Ступени суда

Она ворвалась без стука и это был первый раз за пять лет, когда Беллатрикс Блэк не сказала ни слова о субординации в своем кабинете. Утренний Лондон тянул сквозь панорамные окна молочный свет, который ложился на идеально чистый стол из чёрного дерева, на стопки дел «упивающиеся смертью» и только что принесённый эспрессо, который Блэк ещё не успела отпить. Папка с документами приземлилась на край стола с глухим ударом, и только тогда Беллатрикс подняла глаза. Гермиона Грейнджер стояла в дверях. Не та Гермиона Грейнджер, которую Беллатрикс видела месяц назад на дне рождения Драко, вежливо-отстранённая, в идеальном платье, с улыбкой, которая ничего не значила. Эта была другой. Под глазами тени, которых раньше не было. Линия челюсти стала острее, словно горе вырезало всё лишнее. В пальто, которое она забыла расстегнуть на ходу, в волосах, собранных в наспех закрученный узел. И глаза. Боже, её глаза. В них больше не горел тот юношеский огонь, который когда-то заставил Беллатрикс, лучшего адвоката Лондона, тридцатипятилетнюю женщину с железными нервами и репутацией айсберга, потерять голову на первом же свидании несколько лет назад. Теперь там было что-то другое. Тихая решимость. Боль, которую заматывали в скотч и делали вид, что её нет. — Мне нужен адвокат, — сказала Гермиона. Голос не дрожал. Беллатрикс откинулась в кресле, не спеша складывая пальцы домиком. Её лицо оставалось непроницаемым, годы практики перед самыми жестокими судьями Лондона не прошли даром. Но внутри что-то неприятно кольнуло. Знакомое. Опасное. — Грейнджер, — протянула она, позволяя сарказму сочиться с каждым слогом, — моя секретарша говорила, что у тебя запись на три часа дня. Но, видимо, правила записывания на приём, это то, что ты решила оставить в наших бывших отношениях, вместе с моей любимой футболкой, кстати. Гермиона не повелась. Три года назад это её бы задело, она вспыхнула бы, начала доказывать, что Беллатрикс не имеет права так говорить, что их расставание было тяжёлым для обеих. Сейчас она просто закрыла за собой дверь, подошла к столу, села напротив и положила на глянцевую поверхность ещё одну папку, тонкую, но как будто очень тяжёлую. — Георгий подаёт на развод. Беллатрикс подняла бровь. Очень медленно. Очень выразительно. — О, дорогая. А я думала, ты пришла просить меня выступить свидетельницей на твоей следующей свадьбе. Или, может быть, стать крёстной матерью вашего будущего ребёнка. А тут такая банальность. Развод? Как скучно. — Ты всегда можешь отказаться. — Я не отказываюсь. Я просто констатирую факты, ты врываешься в мой кабинет в восемь утра без предупреждения, требуешь услуг лучшего адвоката Лондона по профилю дел, которыми я никогда не занималась и при этом даже не предлагаешь кофе. Это уровень наглости, достойный награды. — Хорошо. — Гермиона встала, подошла к кофемашине в углу кабинета, помнила, где что лежит, чёрт бы побрал эту память и начала готовить напиток. — Тебе как обычно? Один эспрессо, без сахара, на грани обжигающего? Беллатрикс моргнула. — Ты помнишь, как я пью кофе, спустя три года расставания и шесть месяцев полного молчания? — Я помню, что ты не меняешь привычек. Это было бы неудобно. Пришлось бы запоминать новые. Кофе зашипел, закапал в чашку. Гермиона поставила его перед Беллатрикс, села обратно и, наконец, расстегнула пальто. И вот тогда Беллатрикс поняла, что что-то действительно не так. Потому что под пальто была водолазка, которую Гермиона носила ещё когда они жили вместе, серая, мягкая, с маленькой дырочкой на манжете. Блэк подарила её на вторую годовщину. Дырочку сделала сама Гермиона, когда зацепилась