Отражение в ночи

Чимин ненавидел своё отражение. В зеркале стоял мальчик с льняными волосами, которые завивались на концах влажными кольцами после душа, и огромными голубыми глазами, в которых плескалась паника. До восемнадцатилетия оставалась неделя, а он всё ещё краснел, когда слышал слово «секс». — Ты похож на испуганного кролика, — Хосок ввалился в ванную без стука, сверкая белозубой улыбкой и цепочкой на шее. — Завязывай. Сегодня ты перестанешь быть святошей. Хосок был полной противоположностью Чимина: дерзкий, громкий, с татуировкой змеи на предплечье и абсолютным бесстрашием. Он схватил гель для укладки и принялся ерошить светлые волосы друга, создавая «небрежный хаос». — Я не хочу в клуб, — пискнул Чимин, когда холодные пальцы коснулись его шеи, поправляя воротник шёлковой рубашки, которую Хосок заставил надеть. — Там громко, темно и все пьяные. — Именно! — Хосок хлопнул его по заднице, заставляя подпрыгнуть. — Ты девственник в восемнадцать лет, Чиминни. Это не романтично, это клинический случай. Нужно раскрепоститься. Просто потанцуй, выпей коктейль, может, с кем-то поцелуешься. Мир не рухнет. Чимин сглотнул. Он не сказал другу главного: ему нравились не девушки. И этот факт он прятал глубоко внутри, под слоем пай-мальчиковой скромности и вежливых отказов всем ухажёрам в универе. Клуб назывался «Чёрное зеркало». Уже на входе Чимина оглушили басы и запах разгорячённых тел, смешанный с дорогим парфюмом. Хосок, как рыба в воде, нырнул в толпу танцпола, бросив через плечо: «Я на разведку! Стой у бара и не делай глупостей!» Чимин прижался спиной к стойке, сжимая в руках бокал с коктейлем. Он чувствовал себя голым под взглядами. Слишком яркий, слишком нежный для этого места, где кожа блестела от пота, а губы шептали непристойности. — Ты явно заблудился, ангел. Голос прозвучал прямо над ухом, низкий, с хрипотцой, как тёплый виски. Чимин вздрогнул и обернулся. Мужчина перед ним был красив той опасной, хищной красотой, от которой пересыхает в горле. Чёрные волосы гладко зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Глаза — тёмные, почти бездонные, с прищуром, от которого по спине Чимина побежали мурашки. Он был одет в чёрную водолазку, облегающую широкие плечи, и пах мятой и дорогими сигаретами. — Я... я не заблудился, — пробормотал Чимин, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец. — Я с другом. — Друг бросил такого красивого мальчика одного? — мужчина улыбнулся уголком губ, и улыбка эта была кошачьей, вальяжной. — Непростительно. Меня зовут Юнги. Мин Юнги. Он протянул руку, и Чимин машинально вложил свою узкую ладонь в его широкую, горячую. Прикосновение обожгло. — Чимин, — пискнул он. — Чимин, — повторил Юнги, пробуя имя на вкус. — Красивое. Подходит твоим глазам. Цвета летнего неба перед грозой. Чимин не знал, куда девать взгляд. Юнги не напирал, не вторгался в личное пространство, но его присутствие давило, словно сама атмосфера вокруг него стала плотнее. Он говорил негромко, наклоняясь к самому уху, чтобы перекричать музыку, и каждое его дыхание касалось кожи Чимина, заставляя волоски на затылке вставать дыбом. Они говорили о пустяках: о коктейле, о музыке, о том, что Чимин учится на дизайнера. Юнги слушал внимательно, не перебивая, лишь иногда вставляя остроумные замечания, от которых Чимин нервно хихикал. Он чувствовал, как напряжение постепенно отпускает, сменяясь странным, тягучим теплом внизу живота. — Твой друг, кажется, нашёл себе компанию, — Юнги кивнул в сторону танцпола, где Хосок уже обнимался с каким-то высоким брюнетом. — Боюсь, он занят до утра. Не хочешь уехать отсюда? У меня дома гораздо тише. И есть отличная коллекция винила. Послушаем джаз, выпьем нормального вина, а не эту химию. Предложение повисло в воздухе. Чимин замер. Все инстинкты, вбитые мамой, кричали: «Не смей! Это незнакомец!». Но внутри что-то другое, тёмное и голодное, о чём он и не подозревал, потянулось к этому мужчине, как растение к солнцу. Хосок сказал: раскрепоститься. Может, это шанс? Просто послушать музыку. Просто поговорить. — Хорошо, — выдохнул он, сам не веря своим словам. — Только... только недолго. Юнги улыбнулся шире, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на торжество. — Конечно, ангел. Как скажешь.

