Улыбка наизнанку

20.03.20** Город утонул в безмолвии ночи, окутанный сумрачным покрывалом, тяжёлым, влажным, благоухающим мокрым асфальтом и стынущим бетоном. Дождь не лил, он висел в воздухе мельчайшей взвесью, превращая огни уличных фонарей в размытые, трепещущие оранжевые кляксы. В такие ночи даже звуки притуплялись, словно сам город, затаив дыхание, ожидал чего-то зловещего. На кухне квартиры Эдгара и Колетт царила особенная, полуночная тишина, та, что звенит лишь между третьим и четвертым часами утра. Холодильник мерно гудел, отсчитывая беззвучные секунды. Из крана, время от времени, срывалась одинокая капля – звонкая, как удар миниатюрного молоточка по тонкой жести. Колетт сидела, поджав ноги, у кухонного стола. Свет, льющийся из ноутбука, выбеливал её лицо, раздувая зрачки до кукольной величины. Она напоминала человека, хранящего тайну, которую боится раскрыть. Её пальцы, словно испуганные птицы, нервно скользили по тачпаду, прокручивая бесконечную ленту новостей. Заголовки, кричащие и липкие, мелькали один за другим, будто выкованные по одному лекалу: «Пропавший без вести», «Полиция разводит руками», «Очередное исчезновение в спальном районе». Эдгар, возникший из полумрака у кухонной стойки, деловито хлопотал у кофеварки. Агрегат заворчал и выплюнул порцию чёрной, как смола, жидкости в единственную кружку. Он не приготовил вторую. Колетт никогда не пила кофе по ночам – говорила, что потом её преследуют кошмары. — Снова кто-то пропал, — произнесла она тихо, почти шёпотом, словно боясь, что её услышат сквозь плотные стены. Эдгар обернулся, вытирая руки полотенцем. — И кто же на этот раз? — Мужчина. Лет сорока с небольшим. Ушёл со смены, сел в машину и… испарился. Ни следа. Машину нашли пустующей на парковке у супермаркета. Двигатель ещё теплый был. Она умолкла, погрузившись в экран. Эдгар подошёл ближе, заглянул ей через плечо. Пиксельное лицо на фотографии. Обычный человек. Лёгкая щетина, усталый взгляд, рабочая куртка. Ничего приметного. В мире миллионы таких лиц. — Третий за две недели, — добавила Колетт. В её голосе зазвенела неприкрытая тревога. — Сначала продавщица из круглосуточного, потом студент, теперь этот. И это только те, о ком успели написать. А сколько ещё тех, чьи истории остались за гранью новостей? Эдгар молчал, грея ладонь кружкой с кофе. Сделал глоток – обжигающий, но он почти его не почувствовал. Внутри нарастало смутное, необъяснимое предчувствие беды, похожее на то, как закладывает уши перед грозой. Что-то надвигалось. Что-то, чему он пока не мог дать названия. — Ты так нервничаешь, будто это тебя завтра коснётся, — сказал он, пытаясь придать голосу лёгкости, которой не чувствовал сам. — А вдруг? — Не накручивай себя. Но сам он ни капли не верил своим словам. 21.03.20** Утро, наступившее после бессонной ночи, было безрадостно серым, свинцовым. Небо, низко припавшее к земле, затянулось плотной, непроглядной пеленой облаков. Около десяти Эдгар, накинув ставшую привычной ветровку с глубоким капюшоном и сунув руки в карманы, вышел из дома. Ему отчаянно нужно было проветрить голову. Город, знакомый ему с самого детства, в эти последние дни казался чужим, потусторонним. Улицы, обычно бурлящие от суетливого потока прохожих, теперь выглядели настораживающе тихими. Людей встречалось куда меньше обычного. Те немногие, что попадались, двигались быстро, избегая взглядов, словно прячась от мира в глухих воротниках и надвинутых на глаза капюшонах. Эдгар брёл, не выбирая пути. Ноги сами несли его по давно знакомым местам — через запутанные дворы, мимо