Принцесса и служанка

Дворец был лабиринтом. Узиэлла давно перестала запоминать повороты. Коридоры сменялись галереями, галереи — внутренними двориками, дворики — садами, и всё это было выложено мрамором, расписано изразцами, уставлено фонтанами, в которых плескалась золотая рыба. — Мы заблудились, — сказала Узиэлла, оглядываясь по сторонам. — Не мы, а ты, — поправила Ви, уверенно шагая вперёд. — Я знаю, куда иду. — Ты не знаешь. Ты просто делаешь вид. — Это то же самое. Они шли уже около часа. Ви хотела изучить дворец — все его закоулки, тайные ходы, потайные комнаты. «На случай, если придётся убегать», — сказала она. Узиэлла не спрашивала, от кого придётся убегать. В этом дворце ответов было слишком много. Они свернули в очередной коридор — и наткнулись на двух женщин. Первая была высокой, статной, с чёрными волосами, собранными в сложную причёску, и тёмными глазами, которые смотрели с выражением, не предвещавшим ничего хорошего. На ней было платье из парчи — не такое богатое, как у Ви, но достаточно дорогое, чтобы понять: эта женщина не служанка. И не гостья. Вторая, чуть поодаль, была одета скромнее — простая шёлковая рубашка, широкие штаны, лёгкий платок на голове. Служанка. Но смотрела она с тем же выражением, что и её госпожа, — холодно, оценивающе, враждебно. Ви остановилась. Её жёлтые глаза сузились. — Здравствуйте, — сказала она на османском. — Я Виктория, супруга Мехмеда ибн Сулеймана. Женщина скривилась, как будто услышала что-то неприятное. — Я знаю, кто ты, — ответила она на ломаном английском, с таким сильным акцентом, что слова приходилось угадывать. — Инглиш. Принцесса. Невеста. — Благодарю за осведомлённость, — холодно сказала Ви. — А вы, простите, кто? Женщина выпрямилась, вскинула подбородок. — Я — Айше. Я здесь… — она запнулась, подбирая слово, — здесь до тебя. Я была с Мехмедом. Я останусь с Мехмедом. — Айше, — повторила Ви, и в её голосе не было ни капли уважения. — Наложница, надо понимать. Узиэлла увидела, как лицо женщины дёрнулось. Слово «наложница» явно было ударом ниже пояса. — Я не наложница, — прошипела Айше. — Я — любимая женщина. Мехмед любит меня. Он женился бы на мне, если бы не… — она махнула рукой в сторону Ви, — политика. — Политика, — повторила Ви с усмешкой. — Да, это неприятная вещь. Особенно когда она привозит в твой дом чужих жён. Узиэлла стояла чуть позади Ви и чувствовала, как напряжение между двумя женщинами становится почти осязаемым. Воздух будто загустел. Айше перевела взгляд на Узиэллу. Её тёмные глаза скользнули по лицу, по платью, по рукам, сложенным в почтительном жесте. — А это кто? — спросила она. — Твоя рабыня? — Моя личная служанка, — поправила Ви. — И не смей называть её рабыней. — Какая разница? — Айше усмехнулась. — Служанка, рабыня — одно и то же. Она ничего не значит. Она даже говорить не может. Или она немая? — Она может говорить, — сказала Ви ледяным тоном. — Просто не с тобой. Айше сделала шаг вперёд. Её служанка повторила движение — как тень, как отражение. — Ты думаешь, что ты особенная, инглиш, — сказала Айше, глядя Ви прямо в глаза. — Думаешь, что Мехмед будет смотреть только на тебя. Думаешь, что твоя белая кожа и жёлтые глаза — это что-то особенное. Но ты ошибаешься. — Я не думаю, что я особенная, — ответила Ви. — Я знаю, что я — его жена. А ты — нет. И сколько бы ты ни злилась, это не изменится. Айше побледнела — насколько могла побледнеть смуглая женщина. — Ты даже не родишь ему детей, — сказала она. — Я слышала, как говорят служанки. Ты не хочешь спать с ним. Ты избегаешь его. Зачем он женился на бесплодной курице? Узиэлла почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она хотела шагнуть вперёд, сказать что-то резкое, защитить Ви — но принцесса опередила её. — Моя способность рожать детей — не твоя забота, — сказала Ви, и в её