mafkees

Всё началось совсем недавно. Нет, на самом деле всё давно — ещё на втором курсе бака, когда их посадили за один лабораторный стол на схемотехнике для групового проекта. Джордж всегда решал всë последовательно, опираясь на алгоритм, и выходил из себя, если кто-то перескакивал через этапы. Макс сначала «чуял» ответ, а потом подгонял под него доказательства — и выходил из себя, если его заставляли расписывать то, что и так очевидно. Преподаватель, поставив их в пару, явно надеялся, что они уравновесят друг друга. Вся группа ставила на то, что они друг друга прикончат за минут, эдак, пятнадцать до окончания пары. Но вопреки ожиданиям одногруппников они остались в лаборатории аж до девяти вечера, дискутируя, а потом пошли в дешёвую забегаловку через дорогу, Джордж, кривясь, пил растворимый кофе из пластикового стаканчика, а Макс доедал его сэндвич, потому что «ты же всё равно сказал, что не голоден». Это был первый звоночек. Звоночек, который оба старательно проигнорировали. Так и повелось: вместе готовиться к экзаменам, вместе торчать в библиотеке, вместе ездить на другой конец города за какой-то деталью для курсача Джорджа, потому что «Макс, будь другом, подвези меня, у них на сайте написано, что осталась последняя плата, я не могу ждать до понедельника». И Макс подвозил. Всегда подвозил. А потом — магистратура. Разные университеты. Сначала думали — ну, разъедутся и разъедутся, с кем не бывает. Макс остался в их старом кампусе, Джордж укатил в Эйндховен, потому что там была исследовательская группа, в которую он мечтал попасть с первого курса. На прощание Макс тайком нацарапал на полях любимой расчётной тетради Джорджа «не облажайся, mafkees». И это было так неловко-сентиментально, и совсем не похоже на Макса, что Джордж потом час сидел в поезде и смотрел на эту корявую надпись, не в силах поверить, что он действительно уезжает. Сначала они переписывались нормально. Серьёзно. Джордж слал длинные сообщения про своих новых преподов и научрука, про то, как у них всё строго и формально, про то, как ему приходится вставать в шесть утра, потому что лабораторное время расписано по минутам. Макс в ответ скидывал фотографии их старой столовки с подписью «сегодня ебучие котлеты ещё хуже, чем были при тебе», и Джордж ловил себя на том, что улыбается экрану телефона как дурак. А потом переписка как-то сама собой перетекла в звонки. Теперь они созванивались почти каждый вечер. И это было странно. Не потому, что они обсуждали что-то особенное — обычные разговоры: Макс жаловался на очередного препода, который не понимает его подхода, Джордж рассказывал про эксперименты, про новую квартиру и как он её обустраивает, про то, что в супермаркете рядом продают ужасный чай, а хороший продаётся только за бешеные деньги в китайской чайной лавке. Всё это происходило в десять вечера, когда Джордж уже лежал в кровати, уткнувшись подбородком в подушку, которую они выиграли в тире пьяные на третьем курсе, а Макс частенько сидел на подоконнике в своей квартире и курил в открытое окно, потому что бросить так и не получилось. Просто однажды Джордж поймал себя на мысли, которую поспешно отогнал: он ждёт этих звонков. «Крыша едет не спеша, тихо шифером шурша», — думал он безрадостно и лез проверять, не пропустил ли сообщение. В тот вечер он честно пытался занять голову чем-то полезным. На тумбочке лежал потрёпанный том по интегральным схемам — не то чтобы захватывающее чтиво, но рабочее, из разряда «надо освежить перед зачётом». Джордж устроился на кровати, подсунул под спину подушку, раскрыл на заложенной странице и даже честно прочитал три абзаца про дифференциальные каскады. На четвёртом поймал себя на том, что глаза скользят по строчкам, не понимая смысл. Он перечитал заново. Потом ещё раз. Буквы расплывались, а в голове было пусто и тихо. Телефон лежал рядом, экраном вниз. Джордж перевернул его — никаких