Улыбка наизнанку

Дождь стучал по крышам так, будто хотел вбить весь город в сырую землю. Водосточные трубы захлёбывались, тротуары блестели в свете фонарей, как спина огромного чёрного зверя, выползшего из-под асфальта. В такую погоду нормальные люди сидят по домам и заваривают чай, задёргивают шторы. Делают вид, что мира за окном не существует. Эдгар нормальным человеком больше не был. Он в последний раз видел Фэнга у подъезда его же дома три дня назад. Тот махнул рукой с той своей лёгкой, чуть кривой улыбкой. Вечная малиновая кепка без верха сидела чуть набекрень, перчатки торчали из кармана куртки. Обычный вечер. «Завтра разберёмся», — сказал Фэнг, и в его голосе звучала та беззаботная уверенность, которая всегда действовала на Эдгара как якорь. Убеждала, что всё будет хорошо. Завтра не наступило. Для Фэнга — никогда. Во всяком случае, так говорили полицейские, когда через сутки после исчезновения нашли в дренажном канале за городом обгоревший остов машины. Номера совпали. В салоне обнаружили фрагменты одежды — клочок малиновой ткани, оплавленную застёжку от кроссовки. Тело списали как «не подлежащее опознанию». Для Эдгара завтра наступило слишком скоро — в четыре утра, когда ему позвонила Колетт и срывающимся шёпотом сказала: «Включи новости». Он не спал трое суток. Квартира превратилась в штаб: на стенах висели распечатки, карта города с красными булавками, списки пропавших, временные линии. Колетт сначала помогала. Приносила кофе, молча сидела рядом, поправляла булавки на карте. Потом стала задерживаться на работе. Потом перестала заходить в его комнату вообще. Эдгар её не винил. Он сам чувствовал, как между ними выросла стена. Расследование было сплошной паутиной из намёков, которые обрывались в никуда. Каждый след вёл к пустоте. Каждый свидетель внезапно терял память или желание говорить. Город зажимал информацию в зубах и не отдавал. Пропавшие люди поначалу казались случайным набором — продавщица, водитель, студент, пенсионер, — но Эдгар копал глубже. Он сидел ночами, вглядываясь в фотографии, сличая даты, маршруты, соцсети. И когда закономерность наконец проступила — она ударила его под дых. Все исчезнувшие в последние недели почему-то отдалялись от него. Коллега по работе, с которым они вместе ходили на обед, внезапно перевёлся в другой отдел без объяснения причин. Через два дня не вышел на смену, а ещё через день его лицо появилось в сводке пропавших. Бариста из любимой кофейни на углу — милая девушка, всегда оставлявшая для Эдгара круассан с миндалём, — написала странное сообщение: «Я увольняюсь. Не ищи меня». И исчезла. Соседка из квартиры напротив, с которой они сталкивались на лестничной клетке, съехала посреди ночи. Никто не слышал грузчиков. Никто не видел машины. Круг сужался вокруг Эдгара, как удавка. Кто-то методично вырезал людей из его жизни. Оставлял его в изоляции. Готовил для него пустоту. Он делился догадками только с одним человеком — с Фэнгом. В тот самый вечер, перед исчезновением, они сидели на кухне, и Эдгар, захлёбываясь, рассказывал о своих выводах. О том, что кто-то за ним следит — он чувствовал это затылком, спиной, каждым нервом. Фэнг слушал и кивал. Он всегда так делал. Был идеальным слушателем. Не перебивал. Не обесценивал. Только иногда касался плеча Эдгара и улыбался. Его глаза, тёплые и карие, излучали такую искреннюю заботу, что Эдгар на мгновение замолкал и чувствовал себя глупо. «Паранойя, Эд. Отдохни. Ты себя загоняешь». И Эдгар почти верил. Почти выдыхал. Почти позволял этому голосу убаюкать бдительность. Единственное, чего он не мог понять тогда, и понял слишком поздно, почему за всё время их дружбы Фэнг ни разу не спросил: «А если это случится со мной?». Его это просто не волновало. Правда упала на Эдгара трое суток спустя. Сообщение пришло глубокой ночью. С номера Фэнга. Того самого, который, согласно полицейскому протоколу, сгорел вместе с телом. «Я нашёл кое-что. Приходи. Адрес скину. И, Эд... никому не говори». Он знал, что это ловушка. Каждая клетка его тела знала. Интуиция кричала так громко, что сводило зубы. Но это был шанс. Единственный, призрачный, безумный шанс — что Фэнг жив. Что всё можно исправить. Что кошмар закончится, стоит только протянуть руку. Старый дом на отшибе встретил его тишиной и запахом сырой земли. Дверь подвала была приоткрыта. Изнутри сочился желтоватый свет — слабый, дрожащий, как пламя умирающей свечи. Ступени уходили вниз в темноту, и каждый шаг отдавался в груди глухим колоколом. Воздух густел с каждой ступенью. Пахло землёй. Пахло медью. Подвал оказался больше, чем можно было представить снаружи. Он тянулся далеко вперёд, исчезая в тенях, которые не мог рассеять даже свет одинокой лампочки под потолком. Цементный пол был холодным и влажным. Стены голые, серые, с потёками ржавчины. А на полу, аккуратно разложенные, как экспонаты в музее, лежали вещи. Брелок Эдгара — тот самый, что он потерял месяц назад. Обложка его старой тетради с рисунками, которые он никому не показывал. Черная прядь волос, перевязанная синей ниткой. Целая коллекция. Эдгар стоял, парализованный ужасом узнавания. Каждая вещь была частью его жизни. Каждая вещь была доказательством того, что кто-то наблюдал за ним. Близко. Очень близко и долго. Скрипнула дверь наверху. Он обернулся. В проёме, на фоне бледного света, стояла фигура. Широкие плечи. Знакомый силуэт. Кепка, сидящая чуть набекрень. Фэнг. Живой. Целый. С той же лёгкой, чуть кривой улыбкой, которая всегда казалась Эдгару такой родной. Только теперь в этой улыбке было что-то новое. Что-то, чего он никогда не замечал раньше. Торжество? — Я же говорил, что отдохнуть надо было, Эд, — голос Фэнга звучал ласково, как всегда, но теперь в нём звенел лёгкий, металлический оттенок. — Ты сам выбрал свой путь и пришел ко мне. Теперь ты сможешь отдохнуть. Навсегда. Со мной. Он начал спускаться. Скрип ступеней был похож на щелчки затвора в фотоаппарате, фиксирующем последний кадр свободной жизни Эдгара. Эдгар попытался двинуться, но тело не слушалось. Ноги словно приросли к цементному полу. Или, может быть, это его сознание, наконец, перестало убегать от истины, которая была очевидна с самого начала. Фэнг приблизился вплотную. От него пахло дождём и чем-то знакомым — одеколоном, который Эдгар подарил ему на день рождения. Он был реален. Настоящий. Тёплый. И от этого — в тысячу раз страшнее любого монстра. Холодное железо наручников болезненно сомкнулось вокруг запястья Эдгара. — Знаешь, Эд... — Фэнг присел на корточки перед ним. Его лицо было совсем близко — можно было разглядеть каждую ресницу, каждую пору на коже. — Ты так ярко горел для других. Все эти люди, которым ты улыбался. Которым ты помогал. Которые думали, что имеют на тебя право. Меня тошнило от них. Я хотел, чтобы твой свет принадлежал только мне. Его пальцы, нежные и ужасающе сильные, вплелись в волосы Эдгара, притягивая его ближе. — Я очистил для нас место, — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло ухо Эдгара. — Никого не осталось. Только мы. Как и должно было быть.