То, что не должно было повториться

      Вечер опустился на Башню Кои быстро — по-осеннему, без долгих сумерек. Небо на западе ещё хранило последние отблески заката, но над восточными болотами уже сгущалась тьма, глубокая и непроглядная. В главном зале, куда Цзысюань созвал их после ужина, горели масляные лампы, и их неровный свет плясал на стенах, заставляя тени то удлиняться, то укорачиваться.       На низком столике была разложена карта восточных окрестностей. Цзысюань, сменивший дневное ханьфу на более практичное — тёмно-золотое, с кожаными наручами и высокими сапогами, — склонился над ней и водил пальцем по линиям дорог.       — Местные зовут это «Болотом Плачущих», — говорил он, и в его голосе звучала та особая сосредоточенность, какая бывает у заклинателя перед выходом. — Говорят, там пропадают путники уже несколько недель. Сначала думали, что дело диких зверях или разбойниках. Но один из выживших — пастух, который едва унёс ноги, — клянётся, что видел «чёрного человека без лица», который поднимался из трясины и звал его по имени.       — Чжэн, — произнёс Гуанъяо, не спрашивая, а утверждая. — Дух-оборотень. Обычно селится в глухих местах, подальше от людских глаз. Заманивает жертв, принимая облик тех, кого они знают, или просто зовёт голосом. Если пастух слышал своё имя — это Чжэн.       Цзысюань кивнул:       — Я тоже так подумал. Поэтому и решил не брать с собой большой отряд. Чем больше людей, тем больше шансов, что тварь заманит кого-то в трясину, пока остальные будут отвлечены.       — Разумно, — коротко одобрил Минцзюэ.       Он стоял чуть поодаль, у стены, и выглядел так, словно уже был в бою. На нём было тёмно-синее, почти чёрное ханьфу без всяких украшений — одежда воина, не придворного. Волосы, заплетённые Гуанъяо в тугие косы, были убраны под высокий хвост, перехваченный стальным кольцом. Бася покоилась в ножнах за спиной, и даже в неподвижности от альфы исходила та особая, сдерживаемая мощь, которая всегда появлялась у него перед схваткой. Гуанъяо чувствовал её через метку: не тревогу, не страх — предвкушение. Минцзюэ любил бой. Не убийство, а именно бой — честный, прямой, где всё ясно.       — Значит, идём втроём, — подытожил Цзысюань. — Я, глава Не и ты, — он кивнул Гуанъяо. — А-Ли останется здесь. Я не хочу, чтобы она рисковала, тем более сейчас.       Гуанъяо молча согласился. Яньли действительно не была сильной заклинательницей — её таланты лежали в области целительства и домашнего управления, а не боя. И уж тем более никто не стал бы подвергать опасности беременную женщину.       Сама Яньли, стоявшая у дверей зала, при этих словах чуть нахмурилась, но спорить не стала. Она была одета в мягкое лиловое платье, поверх которого был накинут тёплый плащ с вышивкой лотосов — цветов её родного ордена. Её лицо, всё ещё хранившее следы утренней тошноты (Гуанъяо заметил это за завтраком), было бледным, но спокойным.       — Я приготовлю согревающий отвар к вашему возвращению, — сказала она, и её голос, мягкий и певучий, прозвучал в тишине зала, как обещание. — И пожалуйста, будьте осторожны. Все трое.       — Будем, — пообещал Цзысюань, и в его голосе прозвучала та особая нежность, которую он приберегал только для неё.       Гуанъяо тем временем проверял своё снаряжение. Хэньшэнь — его меч, который он редко использовал в прошлой жизни и ещё реже в этой, — висел на поясе в скромных, без украшений, ножнах. Клинок был тонким, почти изящным, созданным не для грубой силы, а для точности. Таким мечом не разрубают доспехи — таким мечом находят щель между пластинами. Гуанъяо проверил, легко ли клинок выходит из ножен, и остался доволен. Он не был великим воином, но он был расчётлив. А расчёт в бою с нечистью значил не меньше, чем сила.       Минцзюэ, заметив его жест, чуть приподнял бровь:       — Ты собираешься сражаться?       — Я собираюсь прикрывать тебе спину, — спокойно ответил Гуанъяо. — И показывать, где у твари слабое место. Для этого не нужно быть великим мечником. Достаточно знать, куда смотреть.       — И куда же ты будешь смотреть?       — Туда, куда никто не догадается.       Минцзюэ хмыкнул — не осуждающе, а, скорее, одобрительно. Через метку Гуанъяо почувствовал лёгкий укол любопытства, смешанного с уважением. Альфа никогда не видел его в настоящем бою. Сегодня ему предстояло это изменить.