за гвоздь в дверном косяке их первой квартиры. — Объясни, — уже тише сказала Беллатрикс, и это была не просьба. Распоряжение. Гермиона открыла папку. Её пальцы, когда-то такие живые, вечно мажущие в блокнотах и перебирающие страницы книг, теперь двигались с механической точностью. — Георгий подал иск в прошлый вторник. Он требует половину бизнеса, совместно нажитого имущества и ежемесячные алименты. Бизнес, напоминаю, я построила с нуля, пока он сидел с друзьями, играл в покер, пил виски и жаловался, что жена слишком много работает. Он утверждает, что финансировал стартовый капитал, хотя на самом деле это были деньги от продажи дома моего отца. — Твоего отца? — Беллатрикс нахмурилась. — Гермиона, ты никогда не рассказывала подробностей, но я думала… — Ты думала правильно. Он был жив, когда мы встречались. — Гермиона подняла на неё глаза, и вот в них мелькнуло что-то живое, боль, которую она держала на поводке. — Он умер через месяц после нашего расставания. Инфаркт. Скорая не успела. Тишина стала вязкой. Беллатрикс смотрела на неё, и что-то внутри её ледяного фасада дало трещину. Она взяла папку, открыла, пробежалась глазами по документам, сухие строки, даты, цифры, за которыми стояла целая жизнь, рухнувшая в одну ночь. — Ты не сказала, — повторила она слова, которые уже однажды говорила, кажется, в другой жизни. — Ты не спрашивала, — также повторила Гермиона. — И вообще, Белла, мы расстались. Ты была очень занята, спасая преступников от правосудия. Я была занята тем, что хоронила отца и пыталась не развалиться на куски. — Я спрашивала «как ты?» на каждом чёртовом ужине у Поттера с Малфоем, — голос Беллатрикс стал ниже, почти угрожающим. — И каждый раз ты отвечала «нормально, спасибо, Белла». Нормально, Белла. Как дела, Белла. Прекрасно выглядишь, Белла. — А что я должна была сказать? «Привет, моя бывшая девушка, которая разбила мне сердце, у меня умер отец, муж оказался идиотом и я не сплю уже полгода, потому что каждую ночь мне снится, как ты уходишь в дождь, а я стою и смотрю тебе вслед»? Это была бы отличная тема для светской беседы под шампанское. Беллатрикс медленно выдохнула. Закрыла папку. Потом открыла снова. — Георгий нанял адвоката? — Тэкс. Лучший специалист по бракоразводным процессам в Восточном Лондоне. — Тэкс дешёвка, которая берёт клиентов количеством, а не качеством. — В голосе Беллатрикс прорезалось профессиональное презрение. — Он однажды пытался отсудить наследство у моей клиентки. Я вынесла его в первом же заседании так, что его клиент сдал его самого за некомпетентность. Гермиона почти улыбнулась. Почти. — Поэтому я здесь. — Ты здесь потому, что знаешь, что я лучшая. — Беллатрикс взяла ручку, пододвинула лист договора. — Мои услуги стоят дорого, Грейнджер. — У меня есть деньги, Белла. Отец оставил бизнес на меня. Дом. Немного накоплений. — Твой отец был стоматологом, — тихо сказала Беллатрикс, и это прозвучало странно мягко для неё. — Хорошим стоматологом. Он называл меня «мисс Блэк» и ни разу не спросил, почему у его дочери такая странная подруга с татуировками. — Он знал, о тебе, о нас… — так же тихо ответила Гермиона. — Просто воспитанный человек не задаёт лишних вопросов. Они помолчали. В кабинете тикали часы, дорогой антиквариат, подарок от Драко на прошлое Рождество. Внизу, где-то на улице, сигналила машина. Обычное утро Лондона, если не считать того, что бывшие любовницы смотрели друг на друга через стол, заваленный чужими трагедиями. — Я возьмусь за это дело, — наконец сказала Беллатрикс, сухо и деловито. — Но при условиях. — Каких? — Первое: ты делаешь всё, что я говорю. Я не спрашиваю разрешения, я