Принцесса и служанка

Два месяца пролетели как одно долгое удовольствие. Они скакали почти каждый день. Узиэлла привыкла к Демону, а Демон привык к ней — когда видел её, начинал прядать ушами и тихо ржать, будто здоровался со старой подругой. Конюх, старый Хасан, качал головой: — Никогда не видел, чтобы этот жеребец так радовался кому-то, кроме госпожи. Ты особенная, англичанка. — Он просто вежливый, — отмахивалась Узиэлла, но внутри ей было приятно. Мышцы привыкли. Боль в ногах после долгих скачек прошла. Теперь она могла сидеть в седле часами — ровно, прямо, почти как Ви. Почти. Дорога к поляне стала их любимым маршрутом. Лесная тропинка, потом галоп через поле, потом — поляна с родником, где они останавливались передохнуть. Иногда Ви привязывала Демона и они лежали на траве, глядя в небо. Иногда просто сидели на камне у воды, болтали ни о чём. Иногда целовались — долго, медленно, под шелест листвы и пение птиц. В эти моменты Узиэлле казалось, что ничего плохого никогда не случится. Что война, смерть, насилие — всё это где-то в другом мире, не в их. Но реальность напоминала о себе неожиданно. Всё случилось в один из дней, когда они решили поиграть в догонялки. — Давай, — сказала Ви, спрыгивая с Демона. — Ты меня догоняешь. — Ты бегаешь быстрее, — запротестовала Узиэлла. — Это нечестно. — Никто не обещал честной игры. Беги, толстуха! Узиэлла рванула с места, забыв, что её тело не предназначено для резких движений после часа в седле. Ноги затекли, мышцы ныли, но азарт победил. Она бежала, хохоча, пытаясь схватить Ви за рукав. И тут её нога попала в яму. Небольшую, скрытую травой. Но достаточно глубокую, чтобы подвернуть лодыжку. Узиэлла услышала хруст — громкий, отвратительный — и вскрикнула, когда острая боль пронзила ногу. Она рухнула на землю, трава и пыль облепили лицо. — Узи! — Ви подбежала, упала на колени рядом. — Где болит? — Нога, — прошипела Узиэлла сквозь зубы. — Кажется, подвернула. Сильно. — Подвернула? Господи, ты как ребёнок. Смотреть давай. Она осторожно приподняла край штанины. Лодыжка уже начинала распухать, наливаясь синевой. — Домой, — сказала Ви, хмурясь. — Немедленно. Давай вставай. — Я не могу встать, — Узиэлла попыталась подняться и взвыла от боли. — Не можешь? Совсем? — Совсем. — Твою мать. Выругалась принцесса — зло, смачно, на английском. Огляделась по сторонам. Демон стоял под ивой, жевал траву, поглядывая на них своими умными глазами. До него было шагов двадцать. — Двадцать шагов, Узи. Ты сможешь их пропрыгать. — Сейчас я и три шага не смогу, — призналась Узиэлла, чувствуя, как боль пульсирует в такт сердцу. Ви посмотрела на неё. Потом на Демона. Потом снова на неё. — Ладно, — сказала она. — Ты сама напросилась. И прежде чем Узиэлла поняла, что происходит, Ви подхватила её — одну руку под спину, другую под колени — и подняла с земли. — Что ты делаешь?! — вскрикнула Узиэлла, вцепившись ей в шею. — Несу тебя, козу упрямую. Двадцать шагов до коня. — Но это же... ты не должна... — Я должна делать то, что считаю нужным. Заткнись и не дёргайся. Ви несла её. Легко, как перышко — хотя Узиэлла была не такая уж лёгкая. Лицо принцессы раскраснелось от напряжения, но она не жаловалась. Только зубы сжала и смотрела вперёд. Двадцать шагов. Демон терпеливо ждал. Ви усадила Узиэллу в седло — аккуратно, стараясь не задеть больную ногу — потом запрыгнула сама, сзади, обхватила её за талию. — Держись, — сказала