облупившейся, словно кожа старого зверя, детской площадки, к маленькой кофейне на углу Пятой и Центральной. Это место было его нерушимым утренним ритуалом: каждое утро, перед работой или просто так, он неизменно заходил сюда за миндальным круассаном и стаканчиком латте. Бариста, девушка по имени Пайпер, всегда встречала его тёплой улыбкой и, даже выискивая среди первых покупателей, непременно находила самый свежий круассан, заботливо припрятанный для него. Сегодня кофейня была закрыта. Эта неожиданная пустота ударила с силой, сотрясшей до глубины души. Это было не просто удивление — это была тревога, ледяным пальцем сжавшая сердце. Вывеска «24 часа» тускло мерцала над входом, но стеклянная дверь, словно заговорённая, не поддалась, когда Эдгар надавил на ручку. На внутренней стороне двери белел смятый лист бумаги — торопливая, небрежная надпись шариковой ручкой: «Закрыто по техническим причинам. Приносим извинения». Эдгар прижался лицом к холодному стеклу, сложив ладони ковшиком по бокам, чтобы хоть что-то разглядеть в сумрачном, незнакомом интерьере. Внутри царил хаос, как после стихийного бедствия. Стул, опрокинутый в спешке, валялся на боку, словно кто-то резко встал и, не глядя, отшвырнул его за собой. На стойке, рядом с нетронутым кассовым аппаратом, стоял недопитый стакан с кофе, а сливки, уже свернувшись, образовали на поверхности серую, отталкивающую плёнку. За прилавком кто-то забыл телефон — он лежал экраном вверх, безжизненный, разряженный. Как его можно забыть? Чья-то куртка небрежно свисала с вешалки в углу, как брошенное тело. Пайпер никогда бы не оставила всё в таком виде. Даже в самой критической ситуации она бы сначала закрыла кассу, потом убрала бы стакан, погасила свет. Она была скрупулёзна до мелочей, до одержимости. Эдгар знал это наверняка – он когда-то сам здесь работал, ещё в студенческие годы, и Пайпер уже тогда была администратором, педантично следящим за порядком. Он постучал в стекло — глухо, безнадёжно. Никто не отозвался. Прохожий, оказавшийся поблизости, бросил на него косой, подозрительный взгляд и ускорил шаг, явно не желая ввязываться в эту странную сцену. Эдгар отступил от двери и огляделся. Утренняя улица, ещё недавно наполненная гулом, теперь казалась мёртвой декорацией к фильму: мокрый асфальт отражал тусклый свет, пустые скамейки застыли как призраки, где-то вдалеке лениво мигала сине-красным маячком припаркованная патрульная машина. Внезапно он поймал себя на мысли, что совсем не помнит, когда в последний раз видел Пайпер. Неделю назад? Две? Дни, казалось, смазались, превратившись в один бесконечный серый мазок на полотне жизни. Телефон завибрировал в кармане, вырвав его из тягостных раздумий. Сообщение от Фэнга: «Ты где? Заходи вечером, посидим у меня. У меня новая игра на плойку». Эдгар быстро набрал ответ: «Оке. Буду в 7». Он убрал телефон и ещё раз, с некой тревогой, посмотрел на кофейню. В этот момент ветер качнул вывеску, и та жалобно, протяжно скрипнула, словно предупреждая. Предчувствие, холодное и неумолимое, никуда не ушло. Вечером Эдгар с Фэнгом коротали время в его холостяцкой обители — на протертом диване, затерянном в скупении квадратных метров стандартной однушки на третьем этаже безликой панельки. Пространство его жилища словно впитало спартанский аскетизм: ни единой излишней детали, ни намека на душевное тепло. Стерильность, граничащая с пугающей безличностью временного пристанища, царила повсюду. Лишь игровой автомат под потухшим экраном телевизора да безупречно ровная пирамида дисков робко свидетельствовали о чьем-то еще, пусть