***

Квартира Юнги находилась в старом районе, в кирпичном доме с высокими потолками и лепниной. Внутри было именно так, как представлял Чимин: полумрак, книжные полки до потолка, тяжёлые шторы, виниловый проигрыватель, источающий мягкий свет лампы. Пахло кофе и старой бумагой. Юнги усадил его на глубокий диван, налил бокал красного вина (Чимин сделал вид, что пьёт, лишь пригубив), и сел рядом, слишком близко. Их колени соприкоснулись. — Ты очень красивый, Чимин, — сказал он, заправляя светлую прядь ему за ухо. Пальцы задержались на скуле, поглаживая. — И очень... нетронутый. Это сводит с ума. Чимин вздрогнул, но не отстранился. Сердце колотилось где-то в горле. — Я... я никогда... — Я знаю, — перебил Юнги мягко. — Не бойся. Я не сделаю тебе больно. Наоборот. Я хочу показать тебе кое-что прекрасное. Он наклонился и поцеловал его. Медленно, почти целомудренно, но с такой уверенностью, что Чимин растаял, как масло. Губы у Юнги были тёплыми и терпкими от вина. Он целовал умело, не настаивая, а соблазняя, и Чимин сам приоткрыл рот, впуская его язык глубже. Первый настоящий поцелуй в его жизни отозвался дрожью во всём теле. Когда они оторвались друг от друга, Чимин тяжело дышал, а глаза его блестели. Юнги смотрел на него с нежностью, которая казалась почти отцовской. — Есть кое-что, что ты должен знать, ангел, — произнёс он, отстраняясь. — Я не один. Чимин моргнул, не понимая. — Что? В этот момент дверь в гостиную открылась, и вошёл... Юнги. Второй Юнги. Тот же рост, те же черты лица, те же чёрные волосы. Только у этого глаза были чуть более раскосые, а улыбка — игривая, мальчишеская, в отличие от вальяжной усмешки первого. Он был одет в свободную белую рубашку и мягкие домашние штаны. — О, — выдохнул вошедший, разглядывая Чимина с нескрываемым восторгом. — Брат, ты сегодня превзошёл себя. Это ангел? Чимин вжался в диван, переводя взгляд с одного лица на другое. Близнецы. Они были абсолютно идентичны и в то же время пугающе разные. — Чимин, это мой брат, Юнджи, — спокойно сказал первый Юнги, теперь Чимин мысленно пометил его как «Серьёзного». — Мы... у нас есть традиция. Мы делим всё. Включая удовольствие. — Не пугай ребёнка, — Юнджи подошёл к дивану и опустился на корточки перед Чимином, заглядывая в его испуганные голубые глаза. — Мы никогда никого не принуждаем. Ты можешь встать и уйти прямо сейчас. Юнги вызовет тебе такси. Но если ты останешься... обещаю, тебе понравится. Мы будем очень, очень осторожны с тобой. Чимин смотрел на них обоих и чувствовал, как мир переворачивается. Это было неправильно, дико, опасно. Но в глубине души, там, где жили его тайные фантазии, он всегда мечтал о чём-то подобном. Чтобы его окружили заботой, вниманием, чтобы не нужно было решать, а можно было просто довериться. Он вспомнил слова Хосока: «Раскрепостись». — Я... я остаюсь, — прошептал он, и голос сорвался. Юнджи просиял. Юнги удовлетворённо кивнул. — Умница, — прошептал Юнджи и, приподнявшись, поцеловал его в лоб. — Пойдём.