голосе появились те нотки, от которых у советников в Англии тряслись поджилки. — А вот твоя способность оставаться в этом дворце — вполне. Я — жена Мехмеда. Если я скажу, что ты меня оскорбила, он может выгнать тебя. Прямо сейчас. Без объяснений. Айше замерла. Её служанка тоже — как статуя, боящаяся пошевелиться. — Ты не посмеешь, — прошептала Айше. — Посмею, — улыбнулась Ви. Широко, пугающе, той самой улыбкой, от которой у нормальных людей кровь стыла в жилах. — Я — психопатка, дорогая. Я сжигала мосты забавы ради. А тут — такая прекрасная возможность. Повисла тишина. Даже фонтаны, казалось, затихли. Айше смотрела на Ви, и в её глазах постепенно угасала злоба, уступая место чему-то другому. Страху. Самому обычному, животному страху. — Ты… — начала она, но Ви перебила. — Иди, — сказала принцесса. — Иди и не попадайся мне на глаза, если не хочешь узнать, как быстро здесь можно лишиться всего. Включая языка. Айше развернулась и пошла прочь. Быстро, почти бегом. Её служанка едва поспевала за ней, путаясь в длинной юбке. Узиэлла выдохнула. Она не заметила, что задержала дыхание. — Жёстко, — сказала она, когда женщины скрылись за поворотом. — Она первая начала, — пожала плечами Ви. — Я только закончила. — Ты бы правда сказала Мехмеду? — А ты сомневаешься? Узиэлла посмотрела на неё. Жёлтые глаза блестели — не безумно, а победно. Как у кошки, которая только что поймала жирную мышь. — Не сомневаюсь, — сказала Узиэлла. — Но, может, не стоит разбрасываться угрозами в первый же месяц? — А когда стоит? — Ви взяла её под руку и повела дальше по коридору. — Когда они уже сожрут нас? Нет, милая. Здесь, как в джунглях. Показываешь зубы — и тебя боятся. Показываешь слабость — и ты труп. — Жестокий мир. — Мир вообще жестокий. А гаремы — особенно. Они прошли ещё несколько шагов. Узиэлла оглянулась — коридор был пуст. — Она сказала про полукровок, — вспомнила Узиэлла. — Что это значит? Ви помолчала. — Это значит, что она не хочет, чтобы у Мехмеда были дети от иностранки. Чтобы дети были наполовину англичанами. Для неё это… осквернение крови. — Глупо, — сказала Узиэлла. — Очень глупо, — согласилась Ви. — Но люди верят в глупые вещи. Особенно когда речь идёт о детях. Они вышли во внутренний двор, где цвели апельсиновые деревья. Воздух был сладким, тяжёлым. — А если бы ты захотела детей? — вдруг спросила Узиэлла. — С ним? С Мехмедом? Ви остановилась. Повернулась к ней. Её лицо было серьёзным. — Я не хочу детей, — сказала она. — Вообще. Ни от него, ни от кого-либо ещё. Я не создана быть матерью. — Откуда ты знаешь? — Чувствую. — Ви взяла её за руку, сплела пальцы. — Я едва справляюсь с собой. С кем я не справлюсь с ребёнком? И потом… — она посмотрела в глаза Узиэлле, — у меня уже есть ты. Ты — мой ребёнок, моя сестра, моя любовь, всё в одном. Мне больше ничего не нужно. Узиэлла почувствовала, как к горлу подступает комок. — Я старше тебя на два года, — сказала она, стараясь не растрогаться. — А ведёшь себя как взрослая. Вот и будь моей взрослой. Они постояли молча, держась за руки, под апельсиновыми деревьями. — Нам нужно быть осторожнее, — сказала Узиэлла. — Если Айше заметит что-то между нами… — Она не заметит, — перебила Ви. — Она слишком занята своей ненавистью ко мне. Для неё я — враг номер один. А ты — просто тень. Так что прячься за мной, Узи. Как всегда. — Я не прячусь. — Прячешься. И это правильно. — Ви отпустила её руку и пошла дальше. — Идём. Я хочу найти библиотеку. Говорят, у Мехмеда огромная библиотека. Может, там есть книги на английском. — А ты умеешь читать? — Эн научил. Сказал, что умной женщиной быть полезно. Узиэлла улыбнулась и пошла за ней. Они шли по мраморным плитам, и солнце Османской империи светило им в спины. А впереди были новые коридоры, новые опасности, новые враги. Но они были вместе. А значит, справятся.

