Улыбка наизнанку

Ему снилось лето... Не то лето, которое записано в календаре, а то самое — бесконечное и золотое, которое бывает только в детстве и остаётся в памяти. Лето, наполненное ароматами нагретой пыли, скошенной травы и дешёвого лимонада из стеклянной бутылки. Лето, когда время кажется густым и тягучим, как мёд, а один день может вместить в себя целую жизнь. Им было по пятнадцать. Дорога убегала вдаль — пыльная просёлочная, изрытая рытвинами, по обочинам которой росли дикие ромашки и колючий репейник. Солнце висело над горизонтом, ещё жаркое, но уже с первыми вечерними нотками в тепле. Они шли из города, куда глаза глядят, — просто потому, что могли, потому что были каникулы, и потому что не хотелось сидеть дома. За спиной оставались серые панельные дома окраины, а впереди расстилалось бескрайнее золотисто-зелёное поле, перетекающее в темную полосу леса где-то у самого горизонта. Как всегда, Фэнг шёл чуть впереди. Его малиновая кепка без верха сидела неровно, но он никогда не поправлял её, сколько бы Эдгар ни смеялся над этим. Вообще, Фэнг редко обращал внимание на свой внешний вид — он был из тех людей, которые просто носят вещи, не задумываясь о том, как они выглядят. Сейчас он оживлённо жестикулировал, рассказывая очередную историю, которые всегда с ним приключались. — ...и представляешь, он реально думал, что я ничего не замечу! — Фэнг обернулся на ходу, и его широкая улыбка сверкнула в лучах заходящего солнца. — А я уже всё знал, Эд. Я всегда всё знаю. Это моя особенность. У меня дар предвидения! — Ага, конечно. — Не веришь!? Он неожиданно бросился назад с невероятной скоростью, которая всегда удивляла окружающих, несмотря на его внушительные размеры. Он схватил Эдгара за плечи и закружил его в танце — неуклюже, как мальчишка, так что они чуть не упали в придорожную канаву. Эдгар вскрикнул от неожиданности и рассмеялся, пытаясь освободиться. — Вот так! Попался! — прорычал Фэнг, сжимая пальцы на его плечах. — И никто тебя не спасёт! Ни одна живая душа! Ты в моей власти, Эд! — Дурак! Пусти! Мне же больно! — Не пущу. — Фэнг вдруг перестал кружить его и замер. Его голос стал тише, почти шёпотом, но руки держали всё так же крепко. — Никогда не пущу. Эдгар обернулся и встретился взглядом с Фэнгом. Их лица были так близко, что он мог разглядеть каждую ресницу и родинку на носу друга. Тёплые карие глаза Фэнга пристально смотрели на него, не мигая. — Ты чего? — спросил он, всё ещё улыбаясь, но уже чуть настороженно. — Ничего, — Фэнг моргнул, и непонятное выражение исчезло, будто его и не было. Он отпустил его и хлопнул по плечу. — Шучу я, не переживай. Пошли дальше, а то до темноты не вернёмся. Они продолжили идти дальше. Эдгар, всё ещё не в силах успокоиться, смеялся, а Фэнг напевал незатейливую мелодию. Солнце, словно прощаясь, опускалось всё ниже, и длинные призрачные тени ползли по земле. Воздух сгущался, наполняясь терпкой медовой сладостью. Разговоры лились рекой, лёгкие и эфемерные, как тополиный пух. Они обсуждали школьные сплетни, новую игру, которую так хотел купить Фэнг, и обсуждали, стоит ли отдать себя в руки спортивной секции. Дорога, петляя между мягкими холмами, вела их вперёд. Вдали слышался собачий лай. Ветер донёс тонкий аромат дыма — возможно, где-то в поле жгли сухую траву. Эдгар поднял голову к небесам, которые уже окрасились в глубокую бархатную синеву, что бывает только в конце жаркого летнего дня. Вечер обещал быть волшебным. А потом небо треснуло. Боль пришла внезапно, как удар молнии — острая, пульсирующая, раскаленным гвоздём впившаяся в висок. Солнце потускнело, смех замер, и золотой сон начал сворачиваться по краям, подобно горящей фотографии. Фэнг всё ещё держал его, но его лицо менялось — улыбка таяла, глаза темнели, становясь чужими, голодными. — Никогда