Улыбка наизнанку

Звук проникает в сознание быстрее света. С одной стороны, слышится низкий, мерцающий и завораживающий звук. Сначала он воспринимается как часть затянувшегося и бессмысленного сна, в котором Эдгар пребывает уже довольно долго. Однако этот звук не исчезает; напротив, он становится все более отчетливым и настойчивым. В конечном счете, полусонный мозг, затерянный в темноте, начинает различать звучание. Музыка. Она звучит не из наушников и не из колонок телефона — звук исходит из старого кассетного плеера, который стоит на перевернутой коробке у дальней стены. Тот самый плеер. Его плеер, мать твою! Исчезнувший еще в школьные годы! Потертый корпус, царапина на крышке и полустертая наклейка с логотипом группы, которую он обожал. Фэнг бережно хранил его все это время среди брелоков, тетрадей и прядей волос. Теперь этот плеер возвышается на коробке, как алтарь, и из его маленьких динамиков, искаженных временем и покрытых пылью, льется пульсирующий, низкий ритм. «Tonight... you gotta look in my eyes...» Голос певца, глубокий и вкрадчивый, с лёгкой электронной хрипотцой, заполняет весь подвал. Он проникает в каждую трещину в бетоне, в каждую пору, в сам воздух, который и без того кажется спёртым и тяжёлым. «You got it... You drive me out of my mind...» Басовая линия — мерная и неумолимая — задает ритм, под который не танцуют. Синтезаторные волны накладываются одна на другую, как слои холодного воздуха в этом проклятом подвале, как волны тошноты, которые подступают к горлу при каждом пробуждении. Пленка шипит. Этот старый механический звук — шорох и потрескивание — проникает сквозь музыку. Плеер пережил десятилетие забвения, прежде чем оказался здесь. Он звучит как голос из другой жизни: той, где были пыльные дороги, яркое солнце над полем и смех, звучащий на продавленном диване. Из той, где Фэнг еще не стал тем, кем он является сейчас. «Drive, driven... Gave, given...» «It's dangerous to stay... and I say...» Эдгар открывает глаза. В глаза ударил яркий жёлтый свет, и он зажмурился, стараясь выдержать вспышку боли. Веки словно налились свинцом, и он с трудом приоткрыл их. Голова по-прежнему казалась чужой и тяжёлой, словно в тумане. Он провёл языком по пересохшим губам, ощутив металлический привкус. Это была засохшая кровь из треснувшей губы, которая лопнула от удара битой. Он попытался шевельнуться, но тело отозвалось резкой болью. Не острой, как в первые дни, а уже привычной, почти как родной. Ноги не слушались: они лежали на старом одеяле, замотанные в бинты и самодельные шины из обрезков фанеры — два неподвижных, чуждых предмета, прикрепленных к его телу. Колени распухли так, что кожа натянулась до глянцевого блеска. Синяки растеклись в желто-зеленые разводы по голеням, бедрам и щиколоткам. При малейшем движении внутри что-то хрустело и смещалось — кости срастались, но неправильно. Запястья по-прежнему стянуты теми же наручниками. Кожа под ними содрана до живого мяса и покрыта бурой коркой. Цепь уходит вверх, к трубе, прикрученной хомутом. Фэнг до сих пор не убрал эти проклятые наручники, от которых страдает не меньше остальных проблем. «You drive me crazy... You're lazy... Calling my name...» Эдгар медленно повернул голову. Это движение далось с трудом: шея затекла, а мышцы одеревенели, но он заставил себя. Фэнг сидел на полу у стены, без кепки — кепка аккуратно лежала рядом на коробке, сложенная. Его фиолетовые волосы были распущены и падали на плечи неровными прядями. На нем была черная футболка, которая изящно обтягивала его мускулы. Он смотрел на Эдгара с широкой, но не безумной улыбкой. — Доброе утро, — произнес Фэнг, его голос звучал спокойно, почти сонно. — Я решил, что тебе нужно просыпаться под музыку, — добавил он, указав на плеер. — Ты ведь раньше любил эту песню? Помню, ты всегда гонял её на своём кассетнике. Закрыв глаза, он несколько секунд покачивался в ритме музыки, его губы беззвучно произносили слова: «'Cause you're a diva... I'm a believer...» Фэнг медленно поднялся, босые ноги бесшумно ступали по цементному полу. Присев на корточки рядом с самодельной постелью, он оказался совсем близко. Эдгар уловил запах сигарет в его дыхании. Фэнг протянул руку. Кончики пальцев коснулись щеки Эдгара, именно той, которую он ударил кулаком. Синяк почти сошел, но кожа пожелтела по краям. — Ты так и не назвал мне имена, — произнес Фэнг тихо, почти интимно. — Всех, кто