она. — Поехали домой. Дорога обратно была мучительной. Каждый толчок отдавался в распухшей лодыжке, и Узиэлла то и дело шипела от боли. Ви держала её одной рукой, второй правила Демоном — и ехала медленнее обычного, осторожнее, объезжая кочки и камни. — Ты как ребёнок, — повторила Ви. — Пусть придёт Юсуф. Посмотрит. Сделает примочку. — Я сама могу, я умею, — пробормотала Узиэлла. — Сможешь — когда доедем. А пока не дёргайся. Они въехали во внутренний двор, когда солнце уже начало клониться к закату. И тут же попали в центр внимания. Три наложницы возвращались из сада. Те самые — которые ненавидели Ви. Их служанки шли следом, опустив глаза. Одна из них — та, что плюнула когда-то на пол — увидела, как Ви слезает с коня, а потом тянет руки к Узиэлле. — Что это? — спросила она громко, на ломаном английском. — Ты несешь свою служанку? Ты ей мать? Ви замерла. Её лицо стало ледяным. — Она поранилась, — сказала она ровным голосом. — Не может идти. — Поранилась? — вторая наложница хихикнула. — Что, ножку наступила? Бедняжка. Может, её уложить в постельку и спеть колыбельную? — Я не обязан перед вами отчитываться, — сказала Ви. — Если вам больше нечего делать, кроме как пялиться на чужую служанку — идите на кухню, помогите чистить лук. Третья наложница покачала головой, глядя на Узиэллу, которую Ви тем временем уже взяла на руки. — Ты её носишь, как куклу. — сказала она. — Дай ей палку. Пусть учится ходить сама. Или ты боишься, что она упадёт? — Я боюсь, что ваши языки отсохнут от яда, который вы извергаете, — ответила Ви. — А теперь — прочь с дороги. Наложницы расступились, но не ушли. Они стояли и смотрели, как Ви несёт Узиэллу через двор, через коридоры, к их покоям. Шептались. Указывали пальцами. Узиэлла спрятала лицо в плече Ви, чтобы не видеть их взглядов. — Не обращай внимания, — прошептала Ви. — Они просто завидуют. — Чему? — Тому, что тебя любят. А их — нет. Она открыла дверь в покои ногой, аккуратно опустила Узиэллу на кровать. — Я позову Юсуфа, — сказала Ви. — Сиди не двигайся. — Я не собираюсь двигаться. — Хорошая девочка. Ви вышла. Узиэлла осталась одна. Лодыжка пульсировала. Голова кружилась. В ушах всё ещё звучали голоса наложниц — «мамочка, носильщица, кукла». Она сжала зубы и закрыла глаза. Через полчаса пришёл Юсуф. Осмотрел ногу, покачал головой, сделал тугую повязку и велел три дня не вставать. — Ничего сложного, скажи спасибо, что не перелом, — он подмигнул ей. — Отдыхай. А я принесу мазь. Своими руками сделал, между прочим. Когда он ушёл, Ви села на край кровати. — Больно? — спросила она. — Очень. — Дура. — Сама знаю. — Завтра поедем кататься. Узиэлла посмотрела на неё, думая, что шутит. Но Ви не смеялась. — Шучу, — сказала она наконец. — Послезавтра. — Ты невыносима. — Знаю. — Ви наклонилась и поцеловала её в лоб. — Отдыхай. Завтра — Юсуф сказал, неделя минимум. — Я помню. — Вот и отлично. Принцесса легла рядом, осторожно, стараясь не задеть больную ногу. Обняла Узиэллу, положила голову ей на плечо. — Спокойной ночи, Узи. — Спокойной ночи, Ви. Узиэлла закрыла глаза. Нога болела, голова кружилась, на душе было мерзко от наложниц, их взглядов, их сплетен. Но рука Ви лежала на её талии. Тёплая. Надёжная. Своя. И этого было достаточно. Первая неделя без прогулок была самой тяжёлой. Узиэлла лежала на кровати, задрав ногу на подушку, и смотрела в потолок. Лодыжка распухла, как переспелая слива, и