и призрачном, существовании за этими стенами. Фэнг, как всегда, излучал некое почти неземное спокойствие. Он восседал, подобно буддийскому монаху, скрестив ноги по-турецки, и сосредоточенно, словно хирург, орудовал кнопками геймпада. Его длинные пальцы скользили с механической точностью, ни малейшим движением не выходя за пределы необходимого, — каждое усилие было выверено с доведенной до гениальности экономией. Казалось, сам воздух вокруг него разрежен и неподвижен, словно остановившееся время. Эдгар же, напротив, пытался влиться в стремительный ритм битвы, но мысли разлетались в разные стороны, не давая обрести над собой контроль. Концентрация таяла, предательская и неумолимая. На экране его аватар в очередной раз не справился с молниеносной серией атак и безвольно, словно тряпичная кукла, распластался на виртуальной земле. — Ты сегодня совсем не в игре, — сухо констатировал Фэнг, не отрывая цепкого взгляда от пульсирующих пикселей. — Есть такое. — Колетт своими новостями достала? Эдгар помедлил с ответом. Странно — он совершенно не помнил, чтобы делился с другом подробностями их вчерашнего вечера. В памяти зиял провал, словно вырезанный кусок. Впрочем, должно быть, рассказывал. Они же друзья. Лучшие друзья. Наверняка эта тема всплыла в каком-то из недавних телефонных разговоров, а после просто выветрилась из головы. — Там кофейня на углу закрылась, — произнес Эдгар, вместо прямого ответа выставляя перед собой новую, нейтральную информацию. — Ну, та, где Пайпер работает. Внутри настоящий погром. Будто люди не ушли, а бежали, бросив все. — Может, ограбление? — голос Фэнга прозвучал ровно, без тени волнения; он даже не моргнул. — Да нет. Дверь цела, без единой царапины. И телефон её лежит на стойке. Сам посуди, какой грабитель в здравом уме бросит добычу? Повисла вязкая, тягучая пауза. Вдруг Фэнг поставил игру на паузу, и наступившая тишина обрушилась на уши с силой оглушительного взрыва. Он медленно, почти ритуально, повернулся к Эдгару. В тусклом, болезненном свете монитора его карие глаза утратили прежнюю теплоту, обратившись в почти черные провалы на неподвижном, маскообразном лице. — Слушай, Эд, — голос зазвучал мягко, обволакивая, как гипнотическое журчание ручья. — Я тебя понимаю. В городе творится какая-то дрянная история, народ нервничает. Но тебе-то с этого что? Это не твоя беда. Забей. — А если это всё звенья одной цепи? — Эдгар резко подался вперед, и старые пружины дивана жалобно взвизгнули под ним, словно животное, застигнутое врасплох. — Третий пропавший, внезапно закрытая кофейня, эти странные взгляды на улице. Они повсюду. — Эд, ты сейчас серьёзно или подыгрываешь моим играм? — Фэнг чуть наклонил голову набок, имитируя дотошное, вежливое любопытство. — Я не знаю, — Эдгар растерянно потер затылок, ощущая, как в висках зарождается тупая, пульсирующая боль. — Просто чувство такое… Мерзкое. Будто что-то неумолимо, неотвратимо подбирается. Лицо Фэнга вдруг расцвело улыбкой — широкой, открытой, почти до неузнаваемости знакомой. Точь-в-точь как тогда, в детстве, когда они беззаботно гоняли мяч в пыльном дворе, забыв обо всем. Он по-свойски, по-дружески хлопнул Эдгара по плечу, и этот жест вышел на удивление тяжеловесным, словно не принадлежал ему. — Паранойя. Обыкновенная паранойя. Ты просто перегорел, вымотался. Отдохни, выспись как следует. Завтра мир покажется тебе совершенно иным. А твоя Пайпер наверняка просто свалилась с гриппом и забыла телефон на работе — бывает. Он снял игру с паузы столь же буднично, как захлопывают крышку гроба. Его персонаж на экране