не пущу, — повторил он уже другим голосом. Эдгар попытался вырваться — и не смог. Сон лопнул и он провалился в бездну. А затем — пробуждение. Эдгар распахнул глаза и тут же зажмурился. Жёлтый свет ударил по зрачкам, как скальпель. Он застонал и тут же зажмурился снова, но было поздно — сознание уже вернулось, а вместе с ним вернулась и боль. Голова гудела. Висок пульсировал. Шея затекла так, что каждое движение отдавалось прострелом в позвоночник. Во рту стоял металлический привкус. Он попытался поднять руку, чтобы коснуться раны, и не смог. На руках наручники. Холодный металл на запястьях. Цепь, прикреплённая к водопроводной трубе над головой. Он простонал и попытался сесть. Тело не слушалось: руки затекли, шея онемела, каждое движение отдавалось тупой болью в позвоночнике. Он подтянул колени к груди, прижался спиной к холодной стене и осмотрелся. А потом опустил взгляд на свои руки. На то, что их сковывало. Это были полицейские наручники — тяжёлые, стальные, без следа ржавчины. Не дешёвая игрушка из секс-шопа, не бутафория. Настоящие. Такие, что при всём желании не сломаешь, не расшатаешь, не откроешь без ключа. Они плотно обхватывали запястья. Эдгар знал, что где-то на внутренней стороне браслетов есть заводская гравировка, которую он не мог видеть, но мог нащупать пальцами, если бы хватило гибкости. Фэнг явно раздобыл их не в магазине приколов. Где он их взял? Купил у кого-то? Украл? Или... Или снял с одной из своих жертв? Эта мысль пронзила его, как удар кинжала, и засела в сознании. Эдгар на мгновение зажмурился, пытаясь избавиться от неё, но она уже пустила глубокие корни. Цепь, соединяющая наручники с трубой, была короткой — около метра в длину. Каждое звено цепи было крупное, размером с мизинец, и сварено на совесть. Цепь крепилась к старой водопроводной трубе, которая тянулась под потолком и уходила в стену, была прикручена металлическим хомутом с болтовым креплением. Очевидно, что Фэнг подготовился к этому основательно и на долгое время. Эдгар дернул руками, и цепь зазвенела — глухо и жалобно. Звук этот эхом прокатился по подвалу, отразился от стен и вернулся обратно, словно насмехаясь над ним. Наручники врезались в запястья, кожа под ними была стерта до красноты, а местами — до крови. Края браслетов не были острыми, но при каждом движении металл с холодным безразличием врезался в плоть. На левом запястье темнел синяк — вероятно, от первой, самой отчаянной попытки вырваться, которую он предпринял, ещё не придя в сознание. Подвал встретил его прежней унылой реальностью: бетонный пол, серые, будто покрытые плесенью, стены, зловещие потёки ржавчины. Одинокая лампочка под потолком, словно маятник судьбы, неторопливо раскачивалась в такт невидимому сквозняку. Тени на стенах вторили её движению, оживая, пульсируя, словно немые, алчные наблюдатели. Разбросанная на полу коллекция оставалась на месте. Он же, Эдгар, теперь стал центральной частью этой жуткой экспозиции, живым экспонатом в собственной агонии. Взгляд его скользнул вниз, к цементной прохладе под ногами. Тёмное, бурое пятно. Свежее. Его собственная кровь, пролившаяся там, где он рухнул после удара. Контуры пятна были неровными, нечёткими — кровь сочилась долго, пока он был без сознания. Края уже подсохли, свернулись в тёмную корочку, но центр ещё источал вязкую, отвратительно блестящую в тусклом свете лампочки влагу. Рядом валялся измятый кусок бинта, пропитанный красной жидкостью. Фэнг пытался остановить кровотечение, пока Эдгар был без чувств? Он напряг руки. Цепь жалобно зазвенела, ударившись о трубу — звук никчемный, беспомощный. Холодный металл врезался в запястья, уже стёртые до кровоточащих досадин, и Эдгар зашипел от острой боли. На правой руке кожа лопнула, и тонкая струйка крови, уже начавшая