***

      К болотам вылетели, едва луна поднялась над горизонтом. Три меча — широкий Бася, золотистый Суйхуа и тонкий Хэньшэнь — взмыли в небо, оставляя позади сияющие шпили Башни Кои. Под ними проплывали поля, перелески, тёмные ленты рек, а впереди уже угадывалась зловещая, туманная низина, которую местные называли Болотом Плачущих.       Гуанъяо летел последним, чуть позади мужа и брата. Он не любил высоту — точнее, не любил то чувство беззащитности, которое она вызывала, — но теперь, чувствуя через метку спокойную, уверенную мощь Минцзюэ, держался в воздухе легче обычного. Хэньшэнь, тонкий и послушный, рассекал ночной воздух почти беззвучно, в отличие от Бася, чьё широкое лезвие гудело, как штормовой ветер.       — Снижаемся, — скомандовал Цзысюань, когда под ними показалось море тумана, из которого торчали, точно мёртвые пальцы, голые верхушки деревьев. — Здесь начинается топь. Дальше — пешком.       Они приземлились на небольшом сухом островке — одном из немногих клочков твёрдой земли среди бескрайней трясины. Минцзюэ спрыгнул с Бася одним текучим, хищным движением, и его сабля тут же оказалась в руке — альфа не убирал её в ножны, держа наготове. Цзысюань спрыгнул следом, его Суйхуа засиял золотистым светом, разгоняя ближайшие клочья тумана. Гуанъяо приземлился последним, чуть менее изящно, но крепко, и сразу положил ладонь на рукоять Хэньшэня.       Воздух здесь был влажным и тяжёлым. В нём появился тот особый, сладковато-гнилостный запах, какой бывает только на болотах — запах разложения, застоявшейся воды и чего-то ещё, почти неуловимого. Чего-то тёмного. Туман, поначалу лёгкий, с каждым шагом становился гуще, и вскоре Гуанъяо уже с трудом различал спины Цзысюаня и Минцзюэ, шедших впереди. Он сосредоточился на метке — на тёплом, уверенном присутствии мужа, которое ощущалось где-то на грани сознания. Это помогало не теряться, не поддаваться тому липкому, вязкому страху, который пытался пробраться в душу вместе с болотным туманом.       — Держитесь вместе, — негромко распорядился Цзысюань. — Чжэн любит отбивать отставших. Если услышите своё имя — не откликайтесь. Если увидите знакомое лицо — не верьте. Это иллюзия.       — Мы знаем, — ответил Минцзюэ, и в его голосе не было ни страха, ни сомнения. Только спокойная уверенность воина, который провёл в боях больше лет, чем некоторые заклинатели живут на свете.       Они двинулись вглубь болота. Под ногами чавкала вода, перемешанная с гнилой листвой; корни деревьев, узловатые и скользкие, выступали из трясины, как кости. И чем дальше они шли, тем плотнее становился туман, и тем громче звучали в нём голоса — нечеловеческие, потусторонние. Гуанъяо шёл, стиснув зубы, и каждые несколько мгновений касался метки — просто чтобы убедиться, что муж рядом.       А затем он услышал голос.       — А-Яо.       Голос был материнским. Мягким, ласковым, полным той особенной теплоты, которую он помнил с раннего детства. Мэн Ши звала его сейчас так, как звала когда-то в их маленькой комнатке, когда он задерживался допоздна за книгами. «А-Яо, иди спать. Ты устал».       Гуанъяо замер и сердце пропустило удар. Он знал, что это иллюзия: мать мертва уже много лет. Знал, что Чжэн заманивает его, используя самые глубокие, самые болезненные воспоминания. Но на одно короткое, бесконечно долгое мгновение ему захотелось откликнуться. Захотелось поверить, что она где-то рядом, что она всё ещё здесь, что она не бросила его одного в этом мире.       — А-Яо.       Голос стал настойчивее. Теперь он доносился откуда-то слева — из особо густого клубка тумана, где смутно угадывались очертания старой, покосившейся ивы. Гуанъяо стиснул зубы, сжал рукоять Хэньшэня до побелевших костяшек и сделал шаг вперёд — не на голос, а прочь от него. К мужу и Цзысюаню.       — Не откликайся, — раздался сквозь туман голос Минцзюэ — спокойный, твёрдый, как скала. — Что бы ты ни слышал, не отвечай.       — Я знаю, — выдохнул Гуанъяо, и звук собственного голоса помог ему вернуться в реальность.