ставлю задачи. Если я говорю «не отвечай на его сообщения», ты не отвечаешь. Если я говорю «принеси все банковские выписки за последние пять лет», ты приносишь, даже если они где-то на чердаке среди рождественских игрушек. — Разумно. — Второе: ты не плачешь в моём кабинете. Я ненавижу слёзы. Слёзы — это манипуляция, и я на неё не ведусь. — Я знаю. Ты не велась даже когда я плакала на дне рождения Драко, потому что наступила на конструктор, который разбросал его сын. — Это были не слёзы, а рефлекс. Конструктор Лего — это законная причина для слезоотделения. Гермиона фыркнула. Это был не смех, но что-то от него, тёплое, живое, давно забытое. — Третье: — Беллатрикс сделала паузу, посмотрела прямо в глаза. — Я не сплю с клиентками. — Я знаю, — кивнула Гермиона. — Ты упоминала. — Особенно с замужними. — Тем более, — она выдержала взгляд, и в её глазах на секунду мелькнул вызов, который Беллатрикс помнила слишком хорошо, — но, просто для справки, через три недели я буду разведёнкой. Беллатрикс медленно улыбнулась. Это была не та улыбка, которую она дарила судьям и коллегам, вежливая, холодная, безупречная. Это была улыбка хищника, который только что учуял добычу. — Чёрт, Грейнджер. Ты становишься нахальнее с годами. — Это вы дурно на меня влияете, мисс Блэк. — Тогда подписывай договор. И если ты думаешь, что Тэкс проблема, — Беллатрикс взяла телефон, уже набирая номер своего помощника, — то ты не представляешь, что я сделаю с человеком, который посмел назвать мою бывшую девушку истеричкой на семейном ужине. А ведь он назвал. Я помню. Гермиона моргнула. — Ты помнишь это? Это было два года назад, так давно и я была там с Георгием и его лучшим другом, чтобы… чтобы показать тебе, что у меня всё хорошо. — У тебя не было хорошо. У тебя под глазом был тик и ты выпила два бокала шампанского за десять минут, хотя обычно не пьёшь на людях. — А ты заметила? — Я всегда замечала, Грейнджер. — Беллатрикс нажала кнопку вызова. — Это была моя проблема.

***

Первая неделя напоминала работу сапёра. Они сидели в кабинете Беллатрикс до поздней ночи, разбирая финансовые документы, письма, сообщения: всё, что Георгий оставил за два года брака. Гермиона приносила коробки из дома, из офиса, из банковской ячейки, которую муж даже не знал, что она открыла. — Это всё? — спросила Беллатрикс в четверг, когда очередная коробка опустела. — Почти. Остались ещё кое-какие файлы на старом ноутбуке. Он у меня на работе. — Вези. И захвати что-нибудь поесть. Я не ела с утра. Гермиона посмотрела на часы. Половина одиннадцатого вечера. — Ты пропустила обед? — Я адвокат, Грейнджер. Адвокаты не обедают, они топят врагов доказательствами. — Это глупо. — Это эффективно. Еда, быстро. И кофе. Гермиона вернулась через час с суши и зелёным чаем. Беллатрикс подняла бровь. — Ты помнишь, что я не пью зелёный чай? — Ты будешь пить зелёный чай, потому что эспрессо в одиннадцать вечера это прямой путь к инфаркту, а ты мне нужна живой как минимум до окончания развода. — Трогательная забота. — Беллатрикс взяла чашку, но отпила. — У тебя есть ещё какие-нибудь диетические предписания? — Да. Спать хотя бы шесть часов в сутки. — Чушь. Я сплю четыре и чувствую себя прекрасно. — Ты врёшь. Я вижу тени под глазами. У тебя их никогда не было раньше. Беллатрикс замерла с палочкой суши на полпути ко рту. — Ты тоже смотришь на тени под моими глазами? — Я смотрю на всё, — тихо сказала Гермиона. — Как и ты. На второй неделе они впервые за долгое время оказались ближе, чем на расстоянии вытянутой руки. Беллатрикс разбирала документы, её пальцы ловко перебирали бумаги, выделяя главное цветными стикерами, система