был тебе дорог, кроме Колетт. Кто ещё? Его пальцы нежно касались скулы Эдгара, затем спустились к челюсти и шее. Остановившись на ключице, они слегка надавили на неё — не слишком сильно, но достаточно, чтобы Эдгар почувствовал прикосновение. — Ты ведь расскажешь мне, правда? — прошептал Фэнг. — Просто... мы не можем начать всё сначала, пока между нами остаются тайны. Эдгар не ответил. Он лежал неподвижно, пристально смотря в глаза Фэнга, не отводя взгляда. Его бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами казалось безжизненным, но под этим оцепенением скрывалось что-то, что медленно, но неумолимо начинало кипеть. Фэнг выдержал этот взгляд несколько секунду, затем убрал руку и встал. — Ничего страшного, — сказал он, подходя к плееру. — Не хочешь отвечать сейчас — не стоит. У нас впереди много времени. Он нажал кнопку выключения, и в комнате воцарилась тишина. Фэнг стоял над плеером, опустив голову. Его пальцы всё ещё держались за кнопку, а плечи были напряжены; Эдгар мог заметить это даже со своего места. Фэнг вздохнул и выпрямился. — Ладно, — произнёс он уже более лёгким тоном. — Хватит мрачных разговоров. Ты, наверное, голоден. Я принесу завтрак. Он направился к лестнице, но, уже на первой ступени, обернулся. — Кстати, Эд... я тут подумал. Ты уже достаточно хорошо себя ведёшь. Может быть, пора перейти на следующий уровень? Он расплылся в ехидной ухмылке и покинул подвал, заперев Эдгара на замок. Тишина, воцарившаяся после щелчка замка, была куда более значимой, чем просто отсутствие звуков. Она пришла на смену пульсирующему ритму, вкрадчивому голосу, шипению плёнки — теперь не слышно было ничего. Лишь капли воды, падающие в углу, да биение собственного сердца, которое внезапно учащалось. «Перейти на следующий уровень». Эдгар лежал, не шевелясь, и смотрел в потолок. Лампочка медленно покачивалась, отбрасывая подрагивающие тени, ритмично сверкающие в такт его мыслям. Он снова и снова прокручивал в голове одну и ту же фразу, разбирая её по частям. «Ты уже достаточно хорошо себя ведёшь». Это значило, что его игра имеет успех. Фэнг поверил в его покорность. Все эти дни... или недели? Или даже месяцы? Он потерял счёт. Время в подвале текло иначе. Он лежал на грязном одеяле, позволял себе трогать, молча проглатывал каждое унижение, каждое «хороший мальчик». Каждый кусок еды, который приходилось принимать из рук мучителя. Каждое прикосновение, от которого его внутренности сворачивались в узел. И всё это — не зря. Всё это вело к цели. Фэнг начал расслабляться и верить. Он закрыл глаза и заставил себя дышать ровнее. Паника была непозволительной роскошью, на которую он не имел права. Есть лишь ненависть — единственное чувство, что не позволило ему сойти с ума окончательно. Скрипнула дверь наверху. Эдгар открыл глаза. Шаги. Они звучали быстрее и увереннее, чем обычно. Фэнг спускался по лестнице, и в его движениях ощущалась новая энергия, какая-то приливающаяся волна возбуждения. Он появился в поле зрения всего через несколько секунд. В руках был поднос, на котором лежала тарелка с яичницей, тосты и кружка с кофе. Однако Эдгар не обращал внимания на поднос. Он пристально смотрел на лицо Фэнга. Фэнг улыбался. Эта улыбка больше не походила на ту спокойную и умиротворённую, что была минуту назад. Она стала шире, жаднее. Глаза Фэнга сверкали, а на щеках заметно проступил румянец. — Я вернулся, — сказал он, ставя поднос на пол. Он присел на корточки рядом с кроватью и долго, пристально посмотрел на Эдгара. Его улыбка стала немного менее широкой, но не исчезла совсем. — Ты хорошо выглядишь сегодня, Эд. Он взял с подноса тост и протянул Эдгару. — Ешь. Тебе понадобятся силы. Эдгар взял тост. Его рука всё ещё дрожала. Он поднёс хлеб ко рту и откусил кусок. Он жевал медленно, не чувствуя вкуса. Всё его внимание было сосредоточено на лице Фэнга. На его голосе. На его взгляде. Его тошнило. Эдгар жевал и чувствовал, как внутри поднимается волна отвращения — такой силы, что приходилось прилагать усилия, чтобы не блевануть прямо на одеяло. — Вот так, — произнёс Фэнг, наблюдая за ним. — Вот так, Эд. Умница. Он протянул руку и нежно коснулся щеки Эдгара. Его большой палец едва заметно скользнул по скуле — почти ласково. Эдгар не шелохнулся, но внутри у него все сжалось от этого прикосновения. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — прошептал Фэнг. Его пальцы скользили всё ниже — по шее, плечу. Каждое прикосновение было подобно следу от слизняка: липкое, холодное и вызывающее отторжение. Эдгар ощущал, как к горлу подкатывает желчь. Он представил, как вонзает нож в горло Фэнга, как кровь хлещет на цементный пол, как эти пальцы наконец замирают и больше никогда не коснутся его. Это помогло. — Я ведь помню всё, Эд, — продолжал Фэнг. — Каждую твою улыбку. Каждое прикосновение. Каждый раз, когда ты случайно задевал меня рукой в толпе — случайно! Он замолчал, и его улыбка стала шире, но не теплее. В ней появилось что-то неприятное, постыдное, что заставило Эдгара отвратиться. Но он не мог. Ему оставалось лишь лежать и слушать. — Знаешь, что я делал потом? — спросил Фэнг, почти шёпотом, как будто делился страшным секретом. — Я приходил домой, закрывался в комнате, ложился на кровать и... думал о тебе. О том, как твоя рука коснулась моей, как ты улыбнулся мне. И всё. Этого было достаточно. Достаточно, чтобы я... Он замолчал. Его кадык дёрнулся — он сглотнул. В глазах появился блеск, но теперь уже не от умиления, а от чего-то более тёмного, более голодного. — Ты даже не представляешь, сколько раз я дрочил на тебя, Эд, — произнёс он, и его голос дрогнул — то ли от стыда, то ли от наслаждения, то ли от того и другого сразу. — Годами. Представлял тебя. Как ты лежишь рядом. Как ты касаешься меня — не случайно, а намеренно. Как ты хочешь меня так же, как я хочу тебя. Я закрывал глаза и видел твоё лицо. Твои руки. Твой рот. И я... Он снова сглотнул и провёл ладонью по бедру. — Ты был для меня всем, — продолжил он. — Ты был первой мыслью утром и последней мыслью ночью. Каждая девушка, с которой я пытался встречаться, их лица расплывались, потому что в голове у меня был только ты. Каждый раз, когда я трогал себя — это был ты. Всегда ты. Только ты. Эдгар лежал неподвижно. Внутри него бушевала такая сильная буря эмоций, что, казалось, ещё немного — и он не выдержит и разорвётся от переполняющих его чувств. Отвращение. Никогда в жизни он не испытывал такого глубокого отвращения. — Я знаю, это жалко, — Фэнг усмехнулся, и в его усмешке мелькнуло что-то почти человеческое. Почти нормальное. На секунду он стал похож на того прежнего Фэнга — друга, с которым можно было смеяться и дурачиться. Но только на секунду. — Я знаю, но я ничего не мог с собой поделать. Ты сводил меня с ума. Ты до сих пор сводишь меня с ума. Только теперь... Он протянул руку и коснулся щеки Эдгара. Провёл большим пальцем по скуле, по уголку губ, которые он столько раз представлял в своих фантазиях. Прикосновение было нежным, почти благоговейным. И от этого становилось ещё хуже. — Только теперь мне не нужно представлять. Эдгар ощущал прикосновения этих пальцев к своей коже, и ему хотелось избавиться от них. Откусить их и выплюнуть на цементный пол. Однако он оставался неподвижным. Ты молодец. Ты справляешься. Он верит тебе. Каждое слово Фэнга подтверждало, что их игра удалась. Эдгар победил. Не физически, ведь он был связан и беспомощен. Но психологически — он заставил Фэнга поверить в свою покорность. Фэнг смотрел на него сверху вниз, и в его глазах больше не оставалось ни тени сомнения, ни настороженности. Оставалось лишь голод, предвкушение и уверенность в том, что момент, которого он ждал годами, наконец настал. Он сделал шаг вперед и крепко обнял Эдгара за спину, сжимая его так сильно, что тому стало труднее дышать. Фэнг уткнулся лицом в изгиб между шеей и плечом Эдгара и застыл. Эдгар чувствовал его горячее, учащенное дыхание, переполненное волнением. Сердце Фэнга билось так сильно, что казалось, оно стремится вырваться наружу, чтобы добраться до сердца Эдгара. Эдгар остался неподвижным в его объятиях. Медленно, очень медленно преодолевая отвращение, он повернул голову и уткнулся носом в волосы Фэнга. Это было почти невыносимо — ощущать его так близко, так интимно. Но Эдгар сумел преодолеть это. Он понимал, что так нужно. Каждое движение, каждое согласие, каждая уступка приближали его к желаемому. Фэнг застыл, словно лишился дыхания. Затем его руки, обнимающие Эдгара, дрогнули. Он медленно, словно не веря, отстранился, чтобы встретиться с взглядом Эдгара. В его глазах отражалось удивление, смешанное с восторгом. — Ты... — произнёс Фэнг тихо. — Ты сам... Но он не закончил. Вместо этого вновь прижал Эдгара к себе, на этот раз с еще большей силой и отчаянием. Его рука нежно скользнула вверх, запутавшись в волосах