***

      Поляну, где прятался Чжэн, они нашли по запаху. Сладковато-гнилостный аромат стал здесь особенно густым, почти удушающим, и к нему примешивалась другая, более резкая нота — запах падали. В центре поляны, под старой, изуродованной молнией сосной, темнело что-то вроде норы или логова. Земля вокруг была усыпана костями — некоторые совсем старые, побелевшие от времени, другие — ещё свежие, с остатками плоти.       — Здесь, — прошептал Цзысюань, перехватывая удобнее меч. Его клинок, широкий и прямой, засветился золотистым светом — он вложил в него часть своей духовной силы. — Приготовьтесь.       Минцзюэ молча повел широким концом Бася. Сабля, тяжёлая и тёмная, хищно блеснула в лунном свете. Гуанъяо, стоявший чуть позади, не торопился обнажать Хэньшэнь. Вместо этого он внимательно оглядывал поляну, искал то, что другие могли пропустить: след талисмана, старую печать, что-то, что укажет на слабость твари.       А затем туман расступился в одно мгновение и Чжэн появился.       Он был огромен. Не меньше трёх метров в высоту, с телом, напоминавшим человеческое, но искажённым до неузнаваемости. Его кожа, тёмная и блестящая, как мокрая глина, была покрыта язвами, из которых сочилась какая-то чёрная, маслянистая жидкость. Вместо лица — гладкая, пустая поверхность, на которой не было ни глаз, ни носа, ни рта. Только когда тварь повернулась к ним, на этой пустоте начали проступать черты — искажённые, безумные. Лицо пастуха, который сумел сбежать. Лицо одного из пропавших путников. Лицо Минцзюэ.       — А-Яо, — произнёс Чжэн голосом мужа. — Иди ко мне.       Гуанъяо не шелохнулся.       — Неплохая попытка, — холодно произнёс омега. — Но мой муж не стал бы прятаться за чужим лицом.       Минцзюэ, услышав это, коротко и мрачно усмехнулся:       — Я и не прячусь.       И бросился в атаку.       Бася описала широкую дугу, целясь в шею твари. Чжэн дёрнулся, уклоняясь, его движения были неестественно быстрыми для такого огромного существа, — но сабля всё же задела его плечо, оставив глубокую, сочащуюся чёрной жижей рану. Тварь заверещала — высокий, пронзительный звук, от которого заложило уши. И выбросила вперёд длинные, похожие на щупальца руки. Одна из них обвилась вокруг ствола сосны и вырвала его из земли с корнем, швырнув в нападавших.       — Берегитесь! — крикнул Гуанъяо, отскакивая в сторону.       Цзысюань успел пригнуться. Минцзюэ даже не стал уклоняться — он просто рассёк летящий ствол пополам одним движением Бася, и обе половинки рухнули в трясину, подняв фонтан грязной воды.       Чжэн снова заверещал и начал расти. Его тело, и без того огромное, стало раздуваться, впитывая в себя болотную грязь, кости, обломки деревьев — всё, что попадалось под щупальца. Через несколько мгновений он превратился в настоящего колосса, возвышавшегося над поляной, как гора гниющей плоти.       — Ему нужно время, чтобы восстанавливаться! — крикнул Цзысюань, нанося удар. Его меч отсёк твари часть щупальца, но на месте отрубленного тут же начало расти новое. — Если мы не найдём уязвимое место, он будет регенерировать бесконечно!       — Уязвимое место есть всегда, — отозвался Гуанъяо, отступая к краю поляны.       Он не участвовал в прямой атаке. Вместо этого его взгляд скользил по поляне, выискивая то, что не вписывалось в картину. Кости. Грязь. Корни деревьев. И — вот оно. В самом центре поляны, прямо под тем местом, где раньше стояла сосна, из земли выступал край каменной плиты. Она была старой, замшелой, но на ней ещё угадывались вырезанные знаки — талисман, нанесённый много десятилетий назад. Печать, которая когда-то запечатала здесь эту тварь, а теперь, ослабев от времени, позволяла ей охотиться, но всё ещё привязывала к этому месту.       — А-Цзюэ! — крикнул он, указывая на плиту. — Отвлеки его! Дай мне минуту!       Минцзюэ не стал спрашивать зачем. Он просто кивнул, перехватил Бася поудобнее и бросился на Чжэна, нанося один удар за другим. Сабля свистела в воздухе, оставляя в теле твари глубокие рваные раны, из которых хлестала чёрная кровь. Альфа двигался с той самой яростью, с какой сражался на поле битвы, — неумолимо, безжалостно, не давая врагу ни мгновения передышки. Через метку Гуанъяо чувствовал его боевой азарт — дикий, почти опьяняющий, — и черпал в нём силы.       Цзысюань, поняв замысел брата, присоединился к Минцзюэ, прикрывая его с фланга. Его меч, сияющий золотом, рассёк очередное щупальце, которое тянулось к старшему альфе сзади.       Гуанъяо тем временем проскочил к плите и опустился на колени. Он быстро, насколько позволяли дрожащие от напряжения пальцы, извлёк из рукава кисть и баночку с киноварью — он всегда носил их с собой, привычка старого секретаря, которая теперь могла спасти им жизнь. Быстрыми, точными движениями он начал обновлять потускневшие знаки на плите, восстанавливая древнюю печать. Он знал этот тип талисманов — они использовались для связывания духов, и если нанести их правильно, они разорвут связь твари с источником её силы.       — Быстрее! — крикнул Цзысюань, отражая очередной удар.       Чжэн, словно почувствовав угрозу, перестал атаковать Минцзюэ и повернулся к омеге. Его пустое лицо исказилось безумной гримасой, и он бросился к тому, вытянув вперёд огромные, усеянные костяными наростами руки.       — Не трогай его! — прорычал Минцзюэ, и в этом рыке было столько ярости, что даже Чжэн на мгновение замешкался.       Бася ударила сверху вниз — тяжёлый, сокрушительный удар, который рассёк тварь от плеча до пояса. Чжэн заверещал, разворачиваясь к обидчику, но в этот момент Гуанъяо заканчивал последний знак на плите. Каменная поверхность вспыхнула алым светом, и древняя печать активировалась.       Эффект был мгновенным. Тварь закричала — на этот раз не от ярости, а от боли, — и начала сжиматься. Грязь и кости, которые она впитала в себя, отваливались кусками, падая в трясину с тошнотворным чавканьем. Через несколько секунд от огромного колосса осталась лишь небольшая, съёжившаяся фигура — не больше человеческого роста, — которая рухнула на замшелую землю и рассыпалась чёрным пеплом.       Тишина, наступившая после смерти Чжэна, была оглушительной. Даже болото, казалось, замерло: туман начал рассеиваться, открывая в лунном свете изуродованную поляну с вырванными деревьями и разбросанными костями. Где-то вдалеке, словно опомнившись, заквакали лягушки.       Цзысюань, тяжело дыша, опустил меч и упёрся руками в колени:       — Это было... — он осёкся, подбирая слово. — Впечатляюще.       Минцзюэ вытер Бася о край плаща и убрал её в ножны. Его лицо, только что искажённое боевой яростью, постепенно возвращалось к обычному спокойно-мрачному выражению. Он повернулся к Гуанъяо, который всё ещё стоял на коленях у каменной плиты, переводя дух, и молча протянул ему руку.       Супруг принял её и поднялся. Колени дрожали — то ли от напряжения, то ли от запоздалого страха, — но он чувствовал себя странно. Хорошо. Живым.       — Ты нашёл печать, — произнёс Минцзюэ, и это был не вопрос. Констатация. — Без неё мы бы провозились до рассвета.       — Я же говорил, — Гуанъяо усмехнулся уголком губ, — я смотрю туда, куда никто не догадывается.       Минцзюэ долго смотрел на него. Затем, не обращая внимания на стоявшего рядом Цзысюаня, притянул супруга к себе и коротко, крепко поцеловал в лоб.       — Иногда я забываю, насколько ты опасен, — произнёс он негромко. — А потом ты делаешь такое, и я вспоминаю.       — Это комплимент? — уточнил Гуанъяо, чувствуя, как по телу разливается тёплая волна — не от поцелуя, а от того, что через метку донеслось до него: гордость. Настоящая, глубокая, почти благоговейная гордость за супруга.       — Констатация факта, — ответил Минцзюэ, но в его глазах блеснуло что-то очень похожее на улыбку.       Цзысюань, наблюдавший за ними, покачал головой и вдруг коротко рассмеялся:       — Вы двое... Я смотрю на вас и думаю: вот она, настоящая сила. Не в мечах и талисманах, а в том, как вы смотрите друг на друга.       — Не завидуй, — бросил Минцзюэ, не оборачиваясь. — У тебя своя есть.       — И я благодарен за это каждый день, — тихо ответил Цзысюань, и в его голосе прозвучала та самая серьёзность, которая появлялась у него теперь всё чаще. — Ладно, пора возвращаться. Нужно доложить местным, что тварь уничтожена, и возвращаться в резиденцию. А-Ли, наверное, места себе не находит.       Они снова взмыли в небо — три меча, три заклинателя, — и болото внизу постепенно скрылось под пеленой ослабшего тумана. Луна, всё такая же яркая, освещала им путь, а впереди уже скоро засияли золотые шпили Башни Кои, где в восточном крыле госпожа Цзинь ждала их с горячим отваром и тихой, всепонимающей улыбкой.

***

      Остаток недели после ночной охоты прошёл спокойно и даже почти уютно — настолько, насколько это было возможно в Башне Кои, ещё не оправившейся от наследия прежнего главы. Дни Гуанъяо были заполнены бумагами, разговорами с Цзысюанем и короткими, но тёплыми встречами с Яньли, которая, несмотря на своё положение, умудрялась успевать всюду: распоряжалась по хозяйству, принимала просителей, следила за тем, чтобы гости ни в чём не нуждались. Гуанъяо смотрел на неё и думал, что из неё выйдет прекрасная мать — спокойная, заботливая, без той надрывной тревожности, которая свойственна многим омегам перед родами. Впрочем, Яньли и не была омегой. Бета — ровная, устойчивая, как земля под ногами.       По вечерам они собирались в малом зале — вчетвером или втроём, если Цзысюань задерживался в кабинете. Минцзюэ, обычно не склонный к долгим посиделкам за чаем, здесь вёл себя на удивление покладисто. Он молча сидел рядом с супругом, пил чай — много чая, Яньли заваривала какой-то особый, с лотосовым ароматом, который ему полюбился, — и слушал разговоры. Иногда вставлял короткие замечания, чаще — просто наблюдал. Гуанъяо чувствовал через метку его спокойствие и ловил себя на мысли, что впервые видит мужа таким: не на поле боя, не в кабинете над свитками, а просто отдыхающим в компании близких. Это было странно. Приятно. Почти по-семейному.       Цзысюань расспрашивал Минцзюэ о тренировках, о хозяйстве в Цинхэ, о том, как орден Не пережил смену власти после смерти его отца, и альфа отвечал — коротко, но без обычной резкости. Видно было, что он уважает молодого главу Цзинь за прямоту, хоть и не ценит его высокомерие. Яньли, когда разговор заходил о чём-то отвлечённом, рассказывала о своём детстве в Юньмэне, о том, как они с А-Сянем и А-Чэном ловили рыбу в озере, и Гуанъяо слушал её с тихой, почти незаметной улыбкой.       — Знаете, — сказала она однажды, подливая чай Минцзюэ, — я никогда не думала, что буду сидеть за одним столом с Чифэн-цзунем и... — она запнулась, подбирая слово.       — С тем, кого считали тенью Цзинь? — подсказал Гуанъяо спокойно.       — С тем, кто спас моего А-Сяня, — поправила Яньли мягко. — И с тем, кто стал моим братом по духу, если не по крови.       Она посмотрела на него, и в её светлых глазах светилась такая искренняя благодарность, что Гуанъяо на мгновение отвёл взгляд. Ему было трудно принимать благодарность — он всё ещё не привык к честности по отношению к себе.       Но были и другие моменты. Моменты, которые он старался не замечать, но которые настойчиво напоминали о себе.       Слабость появлялась неожиданно: то во время работы над свитками, когда строчки вдруг начинали плыть перед глазами, то во время прогулки по саду, когда приходилось опираться на руку мужа, делая вид, что он просто засмотрелся на вид города снизу. Тошнота подступала в самое неподходящее время — обычно по утрам, до завтрака, — но Гуанъяо привычно подавлял её, списывая на усталость после гона мужа, на перемену обстановки, на осеннюю сырость. Он вообще умел убеждать себя в чём угодно, если правда была слишком пугающей.       Минцзюэ пару раз бросал на него долгие, изучающие взгляды. Через метку Гуанъяо чувствовал его беспокойство — глухое, сдерживаемое, — и каждый раз отвечал на него лёгкой улыбкой:       — Всё хорошо, А-Цзюэ. Я просто устал.       — Ты слишком много работаешь, — хмурился альфа. — Цзысюань может справиться и сам.       — Может, но я хочу помочь.       И Минцзюэ отступал, хотя Гуанъяо видел: он не убеждён. Альфа просто ждал, когда супруг сам решит рассказать, что его тревожит.

***

      Под утро того дня, когда они должны были уезжать, Гуанъяо проснулся от резкого спазма в животе.       Он вскочил с постели быстрее, чем осознал, что делает. Рука сама метнулась к губам, а ноги понесли его прочь из спальни — в маленькую банную комнату, смежную с их покоями. Он едва успел добежать. Его вывернуло — резко, мучительно, до дрожи в коленях. В глазах потемнело; он упёрся одной рукой в стену, а другой судорожно вцепился в край ночного горшка, который слуги предусмотрительно оставляли на случай ночных недомоганий.       Он не услышал шагов, но почувствовал: метка шевельнулась, и через мгновение за спиной возникло знакомое, тёплое присутствие. Большая ладонь легла на его лоб, отводя назад влажные от пота пряди волос, а другая — осторожно, но крепко — придержала за плечо, не давая упасть.       — Тише, — прозвучал низкий голос Минцзюэ. — Я здесь.       Гуанъяо не мог ответить. Его снова вырвало — на этот раз желчью, потому что в желудке уже ничего не осталось. Он закашлялся, чувствуя, как слёзы выступают на глазах, и альфа, не говоря ни слова, собрал его волосы в кулак, отводя назад, чтобы не мешали. Другой рукой он продолжал удерживать его за плечо — не давил, просто страховал.       — Всё, — выдохнул наконец Гуанъяо, когда спазм отпустил. Горло саднило, в висках стучало. — Всё, я в порядке.       — Ты не в порядке, — возразил Минцзюэ, но без напора. Он помог ему выпрямиться и подал ковш с холодной водой. — Пей. Медленно.       Гуанъяо послушно сделал несколько глотков. Вода была ледяной, пахла металлом, но прочищала голову. Он прополоскал рот, вытер губы тыльной стороной ладони и наконец поднял глаза на мужа.       