уведомлений. Снова перевернул обратно, уже раздражённо. Вернулся к книге, осилил ещё полстраницы, но на фразе «коэффициент усиления определяется соотношением резисторов в цепи обратной связи» осознал, что думает не о резисторах, а о том, что Макс сегодня что-то долго не звонит. Он оставил книгу раскрытой на груди, уставился в потолок и мысленно обозвал себя идиотом. Ждёт. Ждёт дурацкого «ну, и чего ты сегодня опять переделывал всё по три раза?» — и того, как Макс смешно хмыкает, когда Джордж на автомате заводится и начинает объяснять, что вообще-то не переделывал, а оптимизировал! Через полчаса телефон загорелся, и Джордж снял трубку быстрее, чем хотел бы себе признаться. На экране возник Макс — сидел, как обычно, на подоконнике, за спиной тёмное окно, в пальцах уже дымится сигарета. — Привет, — сказал Джордж и сам отметил, что голос вышел слишком бодрый, ну и ладно. — Привет, — Макс затянулся, выдохнул в открытую створку и только потом посмотрел в камеру. — Слууушай, внезапный вопрос, мне тут один парень из группы, ну который со мной жил в предыдущем семестре в общаге, сказал кое-что. Я сначала хотел возразить, а потом посчитал в голове. Он замолчал. Провёл большим пальцем по нижней губе — привычный жест, когда он подбирал слова. — Он сказал, что мы с тобой созваниваемся чаще, чем он со своей девушкой. — И что? — Джордж сам не ожидал, что ответит так резко. Он приподнялся на локте, ближе к камере. — И ничего, — Макс стряхнул пепел в жестянку из-под кофе. — Просто забавно. Мы же вроде как… Он осёкся, покрутил сигарету в пальцах, будто она могла подсказать нужное слово. — Ну, ты понимаешь. Не чужие, конечно, но и не… Ну ты понял. Джордж перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку, так что в камере остался только край растрёпанных волос и кусок одеяла. — Эй, — позвал Макс. — Ты чего? — Ничего. Думаю. На самом деле он не думал. Он просто не мог сейчас смотреть в экран, потому что если бы он ответил честно, пришлось бы признать: последние три недели он засыпает только после того, как услышит «спокойной ночи, Рас». Или «спокойной ночи, mafkees». Второе случалось реже, но всякий раз выбивало его из сонного состояния ровно на те несколько секунд, которых хватало, чтобы зависнуть. Это слово он впервые увидел там же, в тетради — когда Макс перед отъездом нацарапал «не облажайся там» и вместо привычного «Рас» вывел корявое, написанное латиницей «mafkees». Джордж тогда ещё в поезде открыл переводчик, вбил по буквам, уставился на результат и сперва не поверил. Потом проверил в другом источнике. Потом ещё в одном. Словари сходились в значении: «дурачок», «глупыш», «маленький глупый человек». Он тогда долго смотрел в окно поезда и пытался понять, как к этому относиться. Потому что если разобраться — это же полная дурость. Макс совершенно спокойно мог назвать его как угодно на английском — языке, на котором они всегда с друг другом говорили. Мог бы сказать саркастичное «гений», мог бы обозвать идиотом, придурком, да хоть кем — английский предоставлял для этого необъятный выбор! Но Макс зачем-то выбирал нидерландский, типо свой родной язык и, блин, выбрал именно это слово. По мнению Джорджа у Макса было какое-то отклонение. Может быть его надо записать к психиатру? Зачем человеку, который и так с трудом пускает в свою жизнь, вдруг вставлять в обычную речь слово из другого языка — специально для того, кто этот язык не знает? Чтобы тот загуглил? Чтобы догадался? Чтобы почувствовал разницу между «идиотом» для всех и «дурачком» для одного конкретного человека? Джордж до сих пор не спрашивал об этом вслух. Но каждый раз, когда в трубке звучало тихое, чуть усталое «спокойной ночи, mafkees», он засыпал с ощущением, что ему только что сказали что-то гораздо более важное, чем «спокойной ночи». И Макс наверняка знал это. Потому и продолжал. Однажды Макс не позвонил — какой-то командный проект с