***

Библиотека оказалась самой тихой комнатой во всём дворце. Высокие потолки, стрельчатые окна с цветными стёклами, которые разбивали солнечный свет на разноцветные лучи. Полки от пола до потолка — тысячи книг в кожаных переплётах, с золотым тиснением, с застёжками, с шелковыми закладками. Пахло старым пергаментом, кожей и чем-то сладким — может, ладаном, который тлел в медной курильнице в углу. — Это рай, — прошептала Узиэлла, оглядываясь. — Ты умеешь читать? — спросила Ви, уже шагая к полкам. — Умею. Отец нанял учителя для меня. Сказал, что невеста должна быть грамотной, чтобы вести хозяйство. — А ты вела? — Я сбежала к тебе, — напомнила Узиэлла. — Так что нет. Ви усмехнулась и начала водить пальцем по корешкам. Турецкие, арабские, персидские, несколько на латыни — языков, которые она не знала. Но потом её палец замер. — А вот и английские, — сказала она, вытаскивая толстый том. — Поэзия. Чосер, кажется. Она полистала, хмыкнула и поставила обратно. Взяла другой, третий — и вдруг замерла. Узиэлла подошла ближе. В дальнем конце библиотеки, у окна, в глубоком кожаном кресле сидел человек. Он не заметил их — или сделал вид, что не заметил. Его глаза были закрыты, голова откинута на спинку, руки расслабленно лежали на подлокотниках. Мехмед. Ви сделала шаг назад, но было поздно — он открыл глаза. — Виктория, — сказал он без удивления. Наверное, слышал их шаги. — Ты любишь книги? — Люблю тишину, — ответила Ви. — А книги — хороший способ её оправдать. Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего злого. Усталость — вот что Узиэлла разглядела в его лице. Глубокая, всепоглощающая усталость человека, который слишком долго играет роль. — Садись, — сказал он, кивая на кресло напротив. — Я не кусаюсь. Ви помедлила секунду, потом села. Узиэлла осталась стоять позади, как положено служанке — невидимая, немая. — Ты ищешь что-то конкретное? — спросил Мехмед. — Книги на английском, — ответила Ви. — Чтобы не забыть родной язык. — Там, на третьей полке слева. Есть и поэзия, и хроники, даже одна пьеса. Кажется, о короле Артуре. Ви удивлённо подняла бровь. — Ты знаешь английскую литературу? — Я знаю много чего, — Мехмед снова закрыл глаза. — Я провёл три года в Англии. Учился. Смотрел. Запоминал. Твой отец, король Генрих, был мудрым человеком. Жаль, что его дети не унаследовали его мудрости. — Осторожнее, — сказала Ви, и в голосе появились льдинки. — Ты говоришь о моём отце. — И о тебе. — Мехмед открыл глаза и посмотрел на неё. Не враждебно — изучающе. — Ты не хочешь быть здесь. Я знаю. Я не слепой. Ви молчала. — Я тоже не хотел этого брака, — продолжил он. — Но советники настояли. Сказали, что союз с Англией укрепит торговлю. Что твоё имя открывает двери в Европе. Что ты красивая и молодая, и дети от тебя будут сильными. Он помолчал, провёл рукой по лицу. — А я не хочу детей. Во всяком случае — не сейчас. И не от женщины, которая смотрит на меня как на палача. — Я не смотрю на тебя как на палача, — тихо сказала Ви. — Как тогда? — Как на незнакомца, которого мне навязали. Мехмед кивнул, словно ожидал этого ответа. — Честно, — сказал он. — Я это ценю. В этом дворце никто не говорит правду. Все лгут. Наложницы лгут, что любят меня. Слуги лгут, что я им нравлюсь. Советники лгут, что желают мне добра. Только ты — единственная — говоришь то, что думаешь. — Это потому, что мне нечего терять, — ответила Ви. — Ты ошибаешься. Тебе есть что терять. Твоя служанка, например. Узиэлла вздрогнула, но не подала виду. Мехмед даже не посмотрел в её сторону — но она чувствовала, что он знает. Он всё знает. — Не трогай её, — сказала Ви, и голос её стал опасным. — Я и не собираюсь, — спокойно ответил Мехмед. — У меня