Минцзюэ смотрел на него с тем самым выражением, которое Гуанъяо боялся увидеть: смесь тревоги и упрямой решимости. Альфа уже открыл рот, чтобы что-то сказать — наверняка предложить вызвать лекаря или отложить отъезд, — но омега перебил его, не дав произнести ни слова.       — Это просто усталость, А-Цзюэ. Я переутомился за эти дни. Слишком много работы, слишком мало сна. Такое бывает.       Минцзюэ не выглядел убеждённым:       — Уже несколько дней ты говоришь мне одно и тоже. И каждое утро тебе не хорошо. Ты думаешь, я не замечаю?       — Я в порядке. — Гуанъяо выпрямился, заставляя себя стоять ровно. — Правда. Давай просто вернёмся домой, и всё пройдёт.       Альфа долго смотрел на него. Затем медленно, словно нехотя, кивнул:       — Сегодня ты не работаешь. Мы уезжаем после завтрака.       — Хорошо, — Гуанъяо не стал спорить. Спорить сейчас означало бы признать, что он действительно болен.       Я был болен. Я просто... — мысль оборвалась. Он сам не хотел додумывать её до конца.       Возвращаясь в спальню, омега чувствовал, как внутри, где-то глубоко под сердцем, шевелится тот самый, почти забытый страх: в прошлой жизни его тоже тошнило по утрам. И тогда он тоже не хотел верить. А потом — молча принял решение, о котором теперь не мог вспоминать без содрогания.       Он ничего не сказал Минцзюэ. Молча лёг обратно в постель, чувствуя, как муж устраивается рядом и привычным движением притягивает его к себе. В тёплом кольце его рук было спокойно, но сон уже не шёл.

***

      Утро отъезда выдалось солнечным, но холодным — ранняя осень в Ланьлине была обманчива, и за ясным небом часто прятался пронизывающий ветер. Гуанъяо, одевшись в дорожное серое ханьфу с серебряным поясом, стоял у подножия лестницы Башни Кои и ждал, пока муж проверит готовность Бася к полёту. Цзысюань, вышедший проводить их, стоял рядом; его лицо было задумчивым, как всегда в последние дни.       Госпожа Цзинь появилась из-за колонны, закутанная в тёплый золотой плащ. Её походка была всё ещё лёгкой, несмотря на округлившийся живот, и Гуанъяо в который раз подумал, что беременность ей к лицу. Яньли подошла ближе и, окинув его быстрым, но цепким взглядом беты — той, что умеет читать язык тела, — мягко улыбнулась.       — Ты сегодня бледный, — заметила она негромко, так, чтобы слышал только он.       — Плохо спал.       — Понимаю. Последние дни были хлопотными. — она помолчала, а затем, чуть наклонив голову, добавила с той особенной, деликатной интонацией, какая бывает у женщин, привыкших говорить о самом личном без неловкости: — Знаешь, когда я ждала первенца, ещё до того, как это стало заметно, меня тошнило каждое утро. Неделями. А-Сюань с ног сбился: приносил мне имбирный чай и молился всем богам, чтобы это прекратилось. — Яньли улыбнулась чуть шире и легонько коснулась его рукава. — Я не хочу смущать тебя, А-Яо, но, может быть, тебе стоит показаться лекарю, когда вернётесь домой. Просто чтобы убедиться.       Гуанъяо на мгновение замер. Её слова — мягкие, без нажима, почти шутливые — попали прямо в ту точку, которой он сам боялся касаться. Он знал, что она не пытается его поддеть или смутить. Она просто заметила то, что он так старательно скрывал, и сказала об этом с той же естественностью, с какой говорила о погоде.       — Может быть, — ответил он, заставляя губы растянуться в лёгкой, ничего не выражающей улыбке. Ту, прежнюю улыбку — маску, — которую он не использовал уже много месяцев, но которая сейчас вернулась сама собой, как старая привычка. — Посмотрим.       