каждый раз, когда она пыталась встать, боль простреливала от ступни до самого колена. — Лежи, — говорила Ви, когда по утрам уходила в конюшню. — Никуда не дёргайся. — Я не дёргаюсь. — Дёргаешься. Я вижу по глазам. Лежи, сказала. И Узиэлла лежала. Смотрела в потолок. Слушала, как за окном чирикают воробьи. И медленно сходила с ума от безделья. Ви возвращалась через час, пахнущая лошадью и солнцем, и садилась на край кровати. — Он соскучился, — говорила она. — Демон. Тыкается мордой в дверь конюшни, когда я ухожу. — Соскучился, как же, — бурчала Узиэлла. — Он просто хочет яблок. — И тебя хочет. Я чувствую. Ви не каталась без Узиэллы. Только кормила коня, чистила его, разговаривала с ним — и возвращалась. «Без тебя неинтересно», — сказала она один раз, и Узиэлла не нашлась, что ответить. Но на третьи дни её терпение лопнуло. — Я встаю, — объявила Узиэлла, когда Ви вышла. — С ума сошла? — спросила её собственная совесть в голове. — Возможно. Но лежать больше не могу. Она спустила ноги с кровати. Осторожно. Подушечками пальцев коснулась холодного пола. От лодыжки до бедра пробежала боль — тупая, тянущая, но терпимая. — Может, не надо? — спросила совесть. — Надо. Ради бога, заткнись. Узиэлла встала. Нога подкосилась — она ухватилась за столб кровати, едва не упав. Сердце колотилось где-то в горле. Боль была — но не такая сильная, как она ожидала. — Видишь? — сказала она пустой комнате. — Могу. Она взяла трость — длинную, резную, которую принёс Юсуф на всякий случай («Когда почувствуешь, что готова — но не раньше. Иначе будет хуже»). И сделала первый шаг. Боль. Второй — боль. Третий — боль. Десятый — боль, но уже привычная. Она прошла до двери и обратно. Потом — до окна и обратно. Потом — до середины комнаты и обратно, уже опираясь на трость меньше. — Вот видите, — громко сказала она служанкам, которые— нет, никого в комнате не было. Но ей казалось, что они смотрят. Осуждают. Шепчутся за спиной. «Мы ломаем кости, но работаем. А ты, белоручка, лежишь на пуховых перинах». Она злилась. Злилась на ногу, которая болела, на трость, которая мешала, на служанок, которых даже нет рядом, но они всё равно её достают. И больше всего — на себя, за то, что позволила себе быть слабой. Через день она уже ходила по коридору. Медленно, опираясь на трость, останавливаясь через каждые десять метров, чтобы отдышаться и проморгаться от боли. Ви она сказала, что будет лежать. Соврала. Потому что знала — принцесса запретит. Уложит обратно в кровать и приставит стражника, чтобы следил. А Узиэлла не хотела быть пленницей в собственной спальне. Она уже почти дошла до конца коридора, когда её заметила Айше. Та самая, что обвиняла Узиэллу когда-то в кастрации слуг. Наложница шла навстречу с двумя служанками — и при виде хромающей англичанки расплылась в злорадной улыбке. — О, смотрите, — сказала она громко, на ломаном английском. — Наша принцесса на палочке. Как старуха. — Я не принцесса, — ответила Узиэлла, останавливаясь. — Но ведёшь себя как принцесса. Лежишь. Отдыхаешь. Тебе слуги воду подают, еду носят. А ты — служанка. Твоя работа — прислуживать, а не прислуживаться. Узиэлла почувствовала, как кровь прилила к лицу. — Я поранилась. Не могу работать. — Не можешь — не ешь, — Айше плюнула на пол. — У нас так заведено. Если раб не работает — раб не ест. А тебя почему-то кормят. Собаку и ту не кормят, когда она лапу сломает. А тебя… — А меня