Мотылёк в темноте

В раздевалке «Монреаль Вояжерс» пахло потом, льдом и ничьей — тем особым сортом разочарования, который хуже поражения. Ничья пахла несделанной работой. Шейн Холландер сидел на скамье, стягивая свитер через голову. Темные волосы встали дыбом, тяжелые пряди упали на лоб, на висках блестела влага, скатываясь по резким скулам. Рядом кто-то глухо выругался по-французски, кто-то с силой бросил перчатку в шкафчик. Кто-то ржал, кто-то стучал клюшкой об пол, но для Шейна эти звуки давно стали белым шумом. Фоном. Он не поднял головы. Он знал, что творится снаружи. Его лицо смотрело с билборда на въезде в Монреаль — строгий, чуть прищуренный взгляд, темные глаза, властная линия бровей, легкая тень на скулах, форма, в которую влюблена вся страна. Рекламный щит над ареной, где его фигура — ладный, крепкий, сбитый, как у тяжеловеса, но при этом стремительный — застыл в вечном броске. Когда «Вояжерс» взяли первый Кубок за два десятилетия, Канада выдохнула. Когда взяли второй подряд — она начала молиться на Шейна Холландера. Не на команду. На него. Tumblr назвал его «золотым мальчиком года» еще до то, как он сам узнал, что такое Tumblr. Родители вели детей в хоккейные школы, показывая пальцем на экраны. Статистика, от которой у менеджеров НХЛ случался оргазм. Омеги, которые никогда не смотрели хоккей, вдруг знали номер его джерси. Альфы и беты хотели быть им. Подростки копировали его замашку — как поправляет воротник перед интервью, как сплевывает сквозь зубы на лед, как хмурится, когда камера ловит его вблизи. — Холландер, давай, пресса ждет, — крикнул тренер из коридора. Шейн кивнул, даже не поднимая головы. А затем воздух вокруг него изменился. Это было то, о чем никогда не писали в спортивных колонках. То, что комментаторы обходили стороной в прямых эфирах. То, что чувствовали кожей, нутром, тем древним отделом мозга, который у людей притворяется спящим, но никогда не спит на самом деле. Он стянул свитер окончательно — и запах ударил по раздевалке. Густой, терпкий, почти приторный в своей насыщенности. Ваниль и жженый кленовый сироп, замешанные на чистом мужском поте, на пряной горечи апельсиновой цедры и тонкой ноте древесной смолы. Но главное — карамель. Соленая, тягучая, тающая где-то глубоко в горле, если вдохнуть слишком близко. Запах, от которого хотелось придвинуться. Лизнуть воздух. Зажмуриться и забыть, кто ты. Его феромоны не нуждались в криках. Они работали безотказно. Матьюз сморгнул и отвернулся, делая вид, что раскладывает тейпы. Биррой, их защитник с тремя детьми и ипотекой, внезапно замер с клюшкой в руке и шумно выдохнул через нос, прежде чем взять себя в руки. Один из новичков-альф, Хитлифф, инстинктивно опустил взгляд, когда Шейн просто проходил мимо к своему шкафчику. Ни слова. Ни жеста. Даже после ничьей, даже с запахом усталости и разочарования, его альфа-сущность давила на пространство. Шейн не пытался быть громким. Не рычал, не метил территорию, не хлопал дверями. Он просто был. Крепкий ладный сбитый альфа с темными волосами и темными глазами, чей запах прошивал позвоночник насквозь. Он натянул чистое темно-синее поло. Ткань обтянула широкие плечи, узкую талию. Запах никуда не делся — пропекся сквозь ткань, как кленовый сироп сквозь горячий блин. Шейн поправил воротник — машинально, жест, который никто не заметил бы, кроме него самого. В зеркале раздевалки отразился высокий, ладно скроенный парень. Крепкий, но не грузный: мышцы, сбитые годами льда, длинные ноги, разворот грудной клетки, от которого поло шло по косой. Темные глаза смотрели спокойно. Слишком спокойно. Никто не знал, что под этой броней. И никогда не узнает. Шейн вышел в коридор, и звуки толпы ударили в лицо через закрытые двери. Крики. Вспышки. Сотни сердец, бьющихся в унисон его имени. «Холландер! Холландер!» — даже после ничьей. Даже когда команда не выиграла. Потому что им было плевать на команду. Они фанатели от него. Шейн сделал вдох. Выдох. На мгновение прикрыл глаза — тяжелые веки, длинные темные ресницы. Усмехнулся одними уголками губ. Потом посмотрел прямо в объективы той самой улыбкой: сдержанной, чуть отстраненной, от которой у фанаток массово ехала крыша. Он знал эту силу. И никогда ей не злоупотреблял. Беты фанатели за компанию. Омеги — до обморока. А другие альфы — молча, сквозь зубы, стиснутые так, что трещала эмаль. Потому что настоящего Шейна Холландера никто никогда не получит. Его запах — карамель, клен, соль на коже — оставался обещанием без контракта. Вкусным, тягучим, недосягаемым. Он шагнул к прессе. Вспышки ударили в лицо. И Канада снова выдохнула его имя.