которых была понятна только ей одной. Гермиона сидела рядом, просматривала старые сообщения на ноутбуке и иногда комментировала. — Вот здесь он пишет, что я трачу слишком много времени на бизнес. Что я небрежная. Это слово он использует три раза. — О, бедный мальчик, — пропела Беллатрикс, не поднимая глаз. — Его жена небрежная. А он, видимо, был образцом внимания и заботы? Например, когда ты лежала с температурой под сорок, а он играл в гольф? — Откуда ты знаешь про гольф? — Поттер рассказал. Драко ему. Гарри переживал, сказал что пришлось тебя уговаривать лечь в больницу. Гермиона замолчала. Потом сказала: — Он звонил тебе? Гарри? — Он звонит мне каждый раз, когда ты болеешь или грустишь. Думает, я не знаю. Драко тоже думает, что я не знаю. Они оба идиоты, если считают, что я не замечу, когда моя бывшая девушка месяц не появляется ни на одном мероприятии. Гермиона положила ноутбук на колени и повернулась к Беллатрикс. Та сидела в своём кресле, поджав под себя ноги (она позволяла себе это только в присутствии Гермионы, больше никто в мире не видел адвоката Блэк без туфель на высоком каблуке), и её лицо в тусклом свете настольной лампы казалось почти человеческим. — Ты следила за мной, — сказала Гермиона. Не вопрос. Утверждение. — Я проверяла, жива ли ты. Это разные вещи. — Беллатрикс отложила бумаги. — Перестань, Грейнджер. Не придавай этому значения. У нас рабочие отношения. — У нас никогда не было просто рабочих отношений. И ты это знаешь. Тишина. Часы тикали. Где-то за окном ночной Лондон гудел, переливаясь тысячами огней. — Знаю, — наконец выдохнула Беллатрикс. — Поэтому я и не сплю с клиентками. Потому что в прошлый раз я перепутала работу и личное, и это почти меня уничтожило. — Тебя почти уничтожило? — удивилась Гермиона. — Белла, это ты ушла. Ты собрала вещи и ушла, пока я была на работе. Ты даже не сказала прощай. — А что я должна была сказать? «Прости, Грейнджер, я не могу смотреть, как ты умираешь заживо, потому что я делаю всё не так и ты заслуживаешь кого-то нормального, а не старую циничную стерву, у которой единственный талант — это выигрывать дела, а не строить отношения»? Гермиона смотрела на неё широко открытыми глазами. Она никогда не слышала, чтобы Беллатрикс говорила так, без сарказма, без защиты, просто слова, вырванные из самого сердца. — Ты идиотка, — медленно сказала Гермиона. — Ты была права. Я умирала заживо. Но не потому, что ты делала что-то не так. А потому, что ты не давала мне быть рядом. Ты отгораживалась. Ты включала свой «адвокатский режим» даже в постели. — Это называется защитные механизмы! — Это называется трусость!! Беллатрикс резко подняла голову. Её глаза сверкнули. — Трусость? Я одна из лучших адвокатов в Британии, Грейнджер. Я выигрывала дела, которые другие боялись брать. Я отправляла в тюрьму людей, которые угрожали моей жизни. И ты называешь меня трусихой? — Да. Потому что бояться неизвестного преступника — это одно. А бояться собственных чувств — это совсем другое. И ты боялась. — Я не… — Ты боялась, — перебила Гермиона, и в её голосе прорезалась та самая сталь, которая когда-то привлекла к ней Беллатрикс. — Ты боялась, что я уйду. Ты боялась, что я пойму, что ты не идеальна. Ты боялась, что я увижу ту самую Беллу. Ту, которая плачет над старыми фотографиями, которая пересматривает «Дневник Бриджит Джонс», когда никто не видит, которая называет своего кота именем судьи, который её бесит. — Кота зовут Нотт в честь Теодора Нотта, потому что Тео действительно идиот и я не плачу над фотографиями, у меня аллергия на пыльцу, которой в этих фотографиях… — Белла, — Гермиона встала, обошла стол