Эдгара, и он прижал его голову к своему плечу. Эдгар закрыл глаза. Отвращение было таким сильным, что вызвало тошноту, поднимающуюся из глубины желудка и разливающуюся по всему телу. Фэнг отстранился, его лицо засветилось. — Знаешь, что я чувствую сейчас? — тихо спросил он. — Я чувствую, что всё было не зря. Все эти годы, все эти ожидания, каждая секунда — всё это не напрасно. Он замолчал, и его выражение медленно изменилось. Улыбка не исчезла, но в ней стало что-то другое — задумчивое, более... воспоминательное. — Я думал об этом каждую ночь, — произнёс он тише. — Каждую ночь, пока ты спал в квартире с Колетт. Пока ты даже не знал, что я существую — не как друг, а как... тот, кто действительно нужен тебе. Ты понимаешь, о чём я? Имя Колетт повисло в воздухе. Фэнг произнёс его спокойно, но его пальцы, всё ещё лежавшие на плечах Эдгара, напряглись. — Ты жил с ней, — продолжил он. — Годами. Ты просыпался и видел её лицо. Ты засыпал и слышал её дыхание за стеной. Ты... ты был с ней ближе, чем когда-либо был со мной. Он отстранился медленно, его руки всё ещё лежали на плечах Эдгара, но теперь они не гладили — они держали. — Почему именно она? — спросил он, глядя в глаза Эдгару. — Почему не я? Я был рядом. Всегда. С первого класса. Я знал тебя дольше, чем кто-либо. Я понимал тебя лучше, чем кто-либо. Но ты выбрал её. Ты выбрал чужого человека. А меня... меня ты оставил просто другом. — Пайпер, — произнёс он. — Помнишь Пайпер? Из кофейни. Она всегда тебе улыбалась. Всегда касалась твоих пальцев, когда передавала стаканчик, будто случайно. Но это было не случайно. Я знаю. Я видел! Он произносил эти слова медленно, словно заново переживая каждое воспоминание. С каждым произнесённым слогом его голос становился всё более мрачным. Он осёкся, его пальцы сжались на животе Эдгара. — И я умирал, — произнёс он, — каждый раз. Каждый чертов раз, когда кто-то прикасался к тебе, я умирал. Ты был моим. Ты всегда был моим. Но ты этого не знал. И они не знали. Они касались того, что принадлежало мне. Он поднял взгляд на Эдгара. В его глазах потухли счастье и нежность, уступив место давней, застарелой, гниющей ревности, которая копилась годами и теперь словно вытекала из каждой поры его кожи. — Ты жил с ней, — повторил он, и его голос дрогнул. — Спал с ней под одной крышей. Делил с ней ванную. Пил из одной кружки. А я... я лежал в своей квартире и смотрел в потолок. И мечтал: однажды. Однажды ты поймёшь. Однажды ты увидишь меня. Он провёл ладонью по груди Эдгара — от ключиц до живота. Медленно, почти задумчиво. Он повернул голову и посмотрел на Эдгара. В его глазах больше не красовался свет; они стали тёмными и холодными, а в их глубине тлело нечто невыразимое. — Знаешь, что я делал потом, когда видел, как кто-то касается тебя? Я возвращался домой, запирался в комнате и представлял, как я убиваю их. Он наклонился ближе, и Эдгар ощутил его горячее дыхание на своей коже. — Я представлял это снова и снова. Как мои руки сжимаются на их горле. Как они хрипят и задыхаются, как жизнь покидает их глаза. Это помогало. А потом я начинал думать о тебе. О том, как однажды ты будешь только моим. Он наклонился ещё ближе, его губы почти касались уха Эдгара. — Все эти чужие руки... все эти люди, которые трогали тебя. У них не было на это права. Ты был моим. Просто ты этого не знал. Но теперь... теперь ты знаешь. И я хочу, чтобы ты понял. — Я хочу, чтобы ты был моим. Целиком и полностью. Чтобы ни одна часть тебя не принадлежала никому, кроме меня. Чтобы никто и никогда не мог забрать тебя у меня, потому что если кто-то попытается... я убью его. Пальцы Фэнга уверенно обвились вокруг ремня — медленно и без лишней спешки. Он расстегнул пряжку, проявляя ту же спокойную и властную неторопливость, с которой выполнял все действия в этом подвале. Металл звякнул, и Эдгар почувствовал, как ремень ослаб, а ткань его джинсов поддалась под руками Фэнга. — Знаешь, — произнёс он после паузы, — я думаю, нам больше не понадобятся наручники. Эдгар перевёл свой взгляд на него, сердце пропустило удар. — Ты не сможешь убежать, — продолжил Фэнг с ледяной наивностью. — Твои ноги... они ещё долго не заживут. А даже если бы ты мог ходить — куда ты пойдёшь? У тебя есть только я. Он сунул руку в карман спортивок и вытащил ключ. Маленький, блестящий — именно тот, от наручников. Эдгар не мог поверить своим глазам. Фэнг наклонился и вставил ключ в