добил противника с холодной, отточенной методичностью хирурга. Эдгар завороженно смотрел на затылок Фэнга, на то, как безучастно двигаются его плечи, на блики виртуальной крови, зловеще отражающиеся в глубине расширенных зрачков. В этом зрелище мерещилось нечто глубоко неправильное, тревожащее до тошноты, но облечь смутную догадку в слова решительно не получалось. — Ладно, хватит, — Эдгар бросил геймпад на диван, заставив пружины жалобно скрипнуть, и потянулся, хрустнув суставами. — Ты меня сегодня размазал. Три ноль. Позор. — Четыре ноль, вообще-то, — Фэнг отложил свой геймпад и развернулся к нему всем корпусом. Его глаза блестели в полутьме — весело, почти по-детски. — Четыре? Я насчитал три. — Прости, но нет, первая игра тоже была моя. Ты просто забыл, потому что слишком сильно проигрывал. — Ах ты… Эдгар не успел закончить. Фэнг вдруг резко подался вперёд, перехватил его за плечи и одним ловким движением опрокинул на спину — прямо на продавленный диван, так что пружины жалобно взвыли. Эдгар охнул от неожиданности, попытался сбросить друга с себя, но Фэнг уже навис над ним, прижимая коленями к дивану, а его широкая улыбка сияла где-то прямо над лицом. — Четыре ноль, — повторил он с расстановкой. — Признай своё поражение. — И не подумаю! — Тогда пеняй на себя. Пальцы Фэнга впились Эдгару в бока — туда, где рёбра были особенно чувствительны. Эдгар взвился, захлебнувшись воздухом, и расхохотался — громко, заливисто, почти до слёз. — Фэнг! Хватит! Прекрати! — Признаешь счёт? — Нет! Фэнг усилил натиск. Его пальцы, быстрые и безжалостные, прошлись по животу, взлетели к подмышкам, вернулись обратно. Эдгар извивался под ним, подавясь смехом, пытаясь то ли сбросить парня ногами, то ли отползти в сторону, но Фэнг держал крепко — его тело было тяжёлым, словно скала. По массе он намного больше Эдгара. — Четыре ноль. Признай это, и я остановлюсь. — Хорошо! Четыре ноль! Твоя взяла! Сдаюсь! Фэнг замер. Его пальцы всё ещё лежали на боках Эдгара — уже не щекоча, просто касаясь. Он смотрел сверху вниз, тяжело дыша после короткой борьбы, и его улыбка медленно менялась. Из широкой, мальчишеской — в какую-то другую. Более мягкую. Более… пристальную. Эдгар всё ещё посмеивался, пытаясь отдышаться. Его грудь ходила ходуном, черные волосы растрепались по лбу, на щеках выступил румянец. Он лежал, распластанный на диване, и не мог пошевелиться — не потому, что Фэнг держал его весом, а потому, что смех вытянул из него все силы. — Вот так бы сразу, — произнёс Фэнг. Его голос был тихим, почти интимным. Эдгар перехватил его взгляд и на секунду замер. В полумраке комнаты, освещённой лишь мигающим экраном телевизора, глаза Фэнга казались двумя тёмными колодцами — глубокими, непроглядными. — Слезь с меня, — сказал Эдгар. Получилось не так твёрдо, как он хотел. — А если не слезу? — Тогда я начну второй раунд. И на этот раз без пощады. Фэнг усмехнулся. Он задержался ещё на мгновение — ровно на секунду дольше, чем следовало, — а потом перекатился в сторону и сел рядом, свесив ноги с дивана. Эдгар выдохнул и тоже сел, поправляя одежду. — Ты вообще нормальный? — спросил он, всё ещё улыбаясь уголком губ. — Чуть рёбра мне не сломал. — Не преувеличивай. Я был очень нежен. Эдгар фыркнул и потянулся за геймпадом. — Ладно. Реванш. — Давай, — Фэнг взял свой контроллер. — Но учти: счёт уже четыре один в мою пользу. — Это мы ещё посмотрим. Домой Эдгар вернулся в чернильной глубине полуночи, когда подъезд утонул в густой, почти осязаемой тишине. Колетт уже спала — ни единая искра света не пробивалась из-под ее двери, лишь