Принцесса и служанка

Всё началось незаметно. Сначала Узиэлла думала, что ей просто кажется. Что она слишком много на себя берёт. Что мужчины во дворце — охранники, слуги, носильщики — смотрят на неё так же, как на любую другую женщину. Но они смотрели иначе. Их взгляды были тяжёлыми, липкими — как патока, которую разлили на пол и теперь невозможно пройти, не испачкавшись. Они скользили по её фигуре, задерживались на груди, на бёдрах, на лице. И улыбались — недобро, понимающе, будто знали о ней что-то, чего не знала она сама. — Узи, — сказала Ви однажды, когда они шли по внутреннему двору. — Ты заметила, как на тебя смотрят эти козлы? — Заметила, — тихо ответила Узиэлла. — Думала, мне кажется. — Не кажется. — Ви остановилась, огляделась по сторонам. Двое охранников у ворот тут же отвели взгляды, но было поздно. — Я с ними поговорю. — Не надо, — быстро сказала Узиэлла. — Ты только хуже сделаешь. — Хуже, чем что? — Чем если они поймут, что я жаловалась. Ви посмотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула — неохотно, но согласно. — Ладно. Но если кто-то тронет тебя хоть пальцем — я убью его. Собственными руками. Узиэлла улыбнулась — вымученно, благодарно. Она не знала тогда, что это "если" станет реальностью быстрее, чем она успеет моргнуть. Первым заговорил с ней носильщик. Его звали, кажется, Ахмет. Или Мустафа — Узиэлла не запомнила. Он был толстым, с красным лицом и масляными глазками, и однажды, когда она шла с бельём в прачечную, он преградил ей дорогу. — Гузель, — сказал он, скаля жёлтые зубы. — Гузель кыз. (Красивая девушка — понял Узиэлла по жестам.) Она попыталась обойти его, но он снова шагнул вперёд. — Исм-ин не? (Как тебя зовут?) — спросил он, касаясь её руки. Узиэлла отдёрнула руку, как от огня. — Не трогай, — сказала она по-английски, зная, что он всё равно не поймёт. Он засмеялся. Что-то сказал своим товарищам — те заржали в ответ. Узиэлла проскользнула мимо и почти побежала к прачечной. Вечером она рассказала Ви. Та побелела. — Как он выглядит? — Толстый. С красным лицом. — Я найду его, — сказала принцесса. — Я… — Не надо, — перебила Узиэлла. — Пожалуйста. Если ты начнёшь разбираться с каждым, кто на меня посмотрит, у тебя не останется времени ни на что другое. — Это не "посмотрит". Это "потрогал". — Он просто коснулся руки. Всё. Ви хотела спорить, но Узиэлла сжала её пальцы и посмотрела прямо в глаза. — Я сама разберусь. Обещаю. Ви не поверила. Но промолчала. Дальше — больше. Охранник у ворот в сад каждый раз, когда Узиэлла проходила мимо, говорил что-то на турецком и при этом похлопывал себя по промежности. Узиэлла не понимала слов, но жест был понятен без перевода. Помощник повара, молодой парень с хитрыми глазами, однажды зажал её в углу кухни и прошептал на ломаном английском: "Ты красивая. Я хочу тебя. Сегодня ночью. Приходи". Она толкнула его в грудь и выбежала. Слуга, который приносил воду в их покои, каждый раз, когда ставил кувшин, смотрел на неё так, будто раздевал. И однажды, когда Ви вышла на минуту, он прошептал: "Твоя госпожа не узнает. Приходи ко мне. Я буду тихим". Узиэлла замерла. Потом взяла кувшин и швырнула ему в голову. Он увернулся, засмеялся и вышел. Когда вернулась Ви, Узиэлла сидела на кровати, трясясь мелкой дрожью. — Что случилось? — спросила принцесса. — Ничего. Вода холодная была. Ви не поверила. Но Узиэлла не сказала правду. Не могла. Каждый раз, когда она открывала рот, в горле вставал комок. Мехмед узнал об этом от Ви. Она пришла к нему в кабинет и сказала прямо, без обиняков: — Твои люди пристают к моей служанке. Мехмед поднял бровь. — Кто