замок. Щелчок — и металл на левом запястье Эдгара ослаб. Фэнг осторожно, почти нежно, снял браслет и отложил его в сторону. Ещё один щелчок — и наручники с глухим звоном гремели на цементном полу. — Вот так, — произнёс Фэнг, — так лучше, правда? Ты прекрасно себя вёл. Очень хорошо. И я хочу, чтобы тебе было комфортно. Он улыбнулся — нежно, с заботой. Затем его взгляд опустился ниже — на джинсы Эдгара, которые всё ещё были на нём. — А теперь... — он протянул руку. Эдгар почувствовал, как напряглись его мышцы. Он осознал, что сейчас должно произойти, но не мог ничего изменить. Его ноги отказывались подчиняться, а руки были свободны, но что они могли сделать? Ударить Фэнга? Тот был сильнее, быстрее и здоровее. И что потом? Ползти к лестнице на сломанных ногах? Он не смог бы преодолеть и половины пути. — Не надо, — сказал Эдгар, его голос прозвучал хрипло и слабо, но это был всё же голос. Фэнг замер. Его руки остановились на поясе джинсов, и он поднял глаза на Эдгара, в которых мелькнуло что-то, напоминающее удивление. — Что? — Не надо, — повторил Эдгар, — пожалуйста. Фэнг наклонил голову набок, изучая его. Лицо оставалось спокойным, но в глазах что-то дрогнуло. — Ты нервничаешь, — произнёс он. — Это нормально. Первый раз всегда страшен. Я понимаю. Но ты не должен бояться. Я обещал, что не причиню тебе боль. Разве я когда-либо обманывал тебя? Он снова потянулся к джинсам, и на этот раз Эдгар попытался отстраниться. Его движение вышло жалким и беспомощным: он упёрся ладонями в бетонный пол и попытался отползти, но ноги прострелило от боли. Он зашипел, замер, не в силах сдвинуться с места. Фэнг наблюдал за этой попыткой с тем же спокойным выражением. — Тише, — произнёс он. — Тише, Эд. Ты делаешь себе больно. Не нужно. Эдгар попытался оттолкнуть его рукой, но только нежно коснулся груди Фэнга, ощутив под ладонью твёрдую и горячую стену мышц. Толчок был слабым, как у котёнка. Фэнг перехватил его запястье, сделав это без грубости и резкости, просто аккуратно отвёл руку Эдгара в сторону. — Не надо, — сказал он, и в его голосе появился тот мягкий и заботливый оттенок. — Ты же не хочешь, чтобы я снова надел наручники? Я не хочу. Ты хорошо себя вёл. Не заставляй меня. Эдгар попытался освободить свою руку, но тщетно. Пальцы Фэнга, словно стальной капкан, крепко держали его. — Отпусти меня, — выдохнул он. — Не могу, — ответил Фэнг просто. — Я слишком долго этого ждал. И ты тоже ждал. А теперь... теперь мы оба получим то, чего хотели. Он снова потянулся к джинсам, а Эдгар, не размышляя, инстинктивно начал отбиваться, словно загнанное в угол животное. Его руки хватались за что попало: за футболку Фэнга, за его плечи, за цементный пол, но это не меняло ситуацию. Фэнг был сильнее. — Тише, тише, — приговаривал он, продолжая своё дело. — Тише, Эд. Всё будет хорошо. Ты сам поймёшь. Со временем скажешь мне спасибо. Он стал двигаться быстрее. Освобождённые от наручников руки Эдгара хаотично метались, касаясь всего вокруг. В один момент он случайно задел Фэнга по лицу. Это произошло не сильно: ладонь едва коснулась скулы, касаясь уголка губ. Но даже это движение заставило Фэнга замереть. На мгновение его лицо стало неподвижным, глаза сузились, а улыбка исчезла. Эдгар замер, словно ожидая удара, помня, чем закончилось его предыдущее неповиновение. Он знал, как звучал хруст собственных костей, как молоток оказалась в его руке. Но удара не последовало. Вместо этого Фэнг схватил запястье Эдгара — то самое, которым тот только что ударил его по лицу, — и поднёс к своим губам. Он поцеловал ладонь, в самую середину, где кожа была стёрта до мяса. Поцелуй был долгим, влажным, почти благоговейным. Эдгар почувствовал губы Фэнга на своей открытой ране и едва не закричал от отвращения. Он схватил второе запястье Эдгара и прижал его к цементному полу над головой. Не слишком сильно, только чтобы зафиксировать. Затем он повторил то же самое с первым запястьем. После обе руки Эдгара были прижаты к полу, а Фэнг нависал над ним — тяжёлый, горячий и неотвратимый. Он высвободил одну руку и завершил начатое. Джинсы упали вниз. Эдгар зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. Он наклонился ниже и положил ладонь на живот Эдгара, прямо над поясом трусов, где кожа была особенно чувствительной. Эдгар ощутил тепло его пальцев, и его мышцы непроизвольно сжались в ответ на это прикосновение, которое он не хотел. Затем Фэнг начал