глухая, беспробудная чернота. Он автоматически снял отсыревшую куртку и бросил её на стул в прихожей. Пройдя мимо тёмного коридора, он направился в свою комнату, ведомый скорее мышечной памятью, чем зрением. Сон ускользал. Мысли, словно заевшая пластинка, вращались по одной и той же навязчивой орбите: закрытая кофейня, без вести пропавшие люди, странное, почти механическое движение прохожих на улицах. Это давно переросло в праздное любопытство — где-то под ребрами, там, где бьется сердце, зрела уверенность, что происходит нечто неладное. Хуже того: это «нечто» касалось его лично, упиралось бы в грудь невидимым, леденящим пальцем. Вот только как именно? Он включил ноутбук, и экран обдал лицо мертвенной синевой. Создал новый документ. Назвал его сухо, почти бюрократично: «Исчезновения. Хронология» — словно дистанция в тоне могла укротить поднимающуюся изнутри волну липкого, холодного страха. Первой в списке значилась продавщица из круглосуточного магазина. Пропала неделю назад. Последний раз её, живую и невредимую, запечатлела камера наблюдения на автобусной остановке: вот она садится в незнакомый маршрут, явно чуждый её привычному расписанию, — и запись обрывается, оставляя после себя лишь белое пятно неизвестности. Вторым был студент. Исчез три дня назад. Ушел с дневных лекций в никуда, не добрался до общежития. Его телефон в последний раз подал робкий цифровой сигнал из промзоны — места, где студенту решительно нечего было делать, где не было ни древних фолиантов, ни дешевых закусочных. Третий — мужчина средних лет, вчерашняя загадка. Ушел с работы в привычное время, но до дома не доехал. Машину нашли припаркованной у обочины, пустой, с ключом, сиротливо торчащим в сердцевине замка зажигания. Эдгар лихорадочно чертил линии, соединял даты, перекрещивал локации. Карта на стене стремительно покрывалась красными булавками, точно воспаленная сыпь. География выглядела хаотичной донельзя: южный микрорайон, северная окраина, центр, промзона — никакого порядка. Жертвы не были связаны друг с другом, не пересекались ни в профессиях, ни в возрасте, ни в будничных привычках. Ни одной явной нити, за которую можно было бы ухватиться. Кроме одной. Все они, все до единого, так или иначе соприкасались с ним в последние тревожные недели. Продавщица — её крохотный павильон ютился прямо под окнами его дома, он покупал там хлеб по вечерам, обмениваясь ничего не значащими фразами. Студент — дважды мелькал в дверях кофейни, где работала Пайпер, и однажды попросил зарядку для телефона, одарив благодарной улыбкой. Мужчина — его лицо всё ещё ускользало от внутреннего взора, но интуиция, редко его подводившая, шептала о мимолетной встрече. Быть может, в переполненном транспорте, в очереди или просто на безликой улице — там, где лица сливаются в толпу, но подсознание ведет свой тайный, невидимый учет. Совпадение? Разум услужливо подсовывал это спасительное слово. Но внутренний голос, тот самый, что никогда не кричит, а только веско роняет истину в пустоту, твердил обратное. Он откинулся на спинку стула и до красноты растер веки. За окном монотонно шумел дождь. Капли ритмично, почти гипнотически барабанили по жестяному подоконнику, отсчитывая секунды, как вода в капельнице. Город спал, но его сон казался Эдгару неестественным — слишком глубоким, слишком беспробудным. Внезапный звук заставил его сердце оборваться и замереть. Шаги на лестничной клетке. Тяжелые, неторопливые, чужие. Они мерно поднимались по ступеням — всё выше, выше, пока не достигли его этажа. А затем остановились. Прямо у двери. Эдгар