и села на край рядом с креслом Беллатрикс. — Прекрати. — Что прекратить? — Врать мне. Она взяла её за руки. Руки адвоката, тонкие, сильные, с длинными пальцами и идеальным маникюром дрожали. Совсем чуть-чуть. Наверное, впервые за последние два года. — Ты пахнешь так же, — вдруг очень тихо сказала Беллатрикс. — Как тогда. Как в первый раз, когда ты пришла ко мне домой и попросила помочь с курсовой по уголовному праву. — Это была уловка, чтобы привлечь твоё внимание и ты это знала. — Знала. И всё равно повелась. — Потому что я неотразима. — Потому что у тебя была красивая задница в тех джинсах, а я слабая женщина. Гермиона рассмеялась, уже громче, настоящим смехом, который давно не слышала даже сама. Беллатрикс смотрела на неё и вдруг подумала: «Боже, как же я по тебе скучала». Вслух она, конечно, этого не сказала. Вместо этого она откашлялась и вернулась к документам. — Пункт четырнадцать, Грейнджер. У тебя опять ошибка в расчётах. Перепроверим завтра утром, сейчас уже поздно. Иди домой, выспись. Завтра важное заседание. — Ты тоже иди домой. — У меня дом здесь. — Беллатрикс кивнула на раскладной диван в углу кабинета. — Я сплю на работе последние несколько лет. Не переживай. Гермиона посмотрела на диван. Потом на Беллатрикс. Потом снова на диван. — Я останусь. — Это неудобно. — Мне всё равно. — Грейнджер… — Белла, закройся. В первый раз за два года они заснули рядом. Беллатрикс на диване, Гермиона в кресле, укрывшись пледом, который нашла в шкафу, тот самый, клетчатый, который Блэк когда-то купила в Шотландии, и Гермиона тогда сказала, что он «ужасный, похож на шарф который делал слепой таец, купи другой». Беллатрикс не купила другой. Она сохранила этот. Утром Гермиона проснулась от того, что кто-то поправлял плед на её плечах. Она не открыла глаза, но уголком губ улыбнулась.

***

Третья неделя была адом. Георгий, чувствуя, что проигрывает, начал играть грязно. Его адвокат подал ходатайство за ходатайством, заваливая суд бумагами, в которых перевирались факты, искажались даты и Гермиона представала то жадной стервой, то неверной женой, то бездарной бизнес-леди, которая всё получила от отца и ничего не создала сама. — Они пытаются вывести тебя из себя, — объясняла Беллатрикс, когда Гермиона в очередной раз порывалась написать гневное письмо бывшему мужу. — Хотят, чтобы ты сорвалась, показала эмоции. Тогда судья подумает, что ты истеричка. — Но это неправда! — Гермиона сжала кулаки. — Я работала, пока он… Белла, я ночами не спала, когда открывала бизнес. Я сама возила товары, сама договаривалась с поставщиками, сама… — Я знаю. — Беллатрикс подошла и положила руки ей на плечи. — Я знаю, Грейнджер. Потому что я видела. Помнишь? Я была там в первый год, когда ты только начинала. Я привозила тебе кофе в три часа ночи, а ты спала с головой в документах. — Ты говорила, что это жалкое зрелище. — Потому что это было жалкое зрелище. Но я была чертовски горда. Гермиона подняла на неё глаза, красные, но сухие. — Ты была? — Я всегда была тобой горда. Это было проблемой. В день суда Беллатрикс выглядела так, словно собиралась не в здание суда, а на светскую вечеринку, идеальный тёмно-синий костюм, туфли на шпильке, волосы собраны в низкий пучок. Только глаза выдавали напряжение: стальные, острые, готовые к бою. Они сидели рядом на скамье. Пальцы Гермионы, лежавшие на папке с документами, чуть заметно дрожали. Беллатрикс, не глядя, накрыла их своей ладонью. — Не дрейфь, Грейнджер. Тэкс дешёвка. Я съем его на завтрак. — Ты не ешь завтраки. — Сегодня съем. И запью кофе. Заседание длилось четыре часа. Беллатрикс была великолепна, она задавала вопросы, словно