нет желания причинять кому-либо боль. Я вообще не люблю насилие. В отличие от некоторых моих родственников. Он вздохнул, потянулся и посмотрел в окно. — Ты знаешь, почему я здесь? — спросил он. — В библиотеке, а не в своих покоях? — Отдыхаешь? — предположила Ви. — Прячусь, — поправил Мехмед. — От Айше. От остальных наложниц. От всех, кто задаёт вопросы. — Какие вопросы? Мехмед усмехнулся — горько, устало. — «Почему ты не спишь с женой?», «Почему ты не проводишь с ней ночи?», «Когда у вас будут дети?». Моя мать уже три раза присылала ко мне служанок с записками. Айше… — он запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, — Айше вообще не даёт мне прохода. Она ревнует. Требует, чтобы я развёлся с тобой. Объясняет, что я должен быть с ней, а не с чужеземкой. Ви слушала молча. Её лицо было непроницаемым. — Я не люблю тебя, Виктория, — сказал Мехмед. — Ты мне не нравишься. Ты чужая здесь, и ты никогда не станешь своей. Но я уважаю тебя. За твою прямоту. За твою смелость. За то, что ты не пытаешься мне льстить. Он встал с кресла, подошёл к окну. — Айше я люблю. По-настоящему. С первого дня, как увидел. Она — моя жизнь. И этот брак с тобой… — он обернулся, — этот брак убивает её. И меня заодно. — Зачем же ты согласился? — спросила Ви. — Потому что я — племянник султана. У меня нет права отказываться от того, что приносит пользу империи. Мои желания — не важны. Моя любовь — не важна. Важны только деньги, власть и земли. Он замолчал. В библиотеке стало тихо — так тихо, что было слышно, как потрескивают свечи. — Ты любишь кого-то? — вдруг спросил Мехмед, не поворачиваясь. Ви замерла. — Что? — Я спросил — ты любишь кого-то? Я вижу, как ты смотришь на свою служанку. Не как госпожа на служанку. Как человек на человека. Как женщина на женщину. Узиэлла почувствовала, как кровь отлила от лица. — Это не твоё дело, — сказала Ви ледяным тоном. — Ты права. Не моё. — Мехмед повернулся. — Но я хочу, чтобы ты знала — я не враг тебе. Мне не нужна твоя постель. Мне не нужны твои дети. Мне нужна только Айше. А тебе нужна твоя служанка. Так давай заключим сделку. — Какую? — спросила Ви. — Ты не лезешь в мои отношения с Айше. Я не лезу в твои — с кем бы то ни было. Ты играешь роль любящей жены на публике — я играю роль любящего мужа. А в остальное время… мы живём каждый своей жизнью. Он протянул руку. — Идёт? Ви посмотрела на его руку. Потом подняла глаза на его лицо — усталое, честное, почти умоляющее. — Идёт, — сказала она и пожала её. Мехмед кивнул, отпустил её руку и направился к выходу. У двери он остановился. — Виктория, — сказал он не оборачиваясь. — Береги её. Она выглядит хрупкой. Таким, как мы, хрупкие нужны, чтобы не забывать, зачем мы живём. Он вышел. Дверь закрылась. Тишина вернулась, но теперь она была другой — не напряжённой, а облегчённой. Узиэлла выдохнула. — Он знает, — прошептала она. — Знает, — подтвердила Ви. — И ему всё равно. — Почему? — Потому что он любит другую. И понимает, что такое любить не того, кого тебе навязывают. Ви взяла с полки книгу — случайную, первую попавшуюся — и открыла её. Стихи на английском. О любви, конечно. — Что теперь будет? — спросила Узиэлла. — Теперь, — Ви подняла на неё глаза, и в них была улыбка — не пугающая, а тихая, почти счастливая, — теперь мы можем не прятаться. По крайней мере, от него. — А от остальных? — От остальных будем прятаться. Как и раньше. Она закрыла книгу, поставила обратно на полку и взяла Узиэллу за руку. — Пойдём, — сказала она. — Я хочу показать тебе сад. Там, кажется, есть розы. Белые. Как в Англии. Они вышли из библиотеки, и солнце ударило в глаза — яркое, жаркое, чужое. Но рука Ви была тёплой и знакомой. И этого было достаточно.