подсыхать, сочилась из-под браслета. Он попытался покрутить кистями, ища хоть малейшую слабину, надеясь, что хомут затянут неплотно и труба поддастся. Он изо всех сил надавил на цепь, и она натянулась до предела, издав короткий звон. Удивительно, но даже старая и ржавая труба оказалась очень прочной. Она не шелохнулась, не скрипнула и даже не дрогнула. Фэнг явно знал, куда крепить цепь. Возможно, он проверил это заранее, а может быть, у него уже был опыт с другими людьми. Бесполезно. Эдгар откинул голову назад и уставился в потолок. Он был здесь один, в подвале, прикованный цепью. На его голове зияла рана, и кровь заливала цементный пол. Никто не знал, где он находится. Колетт была далеко на похоронах своих родственников, в другом городе. Полиция, закрыв дело о пропаже Фэнга, вряд ли будет искать Эдгара так быстро. Мать Фэнга оплакивала сына, даже не подозревая, что он жив. Никто не искал его. Никто не придёт на помощь. От этой мысли хотелось кричать, плакать или биться головой о стену, пока не потеряешь сознание. Но Эдгар не стал этого делать. Он просто сидел и дышал, медленно и ровно. Потому что паника сейчас была бы смерти подобна. Если он позволит страху взять верх, то проиграет. Вдруг где-то наверху скрипнула половица. Эдгар замер, затаив дыхание. Звук, который он услышал, был едва различим — всего лишь старый дом устало вздохнул, словно сдаваясь под тяжестью собственных стен. Но в этой мёртвой тишине даже самое лёгкое движение казалось оглушительным, как пушечный выстрел. Сердце, которое только что стучало где-то в горле, словно рухнуло в живот и замерло там, сжавшись в ледяной, пульсирующий ком. Затем раздался второй скрип, громче и ближе. И сразу за ним — третий. Шаги. Вот они — тяжёлые, неторопливые, уверенные. Шаги раздавались не где-то вдалеке, не за стенами подвала, а прямо над головой. Кто-то ходил по комнате наверху. Шаги гулко раздались в комнате над подвалом, преодолевая пространство от одного угла до другого. На мгновение они замерли. Скрип половиц у самой двери нарушил тишину, и в этот миг раздался звук, от которого кровь застыла в жилах. Скрип дверных петель. В дверном проёме появился силуэт: высокий, широкоплечий, в малиновой кепке, слегка сдвинутой набок, в чёрной ветровке с белыми полосками. И улыбка — чуть кривая, но такая знакомая, такая родная. Та самая, которая теперь преследовала Эдгара и во сне, и наяву. — Доброе утро, Эд. Как спалось? Голос звучал мягко, почти нежно. В нём не было ни тени насмешки или угрозы. Фэнг начал спускаться по лестнице, держа в одной руке аптечку, а в другой — поднос с дымящейся кружкой и чем-то, завёрнутым в салфетку. Его шаги гулко раздавались на бетонных ступенях, и с каждым шагом он приближался. Эдгар всё сильнее прижимался спиной к холодной стене, пока его лопатки не начали ныть от напряжения. — Я принёс завтрак, — продолжил Фэнг, ступая на холодный цементный пол подвала. — И аптечку. Твою рану надо обработать, пока она не загноилась. Ты, наверное, голоден — ты почти сутки голодал. Я сделал яичницу и кофеек. Как ты любишь. Он говорил это так буднично, словно они были не в сыром подвале, а на залитой солнцем кухне его квартиры. Фэнг осторожно поставил поднос на пол и присел на корточки перед Эдгаром. Их лица теперь были на одном уровне. Эдгар мог разглядеть каждую пору на его коже, каждую трепещущую ресницу, каждую крошечную, как звёздочка, родинку на его носу. Глаза Фэнга — тёплые, цвета молочного шоколада — смотрели на него с выражением абсолютного, незыблемого спокойствия. — Давай сначала обработаем рану, а потом позавтракаем, — Фэнг потянулся к его голове, и Эдгар дернулся, отшатнулся, вжался затылком в холодную, шершавую стену. Цепь натянулась, издавая протяжный, звенящий стон. Металл впился в запястья, и он зашипел от боли, но