обратился в слух, боясь даже вдохнуть. Секунда растянулась в вечность. Другая. Третья. Никто не звонил, не скребся, не стучал. Только оглушительная тишина вперемешку с чьим-то давящим, почти физически ощутимым присутствием по ту сторону хлипкой преграды из дерева и металла. Старушкам, живущим по соседству, совершенно не нужна его квартира, особенно в такое время. Затем шаги возобновились и стали удаляться — вниз по пролету. Медленно, почти лениво, с ритмом человека, который никуда не спешит. Словно тот, кто стоял за дверью, уже получил то, за чем приходил. Словно ему достаточно было просто побыть рядом. Эдгар судорожно выдохнул. Поднялся на ватных ногах, подошел к входной двери и провернул тяжелый замок. Раз. Второй. Зачем-то потрогал цепочку — холодную, надежную. А на следующее утро, выходя из квартиры, он наткнулся на нечто, отчего затылок сдавило ледяным обручем. На пыльном коврике у порога лежала старая, выцветшая тетрадь — его собственная школьная тетрадь по русскому языку, которую он не держал в руках лет десять, если не больше. Кто-то вырвал из неё почти все страницы, оставив лишь одну-единственную, первую. На пожелтевшей бумаге его собственным детским, еще не устоявшимся почерком было выведено: «Мой лучший друг». Сердце рухнуло куда-то в район желудка. Эдгар резко обернулся, взглядом ударив в дверь Колетт — за ней таилась всё та же ватная тишина. Потом метнулся к окнам подъезда — пусто, лишь серое, бездушное небо да мокрые, плачущие ветки тополей. Кто-то был здесь ночью. Кто-то знал о нём больше, чем следовало бы самому близкому человеку. И этот кто-то не просто наблюдал — он играл, разбрасывая жуткие подсказки, как хлебные крошки, ведущие в самую темную, непроглядную чащу. Секунды растворились в неподвижности, когда Эдгар прижал тетрадь к груди, словно боясь, что мельчайшее неосторожное движение обратит её в прах. Бумага источала запах вековой пыли и чего-то ещё — неуловимо сладковатого, неуместного. Аромат этот напоминал старинную одежду из бабушкиного сундука или вещи, что долгие годы томились в сыром подвале. Подвал. Одно лишь слово заставило пальцы похолодеть, будто скованные льдом. Он заставил себя вдохнуть. Медленный, размеренный вдох на четыре счёта, как учила Колетт, когда его брала нервная дрожь. Вдох. Задержка. Выдох. Мысли, словно испуганные воробьи, метались в его голове, но он силой воли заставил их построиться в стройный ряд. Факт первый: тетрадь извлечена из места, куда он сам не заглядывал годами. Где же она хранилась? У родителей? В гараже? Он не мог вспомнить. Но кто-то знал. Факт второй: сообщение вырвано из общего контекста, но оставлено намеренно. «Мой лучший друг». Предупреждение? Факт третий: тот, кто оставил эту тетрадь, был здесь ночью. Стоял у его двери. Дышал совсем рядом, в нескольких сантиметрах от замочной скважины. Возможно, он заглядывал в неё с той стороны, пока Эдгар спал. По телу Эдгара пробежал озноб. Он сунул тетрадь во внутренний карман куртки, захлопнул дверь и стремительно понёсся вниз по лестнице. На улице его встретил привычный серый свет — мутный, безжизненный, пробивающийся сквозь плотную пелену облаков. Город жил своей обычной жизнью: шуршали шины по мокрому асфальту, где-то вдалеке лаяла собака, на автобусной остановке толпились люди с зонтами. Обычное утро. Только теперь Эдгар чувствовал себя мишенью в тире. Кожей он ощущал чужое внимание — невидимое, но плотное, словно вода, в которой тяжело двигаться. Первым делом он набрал номер Колетт. Трубку сняли после третьего гудка — в голосе слышалась сонливость и лёгкая