Кусь

— Ну это же ужас, Арс, посмотри, — Антон взмахивает своими огромными руками и кинематографично вздыхает. Ну, нет, думает Арсений, слово «ужас» абсолютно неподходящее для их ситуации. Вот «пиздец» более детально описывает происходящее. Или хотя бы «господи». Ведь Антон стоит посреди спальни в расстегнутой рубашке и штанах, что нелепо заканчиваются сильно выше лодыжки и подозрительно критически не застегиваются в поясе. И плевать на ту пуговицу и змейку, там ниже, в районе паха, дела обстоят еще критичнее — ляжки обтянуты плотно, даже чересчур, отчетливо подчеркивая каждую мышцу, а суетливое пыхтение и демонстрация «ужаса», являют во всей красе подтянутые ягодицы, что аккуратными полукругами под тканью скрыты. — Мало того, что короткие, так еще и еле влез, — антоновское негодование вызывает в Арсении прилив влюбленного умиления, а вот антоновский показ мод — только дергающийся кадык. — В следующий раз получше следи за тем, сколько вареников я ем на ужин. Мозг формирует что-то воодушевленно-подбадривающее, рот это, кажется, даже произносит, и вот Антон уже хихикает, лепечет нечто среднее между «ну какой же ты, Арс» и признанием в любви, а Арсений вслед удаляющимся в гардеробную длинным ногам смотрит и не моргает. В черепной коробке раздается щелчок, внизу живота необъяснимо теплеет, в солнечном сплетении становится тесно. Перед глазами застывшее мгновение чужих бедер, что не только расширяют зрачки, но и отдается зудом в ладонях. Арсений ничего не предпринимает, — как сидел на углу кровати, так и сидит, — только упирается ладонями за спину и, видимо, запускает необратимый мыслительный процесс в собственной голове. Именно тогда все и начинается. Лицезрения Антона в неподходящих тому штанах двигают мозговые шестеренки и вынуждают обращать внимания на Антона в подходящих штанах. На то, как преображаются длинные стройные ноги, изящные щиколотки и острые коленки. На то, как удачная посадка выделяет талию и совсем не скрывает рельеф бедер. Особенно это. Сколько Арсений существует в непосредственной антоновской близости прочно и безосновательно? Года три? Больше? Разнообразие кондиций, физических состояний, моральных раздраев и бытовых условий, казалось бы, не может вылезти в новые открытия о себе любимом, но сначала глаза, словно магнитом, облизывают чужие ягодицы в обычных домашних шортах так долго, что становится неловко и стыдно, а потом в груди становится тесно и жарко, от того, что… хочется. Потому что со временем просто смотреть становится физически невыносимо. Особенно когда Антон, такой большой и теплый, еще влажный после душа, полностью голый и расслабленный, лезет целоваться с такой умопомрачительной нежностью, где все желания концентрируются в ответной реакции подарить ощущение любви, нужности и важности, что руки, напрочь проигнорировав волю хозяина, стекают по широкой спине ниже. Антон в поцелуй только мурчит и ластится ближе, а Арсений… Арсений почти скулит. Бархатная кожа в ладонях пышет жаром, импульсами попадая не просто в сердце, а в саму душу. Арсений аккуратно сжимает пальцы, несильно и больше для вида, чем для следов, и не встречает никакого сопротивления сверху. Антон в его руках плавится и растекается от удовольствия, видимо, совсем не замечая изменившейся траектории арсеньевских прикосновений, и это раскрепощает, стопорит причинно-следственные связи, исходит скорее на чувственном уровне, нежели осознанном. Арсений трогал Антона в куда более интимных местах и позициях, но синхронизируя ладони и свои губы, которые отпечатываются под подбородком, чувствуется — назад дороги нет. Никаких комментариев и, тем более, замечаний, Антон не выражает ни после полуночных ласканий, ни на следующее утро, и Арсений расслабляется — его действия не выглядели странно и подозрительно, а значит можно успокоиться и здраво оценить собственные движения и что к этому привело. Ведь еще неделю назад вид Антона в одном нижнем белье или без него вообще привлекал другим: там Арсений, безбожно влюбленный в чужую широкую грудную клетку, мягкий живот и абсолютно блядские пальцы, признавал свое поражение давно и надолго, а в понятие сексуальности вкладывал совсем нетипичные вещи, и все же антоновская часть от таза до колен, за исключением очевидного, никогда не была среди фаворитов. Что совсем не отменяло факта нынешней смены иерархии. Арсений смотрел, потом еще смотрел, а потом и еще смотрел. И сам себя ловил на жадности, словно он дикий пес и перед мордой маячит сочный