не отвёл взгляда. Фэнг замер, рука повисла в воздухе. На его лице не отразилось ни гнева, ни раздражения — лишь вздох, подобный тому, что издает утомленный родитель, чье дитя вновь боится укола врача. — Эд, — произнес он мягко, — я понимаю, ты напуган. Это естественно. Отрицание, страх, попытки бегства — первая стадия. Я читал об этом. Но поверь, я не желаю тебе зла. Никогда не желал. То, что случилось вчера… мне искренне жаль. Правда. Но ты не оставил мне другого выбора. Он медленно, осторожно опустил руку, словно давая Эдгару время привыкнуть, и коснулся кончиками пальцев его подбородка. Эдгар вздрогнул, но не отшатнулся. Не потому, что перестал бояться, а потому, что тело наконец признало то, чего разум упорно избегал. Сопротивление бесполезно. Он здесь один. И этот человек может сделать с ним все, что пожелает. — Вот так, — прошептал Фэнг, — вот так, Эд. Хороший мальчик. Дай-ка я взгляну, что там у тебя с головой. Его пальцы скользнули вверх, к виску. Эдгар зажмурился. Бинт отклеился от кожи, и Эдгар, не сдержавшись, зашипел от боли. Фэнг нахмурился, оценивая рану. — Плохо. Немного загноилась. Нужно промыть и наложить новую повязку. Будет немного больно, но быстро. Потерпи. Он открыл аптечку, достал флакон с антисептиком, ватные диски и свежий бинт. Эдгар стиснул зубы. Когда он полил рану жидкостью, сначала почувствовал ледяное прикосновение, а затем — жжение. Он не закричал, лишь сильнее сжал пальцы на коленях и старался терпеть. — Молодец, — произнёс Фэнг, закрепляя бинт. — Хороший мальчик. Я знал, что ты справишься. Он отстранился, оценивая свой труд. Повязка легла идеально: туго, но не сдавливая, ровно столько, чтобы рана была защищена и не мешала. Было ясно — Фэнг знал своё дело. Видимо, практика на других научила. Эдгар сидел неподвижно, спиной прижавшись к холодной, влажной стене. Висок всё ещё горел от спирта, а боль пульсировала в такт сердцу. Он приоткрыл веки и устремил взгляд в одну точку перед собой. Не на Фэнга, а на стену. На серый бетон, испещрённый ржавыми потеками. Он изучал этот зигзаг с таким упорством, словно от него зависела его жизнь. И, возможно, так оно и было — ведь смотреть на Фэнга сейчас было выше его сил. Тем временем Фэнг подвинул поднос. — Ешь, — сказал он, и в его голосе не было ни угрозы, ни приказа. Только мягкая, непреклонная настойчивость, знакомая Эдгару до дрожи. Эдгар медленно опустил взгляд на поднос. Яичница — два золотистых желтка, ещё не успевших остыть, обвиты нежным белком, поджаренным до янтарной корочки. Два тоста, щедро намазанные маслом и аккуратно разрезанные по диагонали. Стакан воды. И, конечно же, кофе. Латте с миндальным сиропом — этот тонкий аромат он узнал сразу, ещё до того, как увидел кружку. Фэнг помнил всё — каждую деталь, каждую привычку, каждый его любимый заказ. — Ты добавил сироп? — Конечно, — Фэнг растянул губы в едва заметной, кривой усмешке. — Миндальный латте — ты всегда его пил, пока не перестал. Это произошло после того, как исчезла Пайпер. Она ведь тоже знала твой любимый напиток, не так ли? И всегда оставляла для тебя круассан. Эдгар не откликнулся. Его пальцы сперва дрогнули, а затем сжались в кулак с такой силой, что ногти впились в ладонь, оставляя болезненные следы. — Я не держу на нее зла, — заговорил Фэнг, его тон оставался таким же ровным, спокойным, почти медитативным. Он взял с подноса кусочек поджаренного хлеба и протянул Эдгару. — Она была прекрасной бариста. Однако, она слишком часто улыбалась тебе и касалась твоей руки, когда передавала стаканчик с кофе. Ты, возможно, не замечал этого. Ешь, Эдгар. Эдгар не двигался. Его взгляд был прикован к протянутой руке. Он изучал пальцы, которые всего минуту назад нежно ласкали его щеку, а до этого с угрожающей силой сжимали бейсбольную биту. Он смотрел