кормят, потому что я человек, — перебила Узиэлла. — И потому что моя госпожа добрее, чем все вы, вместе взятые. Айше рассмеялась. — Госпожа? — переспросила она. — О, я знаю твою госпожу. Такая же англичанка, как ты. Такая же чужая. Такая же… Она не договорила. Потому что из-за поворота вышел Мехмед. Он шёл тихо — в тапочках и простой рубашке, без обычного величия. Но его лица — хмурого, невыспавшегося — хватило, чтобы Айше и её служанки прикусили языки. — Что здесь происходит? — спросил он, переводя взгляд с Айше на Узиэллу. — Ничего, господин, — быстро сказала Айше. — Мы просто беседовали. — Беседовали. С женщиной, которая едва стоит на ногах. О чём? — О… о погоде, — соврала одна из служанок. — О погоде. В коридоре. В шестом часу вечера. — Мехмед посмотрел на них долгим взглядом. — Идите. Обе. И не показывайтесь на глаза этой женщине, пока она не поправится. Если я узнаю, что вы снова приставали к служанке моей жены — я не буду кастрировать, Айше. Я вышлю тебя в самую дальнюю деревню, какая есть в Османской империи. Будешь пасти коз до самой смерти. Поняла? Айше побледнела, кивнула и ушла. Быстро. Почти бегом. Узиэлла выдохнула. — Спасибо, господин, — сказала она. — Не за что, — ответил Мехмед. — Но ты чего ходишь? Юсуф сказал — неделя покоя. — Я не могу лежать, господин. Я схожу с ума. — Сойдёшь с ума — Ви меня убьёт. Иди обратно в комнату. Если хочешь ходить — ходи по комнате. Не высовывайся наружу, пока не оклемаешься. Он ушёл, не оборачиваясь. Узиэлла осталась стоять с тростью в руке и смотрела ему в спину. «Почему он добр ко мне? — думала она. — Я ему никто. Служанка его жены. Игрушка на ночь. А он… защищает». Она повернулась и побрела обратно в комнату. Но слухи уже поползли. К вечеру весь дворец знал, что Мехмед прикрикнул на Айше, самую влиятельную наложницу, ради какой-то английской служанки. К утру история обросла подробностями: как Мехмед схватил Узиэллу за руку, как назвал её «своей женщиной», как пригрозил выгнать всех, кто посмеет обидеть «любимицу его жены». Чушь, конечно. Но слухам нужны факты, а фактов не было — и люди додумывали сами. — Ты слышала? — спросила Лейла, зайдя к Узиэлле на следующий день. — Говорят, ты спишь с Мехмедом. Узиэлла поперхнулась молоком. — Что?! — Не я, — Лейла подняла руки. — Люди. Они говорят, что Мехмед так заботится о тебе только потому, что ты его любовница. — С ума сошли? — Узиэлла поставила кувшин на стол, чуть не расплескав. — Я с ним даже не разговаривала толком. — А зачем им правда? Им нужна грязная история. Узиэлла закрыла лицо руками. — Как же меня это заебало, — прошептала она. — Привыкай, — Лейла похлопала её по плечу. — Чем выше ты поднимаешься, тем грязнее слухи. А ты, моя дорогая, поднялась очень высоко для простой служанки. — Я не поднималась. Меня подняли. — Какая разница? — Лейла пожала плечами. — Главное, что ты там, где есть. А остальные — внизу. И они злятся. Злость — плохой советчик. Вечером пришла Ви. — Слышала новости? — спросила она, закрывая дверь. — Что именно? Про то, что я сплю с Мехмедом? Или про то, что я — ведьма, которая совратила твоего мужа? — Оба варианта хороши. — Ви села на кровать, сняла сапоги. — Ещё говорят, что я тебя продала ему. За должность главной жены. — Это уже просто бред. — Бред, но в него верят. Потому что хотят верить. — Ви откинулась на подушки. — Айше распускает слухи. Я уверена. Она хочет поссорить нас с Мехмедом. — И что