целовать его. Он начал с ключицы — той самой, что выступала над воротником футболки, — и делал это медленно, с нежностью и трепетом. Его губы были горячими, а язык — шершавым. Он задержался на этом месте на несколько секунд, словно пробуя кожу на вкус и запоминая её. Затем его пальцы подхватили край футболки и начали медленно её поднимать. Он действовал с такой осторожностью, словно разворачивал драгоценный подарок и боялся повредить упаковку. Ткань медленно поднялась, обнажив впалый, бледный живот с тёмной дорожкой волос, уходящей к резинке трусов. Фэнг провёл кончиками пальцев по этой дорожке сверху вниз, едва касаясь её, и Эдгар почувствовал, как его кожа покрывается мурашками. Футболка поднялась выше, открывая рёбра и грудь. Фэнг остановился, когда ткань собралась в складки под ключицами, и снова наклонился. Его губы коснулись солнечного сплетения. Прямо посередине, где рёбра расходились в стороны. Эдгар почувствовал, как его собственное дыхание сбивается, а сердце колотится под губами Фэнга, и ему захотелось исчезнуть. Футболка поднялась ещё выше, и прохладный воздух коснулся обнажённой груди Эдгара. Он вздрогнул, его соски напряглись от холода и напряжения — тело предавало его, реагируя на стимулы, которые он не мог контролировать. Фэнг заметил это, и его губы дрогнули в улыбке. Не насмешливой, а почти умилённой улыбке. Он наклонился ниже, и его горячее, частое дыхание коснулось левой стороны груди Эдгара. Инстинктивно Эдгар напрягся, его мышцы сжались под кожей, но это только подчеркнуло линии его рёбер и сделало соски более заметными. Фэнг издал тихий, довольный звук. Не стон, а скорее вздох облегчения и накрыл левый сосок губами. Его рот был горячим и влажным, и когда он начал посасывать — мягко, ритмично, с почти материнским упорством, — Эдгар почувствовал, как по всему его телу пробегает дрожь. Не от удовольствия. Ни в коем случае от удовольствия. Это была чисто физиологическая реакция — нервы, которые невозможно контролировать, электрические импульсы, которые бежали по позвоночнику помимо его воли. Его тело отзывалось на стимуляцию, хотя разум кричал «нет». Спустя некоторое время он отпустил левый сосок и поднял голову. Его губы блестели от слюны, а глаза светились от удовольствия. Он с улыбкой взглянул на результат своих усилий: сосок заметно набух, потемнел и стал более чувствительным. Затем он перешёл к правому соску. Его действия стали более уверенными, он не просто пробовал, а знал, что делает. Его рот накрыл правый сосок с той же нежной, но настойчивой настойчивостью. Он посасывал его, слегка прикусывал — не больно, но ощутимо — и проводил языком по самому кончику, пока тот не затвердел так же, как левый. Его пальцы в это время нежно гладили живот Эдгара, создавая лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже пробегали мурашки. Фэнг отстранился. Его губы оторвались от груди Эдгара с тихим, влажным звуком, и он выпрямился, сидя на корточках у самодельной постели. Затем он осторожно потянул вверх край футболки, которая всё ещё была скомкана под ключицами. Ткань скользнула по плечам и шее, коснулась лица, и Эдгар на мгновение потерял зрение. Его глаза словно заволокло белой пеленой, и он мог лишь чувствовать, как футболка цепляется за уши, как Фэнг поправляет её, стараясь не причинить боль, как холодный воздух подвала касается его обнажённых плеч. И вот — резкий рывок, и футболка соскользнула с головы. Фэнг небрежно отбросил её в сторону. Она упала на цементный пол рядом с наручниками, превратившись в бесформенную груду ткани, которая всего минуту назад была единственным, что защищало Эдгара от полной наготы. Теперь он лежал перед Фэнгом обнажённый по пояс. Его грудь поднималась и опускалась в неровном ритме. Ключицы выступали слишком остро — он сильно похудел за эти дни. Его кожа была бледной, почти прозрачной, и на ней отчётливо виднелись следы, оставленные Фэнгом: влажные пятна от поцелуев, красноватые отметины в тех местах, где он прикусывал кожу, и мурашки, которые ещё не прошли. Фэнг отстранился. Его глаза скользнули ниже, где резинка трусов всё ещё обхватывала бёдра Эдгара, последний клочок ткани, последняя граница. Он посмотрел на это, и его лицо изменилось. Умиротворение ушло. Остался только голод. — Всё, — прошептал он. — Хватит ждать. Его пальцы подцепили резинку трусов и потянули вниз. Ткань заскользила по бёдрам, зацепилась за бинты на коленях, и