Моя маленькая, глупая, нежная подружка

Глава 45. Печенье и слёзы

Полина вышла из душа в его футболке, с мокрыми волосами, и сразу потянулась к телефону. Увидела сообщение от Дилары: «Едем к вам. Будем через полчаса. Держись, родная». И поняла: они все приедут. Вся банда. — Дима, — позвала она, выходя на кухню. — Можно я напеку печенья? Быстрого. — Мелкая, ты устала, — начал он, но она уже открыла морозилку и достала упаковку слоёного теста. — О, это я покупал. — Вот видишь. Оно как раз ждало своего часа. Не мешай. Он не мешал. Подошёл сзади, обнял поперёк живота, прижался грудью к её спине. Она раскатывала тесто прямо на столе, присыпанном мукой, резала на полоски, крутила бантики, посыпала сахаром и корицей. Пальцы двигались ловко, привычно. А по щекам текли слёзы. Сначала она их игнорировала. Просто работала: раскатать, нарезать, скрутить, на противень. Но слёзы катились — тёплые, молчаливые, не останавливались. Она всхлипнула, и плечи дрогнули. — Эй, — Барс почувствовал это сразу. Развернул её к себе, взял лицо в ладони. — Ты чего? — Я не знаю, — прошептала она, и слёзы потекли быстрее. — Просто… печенье, и ребята едут, и мама спит… А я всё ещё там. В саду. И он держит меня за руку. — Блядь, — выдохнул он, притягивая её к себе. — Мелкая, не реви. Пожалуйста. Я не могу выносить твои слёзы. У меня сердце останавливается. — Прости. — Не смей извиняться. Просто… — он отстранил её и заглянул в лицо. — Давай я тебе помогу с печеньем. Ты будешь резать — я буду крутить. Только не плачь. — Я не специально, — она шмыгнула носом и утёрлась локтем. — Оно само. — Само, я знаю, — он поцеловал её в мокрую щёку, потом в висок, потом в нос. — Ты моя девочка. Моя маленькая, сильная девочка. Ты всё правильно сделала. Ты маму забрала. Ты его не испугалась. Ты вообще самый смелый человек, которого я знаю. — Я не смелая. Я просто знала, что ты рядом. — Ну так я рядом, — он снова обнял её, зарываясь лицом в мокрые волосы. — Я никуда не денусь. Я тут. Плачь если надо — только давай я буду держать. Она замерла в его руках. Плечи перестали дрожать. Дыхание выровнялось. Он не отпускал, гладил по спине, целовал в ухо, шептал что-то несвязное — про то, что печенье подождёт, что друзья поймут, что он её любит, что всё будет хорошо. — Ты сам ревел, — вдруг тихо сказала она ему в грудь. — Когда меня не было. Три недели. — Я не ревел. Я бесился. Это другое. — Бесился и ревел. В чате писал. Я видела потом. — Это Вал ревел. — Дима. — Ладно. Я ревел. Но это потому, что тебя не было. А сейчас ты здесь. И реветь тебе не о чем. Она подняла голову, посмотрела на него. Глаза красные, ресницы мокрые. Но уже не дрожит. — Ещё скажи что-нибудь нежное. — Ты самая красивая, даже когда ревёшь над печеньем. Твои глаза сейчас — как два озера. Я в них однажды утону, и мне будет нормально. Она фыркнула и толкнула его в грудь: — Глупый. — Я серьёзно. Я вообще-то сентиментальный. Просто прячу это за татуировками и матом. — Я знаю, — она улыбнулась и потянулась за противнем. — Давай ставить в духовку. Они скоро приедут. — Я помогу. Только дай мне ещё раз тебя обнять. — Ты уже обнимаешь. — Тогда ещё раз. Он обнял её крепко-крепко, пока она не пискнула. А потом они вдвоём доделали печенье, и к приезду друзей на кухне пахло корицей, сахаром и домом.