шмат мяса, который никто не просто не отбирает, а еще и намерено суют в зубы. Хотелось дотронуться, иногда совсем невесомо, а иногда — грубо и резко. Отвесить шлепок, сжать пальцы до ярких отметин, сомкнуть челюсть… Арсений чувствовал себя дураком. А вот Антон дураком определено не был. В то время как Арсений пускал метафорические слюни на лежащего на животе и залипающего в телефон Антона, решившего, что начало мая позволяет расхаживать по квартире в чем мать родила, тот все подобные залипания замечал, анализировал и внаглую использовал в свою пользу. Сначала в гардеробе появились штаны, что подозрительно идеально сидят на бедрах, аккуратными швами очерчивая всё что надо и не надо. Потом откуда-то этот невозможный притащил спортивный костюм, что послужил сбивчивому выдоху, затуманенному внезапным возбуждением взглядом сверху вниз, еле слышному скулежу, когда глаза зацепились за облепленные тканью ляжки, икры и лодыжки, а потом и совсем естественным стоном — Антон абсолютно беспринципно повернулся и что-то пошутил про то, что за десяток лет в медиа пространстве стал крупнее во всей местах. Через минуту стало не до шуток совершенно, ведь Арсений, действующий по-звериному, опустился на колени, удовлетворенно прикрыл веки и обшарил ладонями чужие ягодицы, начиная хаотичными поглаживаниями и заканчивая натуральным царапаньем. Разговаривать о том, какую траекторию нынче выбирают арсеньевские глаза и руки, не разговаривали. И если Антон, вероятно, не видел в этом чего-то из ряда вон, то Арсений — не находил объяснений. Любая здравая словесная аргументация даже в теории напоминала бред и вздор, а внятное объяснение самому себе потерялось в беспорядочной мыслительной нагрузке и ворохе обязательных дел еще в зачатке. Антону нормально? Ну значит и Арсению нормально. И нормально было, точно было, до тех пор, пока Антон не решил, что демонстрация собственной пятой точки на весь интернет считается, как минимум, адекватной или, хотя бы, забавной. Ладно, лишняя секунда в записанном видео, ладно, вскользь выставленная в общий поток фотография, ладно, съемочное веселье во влоге. Антон предпринимал попытки личного страдания Арсения настолько ненавязчиво, что человек неопытный даже и не заметил бы. К сожалению, по части Антона и антоновских действий Арсений был человеком опытным. Он терпел, молчал, бесстыдно рассматривал, отшучивался на грани, контролировал собственные руки, игнорировал чужие новые джинсы и прочие вещи, что превращают нижнюю часть Антона, такого любимого и красивого Антона, в совершенно невозможного и сексуального Антона. Но терпение, молчание и бесстыдное рассматривание пришлось закончить личностным крахом, потому что это чудовище завалился домой с огромным картонным пакетом и потащил Арсения, — буквально потащил, как нашкодившего кота, — устраивать примерку. — Настя сказала, что для этих съемок я могу выбрать что-то из собственного, — радостно щебетал Антон, шебурша в пакете упаковкой. — Я перерыл наш шкаф и решил, что мне ничего не нравится ни из своего, ни из твоего. — И это стало поводом для незапланированных покупок? — голос позорно просел на гласных. — Ну, грубо говоря, — быстро закивал Антон. — С верхом проблем нет, а вот с низом… Пришлось прибегнуть к радикальным мерам. Кажется, знания Арсения о радикальных мерах можно считать недействительными, потому что бежевый комбинезон, задорно телепающийся довольным Антоном перед лицом, выглядит не просто безбожно шикарным, а еще и до ужаса таким, каким подойдет к антоновским параметрам. Ко всем длинным, круглым и объемным параметрам. — Ты никогда не носил комбинезоны, — все же выдавливает из себя Арсений. — Никогда не поздно начать, — напротив игриво подмигивают и начинают раздеваться. — Хотя, понятия не имею даже, пойдет мне это недоразумение или нет. — Недоразумение это ты, — улыбается Арсений, стоит Антону остаться перед ним в одной футболке и нижнем белье. — Подлецу все к лицу, надевай. Неустойчиво балансируя, Антон вставляет ногу сначала в правую штанину, потом в левую, застегивает перекинутые через плечи шлейки и победно вскидывает руки в сторону. — Что скажешь? — интересуется Антон тише, чем стоило бы. — Необычно, но очень хорошо, — соглашается Арсений. — Ты кажешься еще выше. Еще надеть твои гигантские кроссовки и я бы начал переживать за целостность земной стратосферы. — А сидит как? — закономерный вопрос от человека, которому не плевать на свой внешний вид. — Хотя, это полбеды, как сидят, главное что в