на ногти — безупречно чистые и аккуратно подстриженные. Его внимание привлекли костяшки — широкие и крепкие, они словно обещали сокрушительную мощь. — Я не голоден. Фэнг медленно вздохнул, и в его глазах отразилось что-то похожее на разочарование, но не гнев. Скорее, это была глубокая, всепоглощающая печаль. Он аккуратно отложил тост обратно на тарелку и медленно вытер пальцы салфеткой. — Эдгар, — произнёс он, и его голос стал чуть тише, чуть интимнее. — Посмотри на меня. Эдгар не двигается и продолжает смотреть на стену. Ржавый зигзаг на бетоне словно двоится и расплывается, то ли от усталости, то ли от слёз, которые он упорно не замечает. Он заставляет себя сосредоточиться на трещине, а не на словах. — Посмотри на меня, — повторяет Фэнг. На этот раз его голос звучит иначе. Он по-прежнему спокоен, но в его спокойствии, как вода под тонким льдом, таится что-то, что заставляет задуматься. Что-то более резкое, более нетерпеливое и, возможно, более опасное. Эдгар не двигается. Он смотрит в стену с упрямством, свойственным тем, кто знает, что обречён. Ведь это единственное, что он ещё может контролировать. Единственный доступный ему способ выразить неповиновение. Отказ видеть. Отказ признавать. Тишина затягивается. Внезапно кулак Фэнга впечатывается в скулу Эдгара с глухим, влажным звуком — звуком, от которого внутри всё переворачивается. Голова Эдгара отлетает в сторону, затылок ударяется о бетонную стену, и перед глазами вспыхивают искры — красные, белые, золотые. Рот наполняется металлическим привкусом. Он попытался сползти по стене на несколько сантиметров, но цепь натягивается и не даёт ему упасть. Боль не сразу даёт о себе знать — сначала приходит шок. Но затем она накатывает, как волна: острая, горячая, пульсирующая. Скула горит, словно к ней приложили раскалённое железо. Эдгар кашляет и сплёвывает на цемент — его слюна окрашивается в розовый от крови. Фэнг, тяжело дыша, стоит над ним. Его кулак всё ещё крепко сжат, костяшки пальцев побелели. Глаза, которые ещё минуту назад были тёплыми и сияющими, теперь горят холодной, тлеющей яростью. — Я сказал — посмотри на меня, — произнёс он, растягивая слова, как резину. — Я ждал тебя годами, Эдгар. Я готовил этот подвал, этот день, этот завтрак. Я делал всё, чтобы тебе было хорошо. А ты не можешь оказать мне простую вежливость? Не можешь посмотреть мне в глаза, когда я с тобой разговариваю? Он опускается на корточки перед Эдгаром и снова берёт его за подбородок, на этот раз более грубо и сильно, так, что его пальцы впиваются в кожу. Он резко поднимает голову Эдгара, заставляя его смотреть себе в лицо. — Это всё, о чём я прошу, — говорит он уже тише, почти шёпотом. — Это так сложно? Эдгар пристально смотрит на него широко открытыми, полными боли глазами. Кровь из разбитой скулы уже капает на воротник его футболки. Он не отвечает. В его взгляде нет покорности, только ненависть — чистая, незамутнённая ненависть. Фэнг несколько секунд выдерживает этот взгляд. Затем он резко выдыхает, разжимает пальцы и отстраняется. Его лицо разглаживается, плечи опускаются — словно волна ярости исчезла так же быстро, как и появилась. Он поправляет кепку, одергивает рукав ветровки и виновато, почти смущенно, улыбается. — Прости, — говорит он. — Я не должен был тебя бить. Просто... ты иногда бываешь таким упрямым, Эд. Он тянется к аптечке, которую сам же принёс несколькими минутами ранее, и достаёт ещё один ватный диск. — Давай обработаем и это тоже. Синяк будет, но кость, кажется, цела. Я не хотел бить сильно. Фэнг заканчивает обрабатывать рану на скуле. Его движения осторожны и почти нежны: он промокает кровь ватным диском, накладывает пластырь и аккуратно разглаживает его большим пальцем. Эдгар сидит неподвижно, стиснув зубы. Каждое прикосновение отдается