Фэнг на мгновение замер, решая, как поступить. Затем он аккуратно, почти деликатно перекинул ткань через самодельные шины и стянул трусы до щиколоток. Эдгар остался полностью обнажённым. Холодный воздух подвала коснулся его паха, и он вздрогнул. Его тело сжалось в попытке укрыться, но было некуда спрятаться. Он лежал на старом одеяле, голый и беспомощный, чувствуя, как взгляд Фэнга скользит по его телу: по животу, по выступающим тазовым костям, по безвольно лежащему члену. Фэнг не произнёс ни слова. Он расстегнул джинсы, и ремень звякнул. Молния разошлась с резким металлическим звуком. Он снял джинсы быстро, без той медлительной осторожности, с какой раздевал Эдгара. Его собственное тело не вызывало у него интереса. Его мысли были заняты только тем, что происходило перед ним. Эдгар смотрел в потолок. Он не хотел видеть. Не хотел знать. Но он слышал: шорох ткани, частое дыхание Фэнга, звук его движений. А потом — прикосновение. Фэнг раздвинул его ноги. Боль пронзила колени, и кости, которые неправильно срослись, отозвались тупым, тошнотворным хрустом. Эдгар не смог сдержать стон. Фэнг на мгновение замер, но не остановился. Он лишь слегка изменил положение — чуть развернул бёдра Эдгара, чтобы не оказывать давление на шины, — и продолжил. Не было никакой подготовки: ни смазки, ни осторожности, ни даже попытки облегчить проникновение. Фэнг не стал медлить. Он вошёл сразу, резко, одним движением, и Эдгар закричал. — АГХХХ!!! Крик, вырвавшийся из его груди, был тихим и хриплым — его голос уже давно утратил способность издавать громкие звуки, — но в нём было столько боли, что Фэнг на мгновение замер. Его пальцы, крепко сжимавшие бёдра Эдгара, слегка дрогнули. — Тише, — прошептал он. — Тише. Сейчас пройдёт. Первый раз всегда больно. Он начал двигаться, медленно и глубоко. Каждое его движение вызывало у Эдгара тупую, разрывающую боль. Мышцы, не готовые к такому вторжению, сжимались, пытаясь вытолкнуть чужака, но это лишь усугубляло ситуацию. Фэнг двигался размеренно и методично, с той же пугающей неторопливостью, с какой он делал всё в этом подвале. Его лицо нависало над Эдгаром — бледное, сосредоточенное, с полуоткрытыми губами. В этом лице не было ни жестокости, ни садизма — только наслаждение, удовлетворение и благодарность. — Ты такой тугой, — выдохнул он. Эдгар не мог ответить. Его голос пропал после первого крика и больше не возвращался. Из горла вырывалось только рваное, хриплое дыхание. Он вцепился пальцами в одеяло под собой. Фэнг двигался внутри, глубоко и размеренно. Это ощущение было ужасным, боль заставляла его кричать в пустоту, содрогаясь от мучений. Но боль была не единственным, что он испытывал. Хуже боли было ощущение вторжения. Он чувствовал, что внутри него находится что-то чужеродное, неестественное и неправильное. Мышцы, не привыкшие к такому внезапному вторжению, сжались в спазмах, словно пытаясь вытолкнуть посторонний предмет. Эдгар ощущал каждую деталь — пульсацию, сокращение, движение внутри своего тела — и от этого осознания его начало мутить. Тошнота не сразу дала о себе знать. Сначала Эдгар ощутил лишь дискомфорт — глубокий и тянущий, словно тяжелый камень, который опустился вниз живота. Постепенно к нему присоединилось головокружение: лампочка под потолком качалась всё сильнее, тени на стенах плясали всё быстрее, а мир вокруг начал терять очертания. А затем пришла тошнота. Настоящая, густая, поднимающаяся из глубины желудка к горлу. Эдгар сглотнул, стараясь удержать её внутри. Его горло сжалось, а во рту появился кислый привкус. Он чувствовал, как желчь подступает всё ближе, как желудок скручивает спазмами, а слюна становится густой и приобретает металлический привкус. Его тело словно пыталось избавиться от чего-то ядовитого — не от еды или яда, а от этого ощущения. От этого вторжения. От этого унижения. Фэнг не замечал этого. Он двигался в своём ритме, закрыв глаза, и его лицо выражало то самое блаженное, умиротворённое наслаждение, от которого Эдгара тошнило ещё сильнее. — Ты мой, — шептал он в такт движениям. — Ты мой. Ты всегда был моим. Скажи это. Скажи! Эдгар молчал. — Скажи, — повторил Фэнг, и его голос дрогнул — то ли от наслаждения, то ли от отчаяния. — Скажи, что ты мой. Пожалуйста. Я ждал так долго. Просто скажи. — Я твой. Эти слова упали в тишину, словно камни в воду. На мгновение Фэнг замер. А затем его лицо исказилось — не от боли или злости, а от