именно? — Все. Носильщики, охранники, слуги. Они трогают её, говорят грязности, предлагают прийти к ним ночью. Мехмед помрачнел. — Я поговорю с ними. — Поговори. И предупреди — если кто-то тронет её ещё раз, я убью его сама. Не ты. Я. И тебе же придётся разбираться с трупом. Мехмед посмотрел на неё долгим взглядом. — Ты действительно её любишь, — сказал он. Не вопрос — утверждение. — Это не твоё дело. — Ты права. Но я понял. Он сдержал слово. На следующее утро всех слуг и охранников собрали во внутреннем дворе. Мехмед вышел к ним — в простой рубашке, без оружия, но с таким выражением лица, от которого мурашки шли по коже. — Женщина, которую вы видите рядом с моей женой, — её личная служанка, — сказал он на турецком. — Она находится под моей защитой. Если кто-то тронет её — тронет меня. А меня, как вы знаете, трогать не стоит. Он сделал паузу, обводя толпу глазами. — Я не буду казнить. В первый раз. Но если я ещё раз услышу, что кто-то пристаёт к ней, я вырву язык этому человеку. И скормлю его собакам. Вопросы? Вопросов не было. На некоторое время всё затихло. Узиэлла снова могла ходить по дворцу, не чувствуя на себе липких взглядов. Мужчины отводили глаза, когда она проходила мимо, и уступали дорогу. Она почти поверила, что всё закончилось. Но это не закончилось. Та ночь была тёплой — даже для Стамбула. Луна светила ярко, и в покоях было душно, несмотря на открытые окна. Узиэлла и Ви лежали в кровати, переплетённые, уставшие после долгого дня. Ви уже засыпала, когда Узиэлла осторожно высвободилась из её объятий. — Я сейчас, — прошептала она. — В уборную. — Мм, — промычала Ви, не открывая глаз. — Возвращайся быстрее. Узиэлла накинула халат — тонкий, шёлковый, почти прозрачный, но других не было, Ви любила, чтобы её служанка носила красивое бельё — и выскользнула в коридор. Уборная была в конце коридора, через один поворот. Узиэлла прошла туда, сделала свои дела, поправила халат — и пошла обратно. Она не услышала шагов за спиной. Она не увидела тени, которая отделилась от стены. Она не успела ничего понять, потому что чья-то огромная ладонь зажала ей рот, а вторая рука обхватила талию, приподняла и потащила в тёмный угол. — Тихо, — прошептал голос над ухом. Акцент был таким сильным, что английские слова едва можно было разобрать. — Тихо, маленькая. Не кричи. Узиэлла рванулась, но руки держали крепко — железная хватка, не вырваться. — Мы давно смотрели, — говорил голос. — Ты ходишь ночью одна. Глупая. Одна нельзя. Здесь опасно. Ещё одна тень приблизилась. И ещё. Двое? Трое? Узиэлла не могла сосчитать — глаза не привыкли к темноте. — Отпустите, — прошептала она в ладонь. — Пожалуйста. — Ты будешь тихой, — сказал первый. — И мы сделаем не больно. Её толкнули к стене. Халат распахнулся. Руки шарили по телу — грубо, нетерпеливо, будто она была вещью, которую можно взять без спроса. — Не надо, — прошептала Узиэлла, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Пожалуйста, не надо. Ей ответили смехом. Потом кто-то сказал на турецком что-то резкое, и остальные замерли. Шаги — быстрые, удаляющиеся. Кто-то побежал. А потом — резкая, острая боль между ног. Что-то вошло внутрь — грубо, сухо, без подготовки. И сразу вышло. Узиэлла закричала — но ладонь всё ещё зажимала ей рот, и крик получился приглушённым, жалким. — Тш-ш-ш, — прошептали над ухом. — Мы не кончили. В следующий раз кончим. Её отпустили. Тело само сползло по стене на пол. Шаги удалились. Осталась только боль. И темнота. И слёзы, которые не прекращались. Она не помнила, как добралась до покоев. Помнила только, что шла, держась за стену, потому что ноги не слушались. Халат был разорван — на груди, на плече, на подоле. Волосы растрёпаны. И что-то тёкло по внутренней стороне бедра — липкое, горячее. Она толкнула дверь. Ви сидела на кровати — проснулась, наверное, от того, что Узиэллы не было слишком долго. Её жёлтые глаза расширились, когда она увидела служанку. — Узи? — Голос был чужим, испуганным. — Узи, что случилось? Узиэлла хотела сказать "ничего". Как всегда. Но слова не шли. В горле стоял ком, и всё, что она могла — это стоять и плакать. Беззвучно, отчаянно, всем телом. Ви спрыгнула с кровати и бросилась к ней. — Господи, — прошептала она, осматривая порванный халат, ссадины на руках, растрёпанные волосы. — Кто? Кто это сделал? Узиэлла молчала. Только качала головой — нет, не говори, не спрашивай, не надо. Ви взяла её за руки. Кожа была холодной, пальцы дрожали. — Сядь, — сказала принцесса. — Сядь, Узи. Пожалуйста. Она подвела её к кровати, усадила. Узиэлла села как тряпичная кукла — безвольная, сломленная. И тогда Ви опустилась на колени. Перед ней. Перед своей служанкой. Перед своей возлюбленной. Она встала на колени на холодный мраморный пол и заглянула в глаза Узиэллы снизу вверх — не как принцесса, а как человек, который готов умолять. — Узи, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Скажи мне, что случилось. Прошу. Я не вынесу, если ты будешь молчать. Узиэлла посмотрела на неё. В жёлтых глазах блестели слёзы — Ви тоже плакала, хотя, казалось бы, никогда не плакала. — Они… — начала Узиэлла и запнулась. — Они пришли. Трое. Или четверо. Я не поняла. Темно было. Они… они говорили на турецком. Я не понимала. Они держали меня. Она замолчала. Дрожь била её крупной дрожью. — Что они сделали? — спросила Ви, и голос её был страшен — тихий, ровный, без единой эмоции. Только глаза горели — жёлтые, безумные, убийственные. — Они… — Узиэлла опустила взгляд на свои колени. — Они засунули. Что-то. Внутрь. И сразу вынули. Ви побледнела — так, что её лицо стало белее мрамора. — Пальцы? — спросила она. — Не знаю. Может, пальцы. Может… не знаю. — Ты чувствовала что-то тёплое внутри? Сперму? — Нет. Ничего. Только боль. И когда вынули — боль ушла. И что-то… потекла. Ви медленно, очень медленно перевела взгляд на ноги Узиэллы. Кровь. Тонкая струйка стекала по внутренней стороне бедра — тёмная, почти чёрная в свете свечей. — Кровь, — прошептала Ви. — У тебя кровь. Узиэлла посмотрела вниз и, казалось, только сейчас заметила. Она дотронулась пальцами до бедра — пальцы стали красными. — Это… — начала она. — Они порвали тебя, — закончила Ви. Голос её сломался. — Они порвали тебя изнутри. Она не заплакала. Она закрыла лицо руками и замерла — статуя из камня и горя. Узиэлла смотрела на неё сверху — на серебряные волосы, на согнутую спину, на плечи, которые дрожали без звука. — Ви, — позвала она. — Не надо. — Не надо? — Ви подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз, но глаза горели. — Не надо? Они надругались над тобой, Узи. Над тобой! Моей Узи! — Со мной всё будет хорошо, — сказала Узиэлла, и это была самая глупая ложь в её жизни. — Не будет. — Ви встала с колен, села рядом на кровать, обняла её — осторожно, боясь причинить ещё больше боли. — Не будет хорошо, пока я не найду их. И не убью. — Ты не можешь их убить. — Могу. И убью. — Ви поцеловала её в висок, в щёку, в уголок губ. — Я убью каждого, кто посмел к тебе прикоснуться. Каждого, кто на тебя смотрел. Каждого, кто думал о тебе плохо. — Тогда во дворце никого не останется, — прошептала Узиэлла. Ви не рассмеялась. Она сидела, обнимая самую дорогую женщину в своей жизни, и в её голове уже рождался план. Тёмный. Кровавый. Безумный. План мести.