горящими сроками, он предупредил заранее. Джордж тогда сказал «без проблем» и действительно думал, что без проблем. А потом лежал до двух ночи, глядя в потолок, и телефон молчал. Он перевернулся на живот. На спину. Снова на живот. Встал, попил воды, лёг обратно. Ничего не помогало. Чувствовал он себя при этом по-идиотски: вроде взрослый человек, а не может уснуть, потому что какой-то идиот Ферстаппен не пожелал ему спокойной ночи. Это было унизительно — признаваться в таком. Поэтому он и успешно не признавался. Ни Максу, и конечно же, ни в коем случае, себе. — Рас, — снова позвал Макс. — Ты там уснул, что ли? — Не, — пробормотал Джордж в подушку и наконец поднял голову, возвращаясь в кадр. Волосы торчали в стороны, на щеке отпечатался шов наволочки. — Ну и вопросы ты мне задаешь, просто ужас! Макс смотрел на него молча, и в этом взгляде было что-то непривычное — ни усмешки, ни вызова. Джордж выдержал секунды три, потом отвёл глаза в угол экрана, где горела плажка его собственного лица. — Ладно, проехали, — сказал он наконец. — Рассказывай уже, кто там у тебя из группы такой наблюдательный. Может, ему ещё и зарплату выдать за анализ чужих личных графиков. Макс хмыкнул, и напряжение чуть отступило. — Не думай лишнего, просто у нас с тобой островок стабильности, а у них с этой мадам — драма каждые выходные, короче, ебутся блохи как в суматохе. — То есть мы, по твоему скромному и субъективному, образец стабильности? — Получается, так. Джордж фыркнул и снова уронил голову на подушку, но теперь уже лицом к экрану. Разговор перетёк в обычное русло — групповой проект с дураками-одногруппниками, дедлайны, дурацкий кофе в автомате на третьем этаже нового корпуса. Но перед тем как отключиться, Джордж поймал себя на мысли, что так нормально и не ответил на вопрос. И Макс, кажется, это заметил. Потому что перед «спокойной ночи» добавил короткое, тихое: — Я рад, что ты позвонил. — Я тебе не звонил, — машинально ответил Джордж. — Ты мне. — Неважно. И отключился. А Джордж ещё долго лежал в темноте, чувствуя, как что-то внутри сдвинулось с места и отказывалось вставать обратно. Ну да, не ответил он нормально на вопрос. Потому что во-первых, кто так по тупому слова в предложения составляет, из-за чего смысл и посыл вообще теряется. Ну а во-вторых... Потому что если бы он ответил честно, ему пришлось бы признать, что тогда, в день когда у них не было звонка, он чувствовал себя брошенным. Это было унизительно. Это было неправильно. Это было… — Макс, — позвал он, не поднимая головы. — М-м? — Я, кажется, соскучился. Это странно? В трубке повисла тишина — такая долгая, что Джордж уже решил, что связь прервалась. А потом Макс сказал: — Нет. Не странно. Я тоже. Следующие несколько дней они оба ходили какие-то пришибленные. Созванивались так же исправно, но теперь в разговорах появилась новая осторожность — будто они обходили по кругу слона в комнате и оба упорно делали вид, будто его совсем не замечают. Джордж пытался анализировать. Он вообще любил раскладывать всё по полочкам — собрать данные, построить гипотезу, проверить. Но тут его методология дала сбой, потому что данных было слишком много, а вывод получался один и тот же, и этот вывод Джорджу категорически не нравился. Точнее, нравился. И это пугало ещё больше. Потому что одно дело — дружить. И совсем другое — лежать в темноте и понимать, что единственный человек, которому ты хочешь рассказать, как прошёл твой дурацкий день, находится в куче километров от тебя. И что ты практически физически ощущаешь его отсутствие — как недостающую деталь в схеме, без которой всё остальное не работает. А развязка наступила неожиданно. И очень по-максовски. — Я тут подумал, — сказал он как-то вечером, и по голосу было слышно, что он не «подумал», а додумался до чего-то и теперь будет гнуть свою линию, как всегда. — Помнишь, ты на втором курсе сказал, что я слишком много