в скуле тупой пульсирующей болью. Но он терпит. Он уже понял, что кричать бесполезно, а сопротивляться будет только больнее. — Вот и всё, — Фэнг отстраняется и критически осматривает свою работу. — Пластырь подержится, а через пару дней будешь как новенький. Ну, почти. Он виновато улыбается, словно это не он только что ударил человека, которого, как он думал, любит. Как будто это было лишь досадной случайностью, недоразумением. Он убирает поднос и аптечку, поднимается на ноги. И вдруг, пока Эдгар не успел отпрянуть, наклоняется и нежно целует его в лоб. Поцелуй выходит тёплым и почти невинным, но от него по спине Эдгара пробегает холодок. Это было намного хуже удара. — Я скоро вернусь, — шепчет Фэнг ему в волосы. — Отдыхай. Он поднимается по лестнице. Дверь наверху открывается и закрывается. Слышится щелчок замка, и воцаряется тишина. Эдгар замер в ожидании, и каждая секунда растянулась в вечность. Он считал до ста, двухсот, трёхсот, пытаясь отвлечься от бешено стучащего сердца, которое эхом разносилось по сырому подвалу, заглушая даже малейшие шорохи наверху. Шаги Фэнга стихли. Ушёл ли он? Или просто отошёл в другую комнату, оставив Эдгара наедине со своими страхами и старой, ржавой цепью? Сейчас это было не так важно. Важно лишь то, что Фэнг исчез. Эдгар пытается освободиться, дёргая руками и исследуя каждый сантиметр своего плена. Цепь натягивается, звенья скрежещут друг о друга, и острая боль пронзает его стёртые запястья. Наручники, словно стальные тиски, сжимают кожу, но он не сдаётся. Снять их кажется невозможной задачей, но, возможно, есть другой способ? Его взгляд блуждает по стенам в поисках какой-либо уязвимости. Может быть, труба, вмурованная в бетон, поддастся? Или хомут, удерживающий цепь, имеет небольшой люфт? Собрав последние силы, Эдгар подтянулся и обхватил цепь обеими руками. Мышцы его измученного тела дрожали от невероятного напряжения. Наручники впились глубже, словно напоминая о его беспомощности. Однако труба не сдвинулась ни на миллиметр, оставаясь такой же прочной, как и в момент её установки. Хомут, казалось, стал единым целым со стеной. Эдгар делает глубокий прерывистый выдох и, откинувшись назад, позволяет себе на мгновение расслабиться. Его взгляд скользит по комнате, и он замечает старую картонную коробку, прислонённую к стене в дальнем углу. Это та самая коробка, из которой Фэнг ночью доставал что-то тяжёлое, напоминающее биту. Коробка приоткрыта, и внутри что-то тускло блестит. Металл? Неужели инструменты? Может быть, там лежит отвёртка или пассатижи? Возможно, именно в этой коробке таится спасение, ключ к выходу из этой проклятой камеры, возможность освободить его от оков. Эдгар, словно одержимый, тянется к спасительной коробке. Цепь, его неумолимый враг, сковывает каждое движение, каждый порыв к свободе. Но он не сдаётся. "Ещё немного," — шепчет он себе, вытягиваясь насколько позволяют стальные оковы. Его пальцы, исцарапанные и кровоточащие, почти ощущают грубый картонный край. Ещё усилие, ещё одно, и вот кончики его пальцев касаются коробки. Она шатается, словно в нерешительности, как будто проверяя, насколько сильна его воля. "Ещё чуть-чуть… Ещё…" Коробка опрокидывается. С оглушительным грохотом, который в тишине подвала звучит как тщательно спланированный взрыв, инструменты — набор ржавых отвёрток разного размера, пара тяжёлых гаечных ключей, старая, но всё ещё рабочая дрель с кучей свёрл и увесистый молоток — рассыпаются по цементному полу. Они катятся, звенят и ударяются о камень, создавая какофонию звуков, которая эхом разносится по сырому подвалу. Эдгар застывает на месте. Каждое движение, каждый вдох прекращаются. Сердце, которое ещё секунду назад колотилось в груди, словно падает в самую глубину и замирает там, холодное, как лёд. Наступает