***

Ночь только начинала набирать силу, когда Ви приняла решение. — Мы идём к Мехмеду, — сказала она, вытирая слёзы с лица. Голос её был твёрдым, как сталь. — Сейчас? — Узиэлла всё ещё дрожала, но боль уже утихла, сменившись тупым, ноющим чувством где-то глубоко внутри. — Сейчас. Медлить нельзя. К утру они сотрут следы, договорятся, придумают алиби. Если мы придём сейчас — они не успеют. — Он может спать, — слабо возразила Узиэлла. — Мне плевать. — Ви, он же с кем-то может быть… ты же знаешь, у него есть… — Тем лучше, — перебила принцесса. — Пусть видит, что происходит в его доме, когда он развлекается со своими наложницами. Ви помогла Узиэлле переодеться — чистая рубашка, чистая нижняя юбка, чистое платье. Потом взяла её за руку и повела по тёмным коридорам. В этот час дворец спал. Только редкие факелы горели на стенах, отбрасывая длинные, пляшущие тени. И в этих тенях Узиэлле чудились лица — те самые, которые держали её, которые шептали что-то на чужом языке, которые входили в неё грубо и сухо. Она вцепилась в руку Ви, как утопающий в спасательный круг. — Не бойся, — сказала Ви, не оборачиваясь. — Я с тобой. — Я не боюсь, — солгала Узиэлла. — Я злюсь. — Хорошо. Злость полезнее страха. Они дошли до покоев Мехмеда. Дверь была массивной, резной, из тёмного дерева с инкрустацией перламутром. Два стражника у входа вытянулись, увидев Ви. — Моя госпожа, — сказал один из них на ломаном английском. — Господин спит. Не велел беспокоить. — Мне плевать, что он велел, — ответила Ви. — Отойдите. — Мы не можем, — второй стражник покачал головой. — Приказ господина. Ви посмотрела на него. Её жёлтые глаза в свете факелов горели так, что стражник невольно сделал шаг назад. — Я — его жена, — сказала она тихо, почти шёпотом. — И если вы не отойдёте, я завтра же добьюсь, чтобы вас отправили чистить отхожие места в самые дальние уголки империи. Всю оставшуюся жизнь. Поняли? Стражники переглянулись. И отошли. Ви толкнула дверь. Та открылась с глухим стоном — и они вошли. В покоях Мехмеда царил полумрак — горела только одна свеча на прикроватном столике. И в этом полумраке можно было разглядеть кровать — огромную, с балдахином из тёмного шёлка. И на кровати — два тела. Мехмед лежал на спине, голый по пояс — одеяло сбилось где-то на бёдрах. Рядом с ним, прижимаясь к его плечу, сидела молодая женщина — смуглая, с длинными чёрными волосами, распущенными по плечам. Она была обнажена — грудь открыта, бёдра прикрыты краем одеяла. Они, без сомнения, были в самом разгаре. Когда дверь распахнулась, женщина вскрикнула и прижала руки к груди. Мехмед подскочил — его глаза, сонные и возбуждённые одновременно, расширились. — Виктория? — Он моргнул, пытаясь понять, не снится ли ему это. — Что… что случилось? Ви не ответила. Она отошла в сторону, и Мехмед увидел Узиэллу. Её лицо — бледное, заплаканное, с красными пятнами. Её одежду — чистую, но наспех надетую, перекошенную. Её руки — дрожащие, сцепленные в замок. И он сразу всё понял. Не нужно было слов. Не нужно было объяснений. Выражение лица Узиэллы говорило громче любых признаний. Мехмед медленно выдохнул. — Уходи, — сказал он женщине рядом с собой, не глядя на неё. — Но, господин… — Я сказал — уходи. Я разберусь с этим и вернусь. Женщина схватила халат, накинула его на плечи и выбежала из комнаты, даже не взглянув на Ви и Узиэллу. Мехмед встал, натянул штаны, застегнул рубашку — быстро, молча, сосредоточенно. Потом подошёл к столу, налил себе вина из кувшина, выпил одним глотком. — Рассказывай, — сказал он, ставя кубок. — Всё. Без утайки. Ви рассказала. Коротко, жёстко, без лишних подробностей. Как Узиэлла вышла в уборную. Как на неё напали. Как держали. Как засунули что-то внутрь — и вынули. Как она вернулась в порванном халате, с кровью на ногах. Мехмед слушал, не перебивая. Его лицо каменело с каждым словом — не от злости, нет. От чего-то более страшного. От стыда. — Мои люди, — сказал он, когда Ви закончила. — Мои слуги. Мои охранники. В моём доме. — Твои люди, — подтвердила Ви. — Ты знаешь, кто именно? — Если бы знала, мы бы не пришли к тебе. Мы бы пришли к трупам. Мехмед кивнул. Он прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Потом остановился у окна, глядя на тёмное небо. — Я поклялся, что защищу её, — сказал он тихо. — Я сказал всем, что она — моя. Что тронуть её — значит тронуть меня. И они всё равно тронули. — Твои слова оказались пустыми, — жёстко сказала Ви. — Не пустыми. Просто их оказалось недостаточно. Он повернулся к ним. В его глазах было решение — твёрдое, бесповоротное. — Ждите здесь, — сказал он и вышел из комнаты. Что происходило дальше, Узиэлла и Ви узнали только утром. Мехмед обошёл весь дворец. Он разбудил начальника стражи, секретарей, старших слуг. Он приказал собрать всех мужчин, которые работали во дворце — носильщиков, охранников (кроме тех, кто был на посту), поваров, садовников, конюхов, слуг. Их собрали во внутреннем дворе. С факелами. С оружием. Со стражниками по периметру. Мехмед вышел к ним — в простой рубашке, расстёгнутой на груди, с мечом на поясе. Он не кричал. Не угрожал. Он говорил тихо, и от этой тишины кровь стыла в жилах. — Сегодня ночью, — сказал он, — несколько человек из вас надругались над женщиной, которая находится под моей защитой. Мужчины зашептались. Кто-то побледнел. Кто-то, наоборот, покраснел. Кто-то смотрел в землю, кто-то — в небо, кто-то — на соседа, ища поддержки. — Я не знаю, кто именно это сделал, — продолжал Мехмед. — И не хочу знать. Он сделал паузу. Факелы потрескивали. Где-то кричала ночная птица. — С этой ночи я ввожу новый закон. Все мужчины, которые работают или живут в моём дворце — за исключением стражников, несущих службу на постах, — будут кастрированы. Тишина взорвалась. Мужчины закричали. Кто-то упал на колени. Кто-то попытался бежать — но стражники у периметра преградили путь. — Тихо! — рявкнул Мехмед, и голос его прозвучал как удар бича. — Вы слышали меня. Я сказал — кастрированы. Все. Потому что все вы смотрели на неё. Все вы хотели её. Все вы мечтали о том, чтобы сделать то, что сделали эти трое. Может, вы не трогали её руками. Но вы трогали её взглядами. А я устал от взглядов. Один из мужчин — старый садовник, с седой бородой — упал на колени. — Господин, — закричал он, — я не трогал! Я только смотрел! Я старый, у меня дети, внуки! Пощади! Мехмед посмотрел на него без жалости. — Ты смотрел, — сказал он. — И твой взгляд — часть того, что произошло. Она чувствовала ваши взгляды каждый день. Каждый раз, когда шла по коридору. Каждый раз, когда спускалась в сад. Она боялась — не только тех, кто напал. Она боялась всех вас. И теперь вы все заплатите. Он махнул рукой стражникам. — Начинайте. Крик стоял до самого утра. Узиэлла и Ви слышали его даже сквозь закрытые двери, сквозь толстые стены. Это были не просто крики боли — это были крики отчаяния, крики прощания с тем, что делало их мужчинами. — Боже, — прошептала Узиэлла, зажимая уши. — Что он делает? — То, что должен был сделать с самого начала, — ответила Ви. Её лицо было спокойным. Бесстрастным. Только глаза горели — жёлтые, торжествующие, страшные. — Он защищает нас. — Он калечит людей! — Он наказывает виновных. И невиновных заодно. Потому что невиновные смотрели и молчали. А молчание — это тоже вина. Узиэлла хотела возразить, но не нашла слов. Потому что, может быть, Ви была права. Может быть, все эти мужчины — даже те, кто не тронул её пальцем — были виноваты. В том, как смотрели. В том, как улыбались. В том, как не отводили взгляды, когда она просила помочь взглядом. Она сдалась, откинулась на подушки и закрыла глаза. Крики затихали только под утро. Когда рассвело, Мехмед пришёл к ним. Он был бледен, но твёрд. На его рубашке были пятна — тёмные, почти чёрные на сером утреннем свете. — Всё сделано, — сказал он, садясь на стул у окна. — Ваши обидчики и те, кто смотрел — больше никогда не посмотрят ни на одну женщину. — Ты их всех? — спросила Ви. — Всех, кроме стражников. Они не виноваты — они стояли на постах и не могли видеть, что происходит. — А те, кто были на постах, но видели? Мехмед помолчал. — Я проверю, — сказал он. — Если кто-то из них был свидетелем и не вмешался — их постигнет та же участь. Ви кивнула. Повернулась к Узиэлле, взяла её за руку. — Слышишь, Узи? — сказала она. — Они больше никогда не посмотрят на тебя. Никогда. Узиэлла открыла глаза. В них были слёзы. Но не от боли. От облегчения. — Слышу, — прошептала она. Мехмед встал. — Отдыхайте, — сказал он. — Вам обеим нужно отдохнуть. А я пойду… закончу начатое. Он вышел. Дверь закрылась. И в этот момент Узиэлла, вопреки всему, почувствовала себя в безопасности. Впервые за много дней.