***

Ночь опустилась на Стамбул тяжёлым, бархатным покрывалом. В покоях Ви было душно — даже при открытых окнах воздух оставался тёплым, пахнущим розами и далёким морем. Свечи догорали в медных подсвечниках, отбрасывая танцующие тени на стены, расписанные золотыми цветами. Узиэлла лежала на кровати — огромной, с балдахином из тончайшего шёлка, на которой ещё никто никогда не спал. Только они. Только вдвоём. Ви сидела сверху, оседлав её бёдра, и смотрела вниз с высоты своего роста. Её серебряные волосы рассыпались по плечам, блестя в свете свечей, жёлтые глаза горели — не безумно, а жадно. Тяжело, чувственно. — Сегодня я буду сверху, — сказала она. — И ты никуда не денешься. — Я и не собиралась, — ответила Узиэлла, чувствуя, как её тело уже отзывается на близость Ви — жаром, дрожью, ожиданием. — Хорошая девочка. Ви наклонилась и поцеловала её — глубоко, медленно, смакуя. Язык скользнул в рот Узиэллы, исследуя, дразня, обещая. Узиэлла застонала в поцелуй, пальцами вцепилась в плечи принцессы — такие узкие, но такие сильные. — Раздень меня, — прошептала Ви в губы. Узиэлла справилась с завязками шёлковой рубашки за несколько секунд — она делала это сотни раз, но сейчас пальцы дрожали от нетерпения. Рубашка упала на пол, открывая тяжёлую грудь Ви — большую, мягкую, с тёмными сосками, уже затвердевшими от возбуждения. — Твоя очередь, — сказала Ви, отстраняясь. Узиэлла приподнялась на локтях, стянула через голову свою рубашку и отбросила её куда-то в темноту. Её маленькая грудь с острыми сосками напряглась от прохладного ночного воздуха — и от взгляда принцессы. — Маленькая, — прошептала Ви, проводя пальцами по её ключицам, спускаясь ниже, к груди. — Такая маленькая и вся моя. — Твоя, — выдохнула Узиэлла. Ви наклонилась и взяла сосок в рот — сначала один, потом другой. Лизала, покусывала, втягивала, пока Узиэлла не начала извиваться под ней, тихо постанывая и хватая ртом воздух. — Ви… Ви, пожалуйста… — Что, мышонок? — Ви подняла голову, облизнула губы. — Чего ты хочешь? — Тебя. Всю тебя. — Всю меня? — Принцесса усмехнулась. — Дерзкая. Но я люблю это в тебе. Она перекатилась на бок, потянула Узиэллу за собой, и они оказались в позе, которую придумали сами — назвали её «шестьдесят девять», потому что цифры переплетались так же, как их тела. Ви сверху, Узиэлла снизу, головы в разные стороны, лица напротив самых сокровенных мест друг друга. — Не останавливайся, — сказала Ви. — Даже если я буду стонать. Даже если я закричу. Продолжай. Узиэлла не ответила — её рот уже был занят. Она провела языком по влажным складкам принцессы, чувствуя её вкус — терпкий, солоноватый, пьянящий. Ви вздохнула сверху — длинно, с присвистом — и её язык коснулся Узиэллы в ответ. Они двигались в унисон — языки скользили, кружили, надавливали, проникали. Стоны смешивались в воздухе, переплетались, как и их тела. — Ах… да… вот так, — простонала Ви, её дыхание стало прерывистым, горячим на коже Узиэллы. — Моя умница… моя хорошая… Узиэлла отвечала тем же — лизала, всасывала, водила языком по самому чувствительному месту, тому маленькому комочку, от которого Ви выгибалась дугой и вцеплялась пальцами в её бёдра. Но в какой-то момент Ви остановилась. Её язык замер, не дотрагиваясь до Узиэллы. — Что… — начала было Узиэлла, но не успела договорить. Потому что рука принцессы — левая, та, что была свободна — опустилась на её киску. Не губы, не язык. Рука. Пальцы — длинные, сильные, чуть шершавые от тренировок с мечом — легли на влажные складки и начали двигаться. Быстро. Уверенно. — А-а-ах! — вырвалось у Узиэллы громко, слишком громко, но она не могла сдержаться. Пальцы Ви делали круговые движения — ритмично, давя именно там, где нужно, где всё тело превращалось в один сплошной нерв. — Продолжай лизать, — приказала Ви, и её голос был хриплым, прерывистым — она сама была