вела допрос, переворачивала доводы оппонента с ног на голову, цитировала прецеденты, которых никто не помнил и делала это с таким сарказмом, что даже судья пару раз не сдержала улыбку. — Мистер Тэкс, вы утверждаете, что моя клиентка небрежная жена. Скажите, а вы знаете, сколько часов в неделю она работала, чтобы построить бизнес, который приносит сейчас доход, достаточный для покупки небольшой страны? — Это не относится к делу… — Относится, потому что небрежная — это та, кто не уделяет внимание. А моя клиентка не уделяла внимание только одному, желанию её мужа сидеть на её шее и ничего не делать. Остальное внимание, включая оплату его кредитов, лечение у стоматолога и содержание его матери в доме престарелых, она уделяла исправно. В конце судья вынесла решение: брак расторгнут, бизнес остаётся за Гермионой, Георгий получает лишь то, что принёс в брак, то есть практически ничего. И оплату судебных издержек. — Белла, — прошептала Гермиона, когда они выходили из зала. — Ты гений! — Я знаю. — Беллатрикс поправила пиджак. — Платить будешь ужином. Я хочу что-то неприлично дорогое. И шампанское. Настоящее, французское, за которое мне не стыдно перед коллегами. Они вышли на ступеньки суда. Солнце ноябрьского Лондона пробивалось сквозь облака, слабое, но тёплое. Гермиона остановилась, подняла лицо к небу и глубоко выдохнула. — Свободна, — сказала она. — Чёрт, Белла. Я свободна. — Было бы странно, если бы ты платила адвокату, а несвободной все равно оставалась. — Это неловкая шутка? — Это моя лучшая шутка. Гермиона повернулась к ней. В её глазах блестели слёзы, не от боли, а от чего-то другого. Облегчения. Надежды. Страха. — Белла, я… — Знаю. — Беллатрикс шагнула ближе. — Я тоже. Она взяла лицо Гермионы в ладони. Те самые ладони, которые подписывали документы, перебирали доказательства, строили разрушали и снова строили жизни людей. Сейчас они просто держали женщину, которую Блэк любила всю свою взрослую жизнь, даже когда пыталась убедить себя в обратном. — Я сказала, что не сплю с клиентками, — прошептала Беллатрикс. — Особенно с замужними. И поцеловала её. Прямо на ступеньках суда. Под хмурым небом Лондона, под взглядами случайных прохожих и падающими листьями. Целовал её так, будто хотела выиграть последнее дело в своей жизни. — Ты больше не моя клиентка, — выдохнула Беллатрикс, отстраняясь на миллиметр. — И больше не замужем. Так что, Грейнджер… — Привет, — закончила за неё Гермиона, улыбаясь той самой улыбкой с горящими глазами и детской наивностью, которую Беллатрикс похоронила пару лет назад, но которая, оказывается, просто ждала своего часа. — Значит так, — Беллатрикс взяла её за руку и повела вниз по ступенькам. — Сначала ужин. Затем разговор о том, почему ты носишь мою старую водолазку с дырой на рукаве. Затем, возможно, я позволю тебе остаться на ночь. Но если ты будешь храпеть, я выгоню тебя обратно в ноябрь. — Я не храплю! — Ты храпишь, Грейнджер. Ты всегда храпела. Просто я была слишком влюблена, чтобы жаловаться. — А сейчас? Беллатрикс остановилась. Посмотрела на неё всю: серую водолазку, растрёпанные волосы, счастливые глаза, тени под ними, которые будут видны ещё долго. — А сейчас, — тихо сказала она, — я всё ещё влюблена. Так что, наверное, буду терпеть. Они пошли по улице, держась за руки, и Лондон вокруг них казался чуть менее серым, чем обычно. Где-то вдалеке сигналило такси, кто-то кричал, над городом собирались новые тучи. Но в этот момент для них существовала только ширина ладони, сцепленная с другой ладонью, и обещание, которое Беллатрикс Блэк, лучший адвокат Лондона, не собиралась нарушать. В этот раз — точно.