тишина. Может быть, Фэнг не услышал? Может быть, он ушёл так далеко, что этот короткий звук просто утонул в шуме улицы, или, возможно, коварный ветер, гуляющий снаружи, поглотил его? Он напряжённо прислушивается, каждый нерв, каждая клеточка его тела наполнены тревогой. Он ждёт малейшего шороха, любого звука, который мог бы выдать его. Но вокруг царит пугающая тишина. Однако пока не слышно ни криков, ни шагов, спускающихся вниз, у него есть шанс. Шанс, который он должен использовать, пока этот драгоценный миг не исчез. Тишина. И тут раздались шаги. Быстрые, тяжёлые, полные ярости. Они в мгновение ока пересекли комнату наверху. Дверь в подвал распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В проёме появился Фэнг. Его дыхание было частым, глаза горели, кулаки сжаты. Он увидел разбросанные инструменты, Эдгара, застывшего в нелепой позе с вытянутой рукой, и всё понял. — Ты, — произносит он. Голос тихий, но в нём звенит такое, от чего кровь стынет. — Ты пытался сбежать. — Нет, — выдыхает Эдгар. — Нет, я просто... я хотел... ты не так понял. Фэнг, послушай... — Ты пытался сбежать, — повторяет Фэнг, и теперь в его голосе нет ни тепла, ни ласки. — Я дал тебе всё. Я приготовил тебе завтрак. Я обработал твои раны. Я люблю тебя. А ты... ты пытался сбежать! Он спускается по ступеням, и каждый его шаг похож на удар молота. Эдгар прижимается спиной к стене, но бежать некуда — цепь крепко держит его. Он открывает рот, чтобы что-то сказать — объяснить, оправдаться, солгать, — но слова застревают в горле. Фэнг останавливается над ним. Его лицо искажено. Это уже не лицо заботливого друга или терпеливого влюблённого. Это лицо человека, чьё доверие только что было разрушено. Он тяжело дышит, его пальцы сжимаются и разжимаются. — Я думал, ты понял, — говорит он. — Я думал, после вчерашнего, после сегодняшнего... я думал, ты начал понимать. Но ты не понял. Ты всё ещё думаешь, что можешь уйти от меня. Он наклоняется и поднимает с пола молоток — тот самый, что выпал из коробки. Взвешивает его в руке, смотрит на инструмент, а затем переводит взгляд на Эдгара. Эдгар не может оторвать глаз от молотка. Его разум уже осознал, что сейчас произойдёт, но тело ещё не осознало этого. — Я не хотел этого, — говорит Фэнг. И в его голосе звучит неподдельное, искреннее сожаление. — Ты сам вынудил. Прости. Он замахивается. Первый удар. Молоток с ужасающей точностью опускается на колено, попадая прямо в коленную чашечку. Раздаётся хруст. Не метафорический, не воображаемый, а настоящий. Влажный, тошнотворный, отчётливый хруст ломающейся кости, который невозможно спутать ни с чем другим. Этот звук проникает в самые глубины души, врезается в уши, отпечатывается в мозгу и остаётся там навсегда, словно клеймо. Эдгар слышит, как ломается его собственная нога, за мгновение до того, как ощущает боль. И тогда приходит боль. Она была совершенно иной, чем та, которую он знал раньше. Удар битой по голове — ничто по сравнению с этим. Удар кулаком в скулу — не более чем царапина. Это всепоглощающий, ослепляющий ад, стирающий все мысли и чувства. Боль взрывается в колене и разливается неистовым пожаром по всему телу, поднимаясь вверх по позвоночнику, в живот, грудь, горло. Эдгар кричит. Он кричит так, как никогда в жизни не кричал — пронзительно, на одной ноте, пока его лёгкие не опустошаются. Его голос, словно раненый зверь, отскакивает от бетонных стен и возвращается обратно, и ему кажется, что кричит кто-то другой. Кто-то, кого убивают. Нога деформируется. Не сгибается — она буквально выворачивается. Колено оказывается под неестественным, невероятным углом. Эдгар осознаёт это — он смотрит на собственную ногу, которая изогнулась таким образом, что подобное не под силу ни одной живой конечности. И его разум отказывается