на грани. — Не останавливайся. Лижи меня, пока я трогаю тебя. Узиэлла послушалась — что ей оставалось? Её язык вернулся к своему делу, скользя по горячей, пульсирующей плоти принцессы, вбирая её вкус, чувствуя, как Ви дрожит сверху. Но сознание было уже не здесь — оно было там, где пальцы Ви выписывали круги на её собственной киске, быстрее, сильнее, настойчивее. — Ты такая мокрая, — прошептала Ви, и в её голосе было торжество. — Вся течёшь для меня. Слышишь? Эти звуки… — пальцы скользили, и слышно было влажное, неприличное чавканье, от которого у Узиэллы горели щёки. — Это ты. Ты течёшь для меня. — Ви… я сейчас… я не могу… — Можешь, — пальцы ускорились. — Терпи. Я не разрешала ещё. Но Узиэлла не могла терпеть. Волна накрыла её внезапно — как удар, как обвал. Тело выгнулось, рот открылся в беззвучном крике, а язык — язык продолжал лизать, потому что тело не слушалось, оно жило своей жизнью, пульсируя и сжимаясь вокруг пальцев Ви. — О-о-о, — простонала Узиэлла, и звук был таким сладким, таким отчаянным, что Ви сверху застонала в ответ. — Вот так, — прошептала принцесса, замедляя движения, но не убирая пальцев. — Вот так, моя сладкая. Моя маленькая. Твоя очередь дарить мне удовольствие. Узиэлла собрала остатки сил. Её язык снова заработал — уставший, но не сдающийся. Она лизала, водила, надавливала, чувствуя, как Ви начинает дрожать сверху, как её дыхание сбивается, как бёдра начинают двигаться навстречу её языку. — Да… да… Узи… я сейчас… я… Ви кончила с низким, гортанным стоном, её тело напряглось, пальцы вцепились в бёдра Узиэллы с такой силой, что наверняка останутся синяки. Потом обмякла, тяжело дыша, и скатилась с Узиэллы набок. Они лежали рядом, мокрые, обессиленные, счастливые. Ви поднесла свою правую руку к лицу — пальцы блестели в свете свечей, покрытые соками Узиэллы. Она медленно, демонстративно облизала каждый палец, по очереди, не отрывая взгляда от фиолетовых глаз. — Ты вкусная, — сказала она. — Как мёд. Как самый дорогой мёд в этом дворце. — Ты говорила уже, — прошептала Узиэлла. — И скажу ещё тысячу раз. Ви взяла её за руку, поднесла к своему рту, облизала кончики её пальцев — потом поднесла их к губам Узиэллы. — Попробуй, — сказала она. — Попробуй себя. На моих пальцах. Узиэлла открыла рот. Пальцы Ви скользнули внутрь, и она почувствовала вкус — свой собственный, странный, терпкий, с оттенком чего-то сладкого. И вкус Ви, смешанный с ним. — Видишь? — прошептала принцесса, убирая пальцы и целуя её — глубоко, жадно, делясь этим вкусом. — Мы смешались. Теперь мы — одно. Узиэлла не ответила — только обняла её, прижала к себе, уткнулась носом в серебряные волосы. — Я люблю тебя, — сказала она. — Даже когда ты слишком громкая. — Я не громкая, — возразила Ви, но беззлобно. — Ты кричала так, что, наверное, в соседней комнате слышали. — И пусть. Мехмед сказал, что не лезет в наши дела. А остальным я вырву языки. Узиэлла рассмеялась — тихо, устало, счастливо. — Ты неисправима. — Ты это уже говорила. — И повторю. Они лежали в темноте, переплетённые, и свечи догорали одна за другой. Где-то за окном кричал муэдзин — призыв к молитве, чужой и далёкий. — Узи, — позвала Ви. — Мм? — Завтра я скажу Мехмеду, что хочу, чтобы у нас была отдельная комната. Для тебя и для меня. Чтобы никто не входил без спроса. — Это будет подозрительно. — Это будет наше убежище. Наша нора. Где никто не увидит, как я целую тебя. Узиэлла подумала. — Попроси, — сказала она. — Но не говори, зачем. Придумай что-нибудь. — Я принцесса. Я не должна придумывать причины. — Теперь ты королева. Королевы должны быть умнее. Ви усмехнулась в темноте. — Когда ты успела стать такой мудрой? — Когда начала спать с тобой. Это обучает. Они заснули под утро — как всегда, обнявшись, как всегда, не размыкая рук. А на рассвете муэдзин снова запел, и новый день начался без них.