ты сделаешь? — Ничего. — Ничего? — А что я могу? Если я начну оправдываться — они решат, что я вру. Если я накажу Айше — они решат, что она была права. Единственный способ — игнорировать. Плевать на них с высокой колокольни. Ви повернулась к Узиэлле, взяла её за руку. — Пусть говорят. Пусть ненавидят. Мне всё равно. Мне не всё равно только на тебя. А на остальных — плевать. Узиэлла сжала её пальцы. — Когда это всё кончится? — спросила она. — Что — всё? — Эта жизнь. Сплетни. Враги. Страх. Ви усмехнулась — не пугающе, а устало. — Никогда не кончится. Но нас это не остановит, правда? — Правда. Они лежали в темноте, держась за руки, и где-то за окном шептались служанки, строили новые теории, выдумывали новые подробности. А им было всё равно. Неделя прошла. Узиэлла наконец встала на ноги — почти твёрдо, почти без боли. Иногда лодыжка напоминала о себе тупым ноющим толчком, но это было скорее привыкание заново, чем настоящая боль. Она ходила по дворцу без трости, хотя иногда похрамывала на правую ногу. — Хорошо выглядишь, — сказал Юсуф, встретив её в коридоре. — Я же говорил — отдых лечит. — Ты говорил — неделя, — ответила Узиэлла. — Я и отдохнула. — Почти. А теперь — работай. Завтра приходи, покажу, как делать настойку от кашля. Детскую, не бойся. Узиэлла улыбнулась. Хорошо было снова чувствовать себя полезной. Слухи утихли. Дворцу нужны были новые сенсации, и история про служанку и господина быстро устарела. Никто больше не видел Мехмеда рядом с Узиэллой — потому что он действительно не приближался к ней, из осторожности. Наложницы переключились на другие сплетни: у одной служанки украли серьги, у другой наложницы случился выкидыш, третья якобы видела привидение в прачечной. Узиэлла выдохнула с облегчением. Глаза перестали сверлить её спину. Можно было снова ходить нормально, не чувствуя на себе чужих взглядов. Но спокойствие оказалось обманчивым.

***

Всё рухнуло в один день. Узиэлла и Ви сидели в своих покоях — Ви листала книгу, Узиэлла зашивала дырку на рукаве платья, когда дверь распахнулась без стука. На пороге стоял слуга — запыхавшийся, с расширенными глазами. — Госпожа, — сказал он на турецком. — Господин Мехмед зовёт вас. Срочно. Приехал гонец из Англии. Ви подняла бровь. — Гонец? Ко мне? — К господину. Но он спрашивал о вас. Сказал, что дело касается вашего брата. Лицо Ви изменилось в одно мгновение — от ленивой расслабленности до острой, как лезвие, сосредоточенности. Она отложила книгу и встала. — Узи, идём. — Я служанка, — напомнила Узиэлла. — Меня могут не пустить. — Пустят. Потому что я так сказала. Они пошли по коридорам — быстро, почти бегом. Узиэлла похрамывала, но старалась не отставать. В груди росло тревожное чувство — что-то тяжёлое, липкое, как патока. Гонец из Англии. Дело касается брата. Три года. Три года они не получали вестей из дома. Только короткие письма от Эна, которые приходили раз в несколько месяцев — тёплые, мягкие, полные бесполезных новостей о погоде и придворных интригах. «У меня всё хорошо. Не волнуйся. Целую, твой брат». Если прислали гонца — значит, уже не «всё хорошо». В приёмном зале Мехмед уже был. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел куда-то вдаль. На его лице не было обычного спокойствия — только напряжение, которое он даже не пытался скрыть. Рядом с ним, на низкой табуретке, сидел человек. Англичанин. Лет пятидесяти, с седыми висками и красным лицом — то ли от дороги, то ли от горя. Одежда была дорогой, но измятой, будто он спал в ней несколько дней. В руках он сжимал кожаную сумку, из которой торчали пергаменты. Ви вошла — и узнала его сразу. — Лорд Эштон? — спросила она, и в голосе её прозвучало удивление. Человек поднял голову. Его глаза — усталые, с красными прожилками — расширились. — Ваше высочество, — прошептал он, вставая с табуретки. — Слава богу, вы живы. — Я не собиралась умирать. Что случилось? Где Эн? Лорд Эштон посмотрел на Мехмеда, потом на Узиэллу, стоящую за спиной Ви. Потом снова на принцессу. — Ваш брат… король Эн… он в опасности. Узиэлла почувствовала, как внутри всё оборвалось. — Что значит — в опасности? — спросила Ви ледяным тоном. — Восстание, — выдохнул Эштон. — Месяц назад. Северные лорды подняли бунт. Говорят, что король слишком мягкий. Что он раздаёт земли врагам. Что налоги высокие, а урожаи низкие. Они собрали армию. Хотят… — он запнулся, сглотнул, — хотят убить его, ваше высочество. Ви медленно села на стул. Её лицо было белым, как мел. — Какого хрена ты мне рассказываешь сказки? — сказала она тихо. — Эн не мог поднять налоги. Он понимает, что народ и так бедствует. — Он не хотел, — быстро сказал Эштон. — Советники настояли. Он спорил с ними три дня, говорил, что это приведёт к бунту. Но они сказали — иначе казна опустеет, и мы не сможем платить армии. Он уступил. А через месяц — восстание. Ви сжала подлокотники стула так, что побелели костяшки. — Тупые мудаки, — прошептала она. — Тупые, старые мудаки. Я говорила Эну — не слушай их. Я говорила! — Ваше высочество, — Мехмед подошёл ближе, положил руку ей на плечо. — Я понимаю, что это шок. Но нам нужно принимать решение. — Какое решение? — Ви подняла на него глаза. — Я поеду в Англию. Немедленно. — Ты не поедешь одна, — твёрдо сказал Мехмед. — Я отправлю с тобой отряд. Двадцать всадников. Может, тридцать. Они будут охранять тебя и твою служанку. — А ты? — Я останусь здесь. Нужно договориться с султаном о помощи. Если я поеду сам — это будет означать, что Османская империя объявляет войну английским мятежникам. А я не могу этого сделать без разрешения. Ви встала. Подошла к лорду Эштону, посмотрела ему прямо в глаза. — Скажи мне правду, — сказала она. — Мой брат жив? Эштон кивнул. — Жив, ваше высочество. Но он в осаде в Лондонском Тауэре. Мятежники окружили город. Еды осталось на две недели. Или на три, если экономить. — А если я не успею? — Если вы не успеете… — Эштон опустил взгляд, — то ваше высочество станет королевой Англии. Тишина повисла в зале. Тяжёлая, как камень. — Я не хочу быть королевой, — сказала Ви. — Я хочу, чтобы мой брат был жив. Она повернулась к Узиэлле, которая всё это время стояла молча, вцепившись руками в подол платья. — Узи, — сказала Ви. — Собирай вещи. Мы едем домой. Узиэлла хотела сказать «хорошо», но в горле стоял комок. — Я… да, — выдавила она. — Сейчас. Она вышла из зала. И только в коридоре позволила себе выдохнуть. Три года. Три года они жили в этой спокойной, почти счастливой жизни. А теперь — всё рушится. И единственный человек, который всегда был для Ви опорой, её добрый, мягкий брат — умирает где-то далеко, в осаждённом городе. Узиэлла прислонилась к стене и закрыла глаза. «Пожалуйста, — подумала она, обращаясь к богу, в которого не верила. — Пожалуйста, пусть мы успеем». Но бог молчал. А впереди была дорога. Долгая, опасная, полная неизвестности.