Яньли кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то очень похожее на сестринскую заботу. Она не стала продолжать — поняла, что он не готов говорить об этом. Но её взгляд, тёплый и понимающий, задержался на нём чуть дольше обычного.       На душе у Гуанъяо скребли кошки. Он смотрел на Яньли — спокойную, светящуюся тихим счастьем, без тени страха за свою беременность, — и чувствовал, как внутри поднимается горькая, липкая волна. Она не знала того, что знал он. Не знала, что такое носить под сердцем ребёнка врага и принять решение от него избавиться. Не знала, что такое проснуться в луже собственной крови и понять, что всё кончено. И, возможно, именно поэтому она могла улыбаться так безмятежно.       — Спасибо тебе, — произнёс он вдруг, и голос его прозвучал тише, чем он рассчитывал. — За всё. За эти дни... и за то, что ты сказала.       — Я ничего особенного не сделала, — ответила Яньли.       — Сделала. — Гуанъяо посмотрел ей прямо в глаза. — Ты приняла меня, хотя я — сын человека, который причинил много зла Вэй Усяню. Ты не обязана была...       — Ты не твой отец, — просто сказала она. — И я рада, что стала частью вашей семьи.       К горлу подступил ком, но Гуанъяо сдержался. Он просто поклонился — ниже, чем того требовал этикет, — и выпрямился.       Подошёл Минцзюэ. Его взгляд скользнул по лицу супруга, по бледным щекам и тёмным кругам под глазами, но он ничего не сказал при посторонних. Лишь коротко попрощался с Цзысюанем и Яньли — сдержанно, но уважительно:       — Глава Цзинь, — произнёс он, и в его устах официальное обращение прозвучало почти тепло. — Благодарю за гостеприимство. Если понадобится помощь — вы знаете, где меня найти.       — Благодарю, Чифэн-цзунь, — ответил Цзысюань с таким же формальным поклоном, но в его глазах блеснула улыбка. — И вас тоже, брат. Приезжайте ещё. Без повода, когда пожелаете.       — Приедем, — пообещал Гуанъяо.       Яньли шагнула вперёд и, к его удивлению, коротко обняла его — легко, почти невесомо, не нарушая приличий, но достаточно, чтобы он почувствовал тепло её плаща и тонкий аромат лотосовых благовоний.       — Береги себя, А-Яо, — прошептала она, отстраняясь. — И его береги, — она кивнула на Минцзюэ. — Вы нужны друг другу.       — Знаю, — ответил Гуанъяо.       Они взошли на Бася. Минцзюэ встал позади, и его руки привычно легли на талию супруга — теперь это было не просто поддержкой, а жестом, говорившим без слов: Я здесь, я с тобой. Сабля поднялась в воздух плавно, но мощно, и Башня Кои с её золотыми шпилями начала медленно удаляться.       Гуанъяо смотрел вниз, на уменьшавшиеся фигуры Цзысюаня и Яньли, и думал о том, что они — его семья. Настоящая. Не та, что по крови, которую он пытался заслужить и потерял, а та, что по сердцу. И эта мысль — тёплая, согревающая — боролась внутри него с другим чувством, холодным и липким.       Страхом.       Он боялся того, что, возможно, носил под сердцем. Боялся, что прошлое повторится и его тело, однажды уже погубившее нерождённое дитя, окажется проклятым.       А ещё больше он боялся сказать об этом мужу, потому что тогда пришлось бы рассказать всё: и о ребёнке, и о том, что он с ним сделал.       Ветер хлестал в лицо, но Гуанъяо не чувствовал холода. Только тяжесть внутри — глухую, давящую, которая с каждым днём становилась всё сильнее.       Позади оставалась золотая черепица меняющегося Ланьлина. Впереди были высокие горы Цинхэ, родной дом, и разговор, который он боялся начать с того самого момента, как проснулся в этом теле, но который становился всё неизбежнее.