хрипотца. — Эдгар? Ты чего так рано? — Ты ночью ничего не слышала? Пауза. Он услышал, как она уселась в постели. — Нет. А что? Что-то случилось? Эдгар хотел рассказать обо всём, о тетради. Слова уже были готовы сорваться с языка, оформленные, выстроенные. Но что-то остановило его. Внутренний голос, сработавший на долю секунды раньше, чем осознание. «Никому не говори». Эта мысль возникла из ниоткуда и ударила под дых. Он понял: если втянуть в это Колетт, она станет следующей. Не сразу. Не сейчас. Но однажды она просто не вернётся домой, как те, другие. И её лицо появится в очередной криминальной хронике, а он будет сидеть на кухне, осознавая, что убил её своим признанием. — Нет, — соврал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто показалось. Какие-то шаги слышал. — Ты меня пугаешь, — в её голосе прорезалась тревога. — Может, тебе правда к врачу? Выгорание, бессонница… Это серьёзно, Эдгар. — Всё в порядке. Извини, что разбудил. Увидимся вечером. Он сбросил звонок раньше, чем она успела возразить. Остаток дня Эдгар провёл в странном полузабытьи — механически выполнял рутинные дела, отвечал на рабочие письма, даже сходил в магазин за хлебом. Но всё это время его мозг работал на пределе, перебирая варианты, ища хоть малейшую зацепку. Кто мог знать про тетрадь? Вернее, кто знал его настолько хорошо? Ответ был очевиден, но Эдгар гнал его прочь. Фэнг — его лучший друг. Они выросли вместе. Фэнг помнил его детский почерк. Фэнг знал, где лежат старые вещи — он помогал перевозить коробки, когда Эдгар съезжал от родителей в эту квартиру. Фэнг имел ключи от его дома. Фэнг. Фэнг. Фэнг. Нет. Невозможно. Это просто абсурд. Он сам себя накручивал. Фэнг — единственный, кто остался рядом. Он не исчез, не уехал, не отстранился. Если начать его подозревать, то тогда вообще никому нельзя верить. Это путь к безумию. К вечеру Эдгар почти убедил себя, что всё это — просто нелепое совпадение. Возможно, тетрадь выпала из коробки, когда он искал что-то в кладовке. Или он сам оставил её на коврике и забыл об этом. Или же это действительно были галлюцинации, вызванные недосыпанием. Он сидел на кухне, крутил в руках телефон и ждал Колетт. Она не пришла. Сначала он просто поглядывал на часы. Потом начал нервно набирать её номер. Гудки. Автоответчик. Ещё раз. То же самое. Ещё. В десять вечера он позвонил ей на работу. Администратор сказала, что Колетт ушла в пять, как обычно. Сказала, что у неё сегодня были планы — встретиться с каким-то старым знакомым, который внезапно объявился. — С каким знакомым? — голос Эдгара сел до шёпота. — Не представился. Высокий такой, в кепке. Очень вежливый. Трубка выпала из его пальцев и глухо стукнулась о линолеум. Эдгар схватил куртку и выбежал в ночь. Дорога до дома Фэнга, обычно занимавшая пятнадцать минут неспешным шагом, пронеслась для Эдгара в семь. Сердце колотилось в груди, готовое вырваться наружу, словно загнанная птица. Он вылетел из-за угла, задыхаясь, предвкушая худшее: запертую дверь, зловещую тишину, пустоту там, где должна была быть Колетт. Паника рисовала в воображении картины одну мрачнее другой, и он, смирившись, приготовился к удару. Фэнг не мог. Нет, не мог. Это немыслимо, ошибка, нелепое недоразумение — и вот сейчас он добежит, всё разрешится, Колетт будет дома, а собственная паранойя вызовет лишь горькую усмешку. Но реальность оказалась до смешного прозаичной. У соседнего подъезда, купаясь в теплом янтарном свете уличного фонаря, стояли двое. Они оживлённо беседовали, их плечи почти соприкасались. Колетт в неизменной голубой рубашке с длинным