверху. Вэй Усянь кивнул. Дыхание стало чуть ровнее. Не полностью. Но достаточно, чтобы не побежать. --- Они не подошли сразу. Это было, возможно, самое трудное действие за весь день. Не шаг. Не разговор. Не удар. Именно это: **не подойти**. Вэй Усянь стоял у края лагеря Юньмэн, видел Вэнь Нина вдалеке и не двигался. Ладонь под рукавом сжимала список так сильно, что бумага наверняка помялась. Цзян Чэн стоял рядом. Лань Ванцзи — с другой стороны. Смешно. Раньше Вэй Усянь мог бы сказать, что его стерегут как опасное духовное оружие. Теперь он знал: нет. Не оружие. Человек. Человека иногда тоже нужно удержать от того, чтобы он сделал из любви новый нож. — Не сейчас, — сказал Цзян Чэн. Вэй Усянь скривился. — Я знаю. — Слишком много Вэней рядом. — Знаю. — Вэнь Чао тоже близко. — Знаю. — Ты смотришь на него так, будто хочешь… — Цзян Чэн. Цзян Чэн замолчал. Потом всё-таки сказал: — Если хочешь, чтобы его заметили правильно, не смотри на него как на мёртвого друга. Фраза ударила. Сильно. Вэй Усянь повернулся к нему. На лице Цзян Чэна уже было понимание: сказал больно. Но не сожаление. Не совсем. — Я сказал грубо, — добавил он. — Зато понятно. Вэй Усянь долго молчал. Потом кивнул. — Понятно. Лань Ванцзи смотрел на Вэнь Нина. — Пусть его талант станет поводом. Вэй Усянь медленно вдохнул. Да. Не Вэй Усянь подойдёт к будущей ране и осветит её своим страхом. Не вытащит его из толпы руками. Не назовёт своим до того, как Вэнь Нин сможет сам стать видимым. Пусть поводом станет выстрел. Тетива. Попадание. То, что в нём уже есть, а не то, что Вэй Усянь помнит о нём из будущей смерти. — Стрельба, — сказал он. — Когда начнётся отбор или показательные выстрелы. Если он выйдет… — Когда выйдет, — поправил Лань Ванцзи. Вэй Усянь посмотрел на него. — Ты уверен? — Ты сказал: талант. — Мм. Он правда… Голос дрогнул. Вэй Усянь остановился. Не потому что нельзя говорить. Потому что если сейчас начнёт, скажет слишком много. Цзян Чэн кивнул в сторону поля. — Тогда ждём. Если он проявится, ты можешь похвалить выстрел. Не его как тайную цель. Выстрел. — Ты сегодня пугающе разумен. — А ты сегодня пугающе послушен. — Не преувеличивай. Лань Ванцзи сказал: — Хорошо. Вэй Усянь выдохнул. — Не хвалите меня оба. Я могу начать паниковать. Цзян Чэн фыркнул. Но отступил на полшага. Не уходя. Просто давая место. Вэй Усянь снова посмотрел на Вэнь Нина. Красные плащи шевелились на ветру. Музыка у главного помоста продолжала играть торжественно, как будто всё происходящее было красивым началом красивого дня. Где-то за спиной смеялись ученики Цзинь. Где-то Не Хуайсан жаловался кому-то, что красный цвет слишком заметен для человека, который хотел бы пережить охоту незамеченным. Где-то Янли стояла в стороне, уже увидев Цзинь Цзысюаня и не став чужой тенью. Где-то Цзян Чэн держал Юньмэн плечами, ещё не зная, как тяжело однажды будет держать, но уже учась до пепла. Где-то Лань Чжань стоял рядом, потому что сам выбрал это место. И Вэнь Нин был жив. Пока — просто жив. На Байфэн ещё не прозвучала первая настоящая стрела. Но Вэй Усянь уже понял: охота началась раньше, чем кто-либо вышел в лес. Не на зверей. На роли, в которые прошлое время пыталось снова загнать живых людей.