верить в происходящее. Но это происходит. Он пытается отползти. Инстинкт берёт верх над разумом. Он дёргается, отталкиваясь здоровой ногой, и сдирает кожу о цемент, оставляя на полу кровавые полосы от содранных ногтей. Цепь натягивается, впиваясь в запястья, но он не чувствует боли. Всё, что он ощущает, — это колено, точнее, то, что от него осталось. — Тише, тише, — голос Фэнга пробивается сквозь пелену боли, как радиосигнал сквозь помехи. Он звучит почти успокаивающе. Почти ласково. — Это для твоего же блага, Эд. Ты поймёшь, но чуть позже. Только когда успокоишься. Он крепче сжимает молоток в руках. Его дыхание остаётся ровным и спокойным, несмотря на то, что на лбу выступила испарина. Руки не дрожат. Он смотрит на Эдгара — на его искажённое болью лицо, на беззвучно открывающийся рот, на слёзы, текущие по щекам. В его глазах нет ни капли садизма. Только печаль и решимость. Он не испытывает наслаждения от происходящего. Он просто выполняет свою тяжёлую, но необходимую "работу". — Так ты не сможешь навредить себе, — продолжает он, пока Эдгар задыхается и хрипит у его ног. — Так ты не сможешь пытаться сбежать снова. Так ты будешь в безопасности. Ты будешь здесь, со мной, и никто не причинит тебе боль. Ты понимаешь это? Ты слышишь меня, Эд? Я люблю тебя. Он замахивается снова. Второй удар. На этот раз молот обрушился на второе колено с той же хирургической точностью и неумолимой силой. Снова раздался хруст. На этот раз громче, чем в первый. Более влажный. И окончательный. Эдгар ощутил, как кость поддаётся удару — не трескается, не надламывается, а именно ломается, разлетаясь на осколки, которые впиваются в мышцы, сухожилия, в самую ткань его существа. Вторая нога вывернулась так же, как и первая. Он больше не мог на них опираться. Он больше не мог встать на них. Эдгар не может кричать. Голос покинул его. Он открывает рот, и из горла вырывается сдавленный, хриплый стон, почти нечеловеческий. Его глаза закатываются, губы синеют, тело бьётся в конвульсиях, но цепь не даёт упасть, не даёт потерять сознание, не позволяет сбежать даже в небытие. Боль уже не пульсирует. Она повсюду. Она стала частью реальности, фоном, воздухом. Эдгар больше не может определить, где заканчивается он и начинается боль. Молоток со стуком выпадает из рук Фэнга и падает на цементный пол. На ударном конце виднеется кровь, принадлежащая Эдгару. Она смешивается с ржавчиной и пылью, и на мгновение Фэнг задерживает на ней задумчивый взгляд, словно погружаясь в свои мысли. Затем он переводит взгляд на Эдгара. Эдгар безжизненно висит на цепи, его глаза закрыты, а изо рта вытекает струйка слюны, смешанной с кровью. Вероятно, он прикусил язык во время второго удара. Его лицо бледное. Ноги вывернуты под неестественными углами, и смотреть на это зрелище становится невыносимо больно. Фэнг не в силах отвести взгляд. Внезапно он опускается на колени, прямо в лужу крови, которая уже натекла с обеих ног. Не замечая холода, он тянется к Эдгару с осторожностью, словно к святыне, и берёт его лицо в ладони. Большими пальцами он нежно гладит скулы, стирая слёзы и размазывая кровь. Затем Фэнг наклоняется и целует Эдгара в лоб. — Ну вот, — шепчет он, и его голос дрожит, но не от гнева, а от нежности, любви и облегчения. — Вот и всё. Теперь ты никуда не денешься. Ты в безопасности, и я всегда буду рядом с тобой. Перестань плакать. Эдгар не может ответить. Он висит на цепи, и его дыхание становится всё более поверхностным и частым. Болевой шок накрывает его, как тяжёлое, душное, но милосердное одеяло. Сознание затуманивается, краски мира блекнут, звуки отдаляются. Последнее, что он услышал перед тем, как погрузиться в темноту, был голос Фэнга. В этом голосе звучали ласка, нежность и любовь. — Сладких снов, Эдгар. Я позабочусь о тебе. Обещаю.