рукавом, поверх которой кокетливо поблёскивал алый жилет, звонко рассмеялась, запрокинув голову. На её волосах, белых, как первый снег, красовался чёрный ободок с крошечной золотой шестерёнкой — той самой заколкой, которую Эдгар подарил ей на прошлый день рождения. Шестерёнка, казалось, подмигивала ему в свете фонаря, словно старый, понимающий сообщник. Рядом, прислонившись плечом к стене, стоял Фэнг. Его фиолетовые волосы, непривычно длинные, собранные в низкий хвост, перекинутый через плечо, влажно блестели после недавнего дождя. На голове, как всегда, покоилась малиновая кепка без верха, козырёк чуть сдвинут набок. Чёрная ветровка «Adidas» с высоким горлом и знаменитыми белыми полосками на рукавах, небрежно перекинутая через плечо спортивная сумка — весь его вид говорил о расслабленности, довольстве и полном отсутствии спешки. Казалось, он только что вернулся с пробежки или из спортзала. Они обернулись одновременно, их взгляды встретились с Эдгаром. Первым был Фэнг, секундой позже — Колетт. И оба… рассмеялись. — Эд? — Колетт прикрыла рот ладошкой, но смех всё равно вырвался наружу, звонкий и искренний. — Ты чего такой взъерошенный? На тебе лица нет! Эдгар стоял, тяжело дыша, чувствуя, как краска стыда заливает щёки. Он, должно быть, выглядел полным идиотом: куртка распахнута, волосы дыбом, глаза дикие. Пробежал полгорода, чтобы спасти подругу от воображаемого маньяка, а она тут стоит и хохочет над ним вместе с тем самым «маньяком». — Я… — он попытался отдышаться, уперев ладони в колени. — Ты не отвечала на звонки. Мне сказали, ты ушла с каким-то… — С каким-то? — Фэнг картинно приподнял бровь, переглянувшись с Колетт. — Это я — «какой-то»? Ну, знаешь… Он театрально прижал руку к груди, изображая смертельную обиду. Колетт снова прыснула. — Я телефон в сумку бросила и не слышала, — пояснила она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — А Фэнг просто встретил меня после работы. Мы решили прогуляться до магазина, заодно поболтать. Ты же сам говорил, что занят сегодня вечером. Эдгар медленно выпрямился. Дыхание всё ещё сбивалось, но сердце, наконец, начало возвращаться к нормальному ритму. Он чувствовал себя надутым воздушным шариком, из которого разом выпустили весь воздух. — Прости, — выдавил он. – Я просто… перенервничал. — Да уж вижу, — Фэнг оттолкнулся от стены и подошёл ближе. Его свободная рука легла Эдгару на плечо. – Ты когда в последний раз нормально спал? Выглядишь так, будто за тобой маньяк гонялся. Он произнёс это с лёгкой, дружеской улыбкой. Но Эдгар, словно случайно поймав его взгляд, на мгновение увидел что-то в глубине этих карих глаз. Что-то, ускользающее, не вяжущееся с шутливым тоном. Лёгкая тень удовольствия — мимолётная, почти неуловимая. Она исчезла раньше, чем он успел её осознать. — Идём домой, — Колетт взяла его под руку. — Я заварю тебе чай. Хочешь? Она мягко потянула его к подъезду, и Эдгар, не сопротивляясь, подчинился. Уже у самой двери он обернулся. Фэнг всё ещё стоял под фонарём, поправляя ремень спортивной сумки. Он поднял руку в прощальном жесте — небрежно, легко, два пальца у виска. — Завтра увидимся, Эд. Береги себя. Дверь с глухим хлопком закрылась. Эдгар поднимался по лестнице вслед за Колетт, и внутри него росло глухое, иррациональное беспокойство. Он только что убедился, что его лучший друг и его соседка живы, здоровы и даже не думали пропадать. Всё было хорошо. Всё было в порядке. Тогда почему, чёрт возьми, он не мог отделаться от мысли, что только что видел, как волк болтает с овцой, а овца и не подозревает, что стоит на краю бойни?