чего-то гораздо более страшного. От счастья. Чистого, незамутнённого, абсолютного счастья. — Ещё, — выдохнул он, ускоряя движения. — Скажи ещё. — Я твой. — Ещё. — Я твой. Я всегда был твоим. Фэнг застонал. Его тело выгнулось, пальцы впились в бёдра Эдгара, оставляя новые синяки поверх старых. Он кончил глубоко внутри парня. Фэнг замер на мгновение, тяжело дыша, всё ещё внутри. Затем медленно вышел и рухнул рядом с Эдгаром на одеяло. Его грудь вздымалась, кожа блестела от пота, но лицо выражало полное, абсолютное умиротворение. Эдгар лежал неподвижно, глядя в потолок, и чувствовал, как тёплая влага вытекает из него на одеяло. Задний проход неприятно пульсировал. Фэнг приподнялся на локте и взглянул на него. Его улыбка погасла. Он нежно провёл пальцами по щеке Эдгара, чувствуя влагу от слёз, которые тот не замечал. — Я принесу воды, — сказал он. — Ты весь дрожишь. Это нормально. Я позабочусь о тебе. Он встал, быстро оделся, без той неторопливой заботы, с какой раздевал Эдгара, и направился к лестнице. Однако уже на первой ступеньке обернулся. — Кстати, Эд... Колетт вернулась в город. Эдгар вздрогнул. Впервые за долгое время его глаза дрогнули, и он перевёл взгляд с потолка на Фэнга. — Я видел её вчера, — продолжил Фэнг спокойно. — Она искала тебя. Звонила в полицию. Расклеивала листовки. Она... она очень за тебя волнуется. Он на мгновение замолчал, и его лицо омрачилось. Но уже в следующую секунду на нём появилась мягкая улыбка, почти полная сочувствия. — Вот дура. Я приведу её сюда. Она будет нашей гостьей. Эдгар ощутил, как внутри него что-то оборвалось и с оглушительным грохотом рухнуло в ледяную бездну. Это была ярость — настолько чистая и концентрированная, что на мгновение она затмила даже боль, терзающую его измученное тело. — Нет, — сказал он. Его голос был хриплым и едва слышным. Горло всё ещё горело после недавнего приступа рвоты. Однако это слово всё же вырвалось наружу. Фэнг, который уже взялся за ручку двери, замер. Медленно, очень медленно он обернулся. — Что? — Не трогай её, — произнёс Эдгар. Каждое слово давалось с трудом, как будто он толкал камни в гору. — Ты... ты получил что хотел. Я... я твой. Оставь её в покое. Несколько секунд Фэнг молча смотрел на него. Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах что-то медленно менялось, словно тени на стене. Затем он улыбнулся. Не широко и не безумно, а лишь уголками губ, как взрослый, который слушает наивные речи ребёнка. — Оставить её в покое? — переспросил он. — Чтобы она и дальше искала тебя? Чтобы звонила в полицию? Чтобы расклеивала свои дурацкие листовки с твоим лицом? — он покачал головой. — Нет, Эдгар. Так не пойдёт. Она не остановится. Ты же знаешь её. Она упрямая и будет искать тебя до конца. Он отпустил ручку двери и сделал шаг обратно к лестнице. — И еще... — его голос стал тише, задумчивее. — Она должна увидеть и понять, что ты не пропал. Что ты не умер. Что ты просто... выбрал меня. Что ты счастлив здесь. Эдгар закрыл глаза, и перед ним возникло лицо Колетт: её ободок с золотой шестерёнкой, встревоженные глаза и голос, который словно звучал в его голове: «Не делай глупостей без меня». Она искала его, она не оставила его в трудную минуту. А он... он приведёт её сюда, в этот подвал, к этому чудовищу. — Я не позволю, — прошептал он. Фэнг рассмеялся. — Ты не позволишь? — он обвёл рукой подвал. — Посмотри на себя, Эд. Ты лежишь на грязном одеяле со сломанными ногами, не можешь встать, не можешь ползти. Ты даже до лестницы не доберёшься. Как ты собираешься мне помешать? Он спустился на пару ступеней вниз и остановился. После склонил голову набок, разглядывая Эдгара, как редкий экспонат. — Когда Колетт будет здесь, ты сможешь доказать свою верность по-настоящему. Убить её сам своими руками и показать, что между нами больше никого нет. Он сделал паузу. Его улыбка стала шире. — Или я сам убью её у тебя на глазах. И ты будешь смотреть все до самого конца. Эдгар открыл глаза и посмотрел на него. В этом взгляде не было ни страха, ни мольбы. Только ненависть. Чистая, ледяная ненависть. Несколько секунд Фэнг не отводил взгляд, а затем кивнул, как будто про себя, словно подтверждая то, что он уже и так знал. — Я знал, что ты выберешь второй вариант, — сказал он. — Но это ничего. У нас ещё есть время. Ты передумаешь. Он развернулся и начал подниматься по лестнице. Дверь открылась и закрылась, раздался щелчок замка.