спорю с преподавателями? — Ты до сих пор слишком много споришь с преподавателями, — машинально ответил Джордж. — Не перебивай. Я о другом. Ты тогда ещё сказал: «Макс, тебе просто нужен спутник жизни, который будет тебя осаждать». И я тогда подумал — ну да, наверное. А сейчас я думаю… — он снова замолчал, и Джордж буквально кожей почувствовал, как тот собирается с духом, — сейчас я думаю, что мне не нужен кто-то. Мне нужен ты. В голове у Джорджа закоротило, и наступила звенящая пустота, такая, в какой мысли не держатся. «Че делать? Муравью хуй приделать». Мысль была совершенно идиотская, не к месту, но других не нашлось. Он всё ещё сидел на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и только когда в лёгких зажгло, сообразил, что забыл вдохнуть. Дыхание перехватило. Сердце теперь колотилось где-то в горле, и с этим ничего нельзя было поделать — оставалось только сидеть и ждать, пока оно успокоится. — Ока-а-ай, — выдохнул он наконец. — «Ока-а-ай»? — переспросил Макс, и в голосе мелькнуло что-то между смехом и осторожностью. — Ну а что тебе ещё сказать? Это очень неудобно, знаешь ли. Признаваться в таком по телефону. Я даже не могу… Джордж осёкся, попытался подобрать слово, не смог и просто ляпнул первое, что пришло: — Не могу тебе щелбан в лоб прописать за то, что ты опять меня опередил! И во всëм то ты у нас всегда первый! Он попытался изобразить возмущение, но мышцы лица не послушались — вышло что-то кривое, рот дёрнулся вбок, плечи опустились. Камера телефона показывала его отражение в углу экрана: растрёпанный, с красными пятнами на шее. В динамике что-то щёлкнуло — кажется, Макс просто задел телефон локтем. А потом он улыбнулся. Широко, зубами, так что по бокам прорезались две маленькие складочки, и вся его обычная насупленность разом сменилась чем-то совершенно мальчишеским. Джордж смотрел в экран и чувствовал, как внутри что-то разжимается. Медленно, осторожно, как пальцы после долгого холода. Он вообще любил вызывать у Макса эту улыбку. Не вежливо-нейтральную, которую тот демонстрировал одногруппникам или преподам. Макс по умолчанию держал лицо так: брови чуть сведены, челюсть поджата. Серьёзное, закрытое выражение, которое люди часто принимали за высокомерие или скуку. Чтобы пробиться к Максу большинству требовалось время — недели, месяцы, осторожные подходы, проверка границ. Джордж видел, как одногруппники пытались найти к Максу ключ, и почти ни у кого не получалось. Тот вежливо держал дистанцию, не давал повода для сближения, и со стороны казалось, что он вообще не особенно нуждается в общении. А Джорджу ключ был не нужен. Ему как-то сразу открыли дверь и сказали: заходи. Он не заслуживал этого специально, не выслуживался, не подбирал подход. Просто так вышло. И он до сих пор не до конца понимал, почему именно он получил доступ без очереди, но берёг это знание где-то глубоко и никогда не озвучивал. Ещё ему нравилось, как Макс выглядит, когда не старается никому ничего демонстрировать и доказывать. Вот как сейчас: сидит на подоконнике, волосы взъерошены после долгого дня — светлые, тонкие, торчат в разные стороны, как будто он их вообще не расчёсывал с утра. На подбородке тень щетины. И в этом всём — в растрёпанности, в помятой футболке, в резковатой линии челюсти — Джорджу виделось что-то из средневековых гравюр. Рыцарь, который только что снял шлем. Непарадный, неглянцевый — уставший, но настоящий. Такой, каким его никто больше не видит. — Ну, ничего, — сказал Макс. — У тебя будет выходной на следующей неделе. Я проверял расписание поездов. Приедешь — щëлкнешь по лбу. Лично. Если захочешь, конечно. И Джордж, уже не пытаясь анализировать, просто ответил: — Захочу. Конечно захочу. — Ну вот! А ты наверное переживал... — Заткнись, Ферстаппен, не порть момент. Иногда схема не работает без одной-единственной детали. И эту деталь, кажется, зовут Макс Эмилиан Ферстаппен.