длину не короткие и… Антон точно что-то еще сказал, определенно, но Арсений это уже не услышал: вся концентрация сместилась на бедра, что оказались в необъяснимой близости от лица, потому что напротив не просто развернулись, а еще и нагнулись. Несильно, видимо, больше неосознанно, но Арсений, словно в замедленной съемке, увидел как шов комбинезона натягивается аккурат между ягодицами, обтягивая две половинки неплотной бежевой тканью. Подозрительно похожей по цвету на кожу тканью. Два кармана расползаются по обеим половинкам широкими пластами, добавляя дополнительный ненужный объем. Мозг самостоятельно справляется с разыгравшемся воображением, а на фантазию Арсений не жаловался примерно никогда. Дыхание рвется на мелкие клочки, в пальцах начинает покалывать, где-то в районе паха рассыпаются возбуждённые брызги. Правая ладонь резко ложится на антоновскую поясницу, останавливая модный показ. Колени, словно шарнирные, едва ли не со скрипом выравниваются и Арсений оказывается прижатым вплотную. Левая ладонь опускается между лопатками, легко надавливая, и этого становится достаточно, чтобы Антон, привыкший доверять Арсению безоговорочно, поддался и наклонился ниже, упираясь локтями в стоящий впереди стеллаж. — Что такое, Арс? — чужой голос тихий, но заинтересованный. — Как тебя вывозить, скажи пожалуйста? — шепчет Арсений и наклоняется к загривку. — Так меня и не надо вывозить, — нравится, Антону это все определенно нравится, сам под прикосновения подстраивается и сильнее вжимает свои бедра в сзади стоящего Арсения. — Меня надо любить, кормить и никому не отдавать. — А хорошенько оттрахать в этот список входит? — Сейчас это первый вопрос на повестке дня, — Антон больше хрипит, чем говорит. — У тебя хватает сил на такие долгие предложения? — А у тебя? Нет, думает Арсений, сил не хватает больше ни на что. Ни на расшаркивания, ни на прелюдии, ни на нежные заигрывания. Только резкий рывок, зацепиться зубами за выступающий позвонок, поместить обе руки на обтянутые комбинезоном антоновские ягодицы, сжать их. В горле пересыхает как во время обезвоживания, а ведь Арсений только дышать стал через раз. Ладони превращаются в независимые от мозга части тела: то кругом, то хаотично, то сильнее, то едва-едва. Пальцы скрипят о ткань, отдаваясь в ушах наждачкой. Становится тесно и жарко, а еще невероятно мало. — Снимай, — шепчет Арсений. Антон ничего не отвечает, только смещает руку и щелкает застежками на груди. Комбинезон, повинуясь законам физики, стекает к полу медленно, методично, почти лениво. Ткань грузно оседает на ступнях, стреноживая Антона достаточно, чтобы ограничить того в попытках куда-то улизнуть. Взгляду открывается совершенно невозможная картина: Антон стоит, наклонившись почти под идеальным прямым углом, упирается локтями в полку, нагло сдвинув покоящийся на ней проигрыватель, оттопыривает свои бедра четко Арсению в твердое и требовательное возбуждение. Хлёсткий шлепок опускается на правую ягодицу. Стон Антона смешивается со стоном Арсения, отстаивает от стен и оседает махровым удовольствием на плечах. Еще один шлепок выбивает вскрик. Следующий — протяжный выдох. Арсений, упираясь лбом в услужливо подставленный позвоночник, не может оторвать рук. Кожа Антона теплая, мягкая, бархатная даже через тонкую ткань белья и этого перестает быть достаточно. Отвесив последний шлепок и насладившись тем, как под ним вздрогнуло все антоновское тело, Арсений выпрямляется, запускает пальцы за плотную резинку и стягивает такой ненужный сейчас предмет одежды к комбинезону, опускаясь на колени следом. Буквально в десятке сантиметров от глаз красуется красный отпечаток собственных стараний. В лопатки толкает что-то невидимое, сильно и настойчивое, вынуждая поддаться вперед и широко облизать раздраженную кожу. Антон сверху почти скулит. Язык превращается в хаотичный беспорядок, соприкасаясь со всем, куда достанет. Арсений сильно хватается за дрожащие ляжки и неизвестно, чтобы удержать себя на одном месте или стабилизировать Антона. Слюна капает на подбородок, оттуда — на горячую кожу, растворяясь липкими пятнами. Все ранее обезоруживающие залипания трансформируются в просто человеческое «можно», поднимаясь из недр солнечного сплетения в челюсть. Зубы впиваются прямо в центр правой ягодицы. Арсений чувствует себя хищником, что нападает на убегающую добычу, смакуя не только удовольствие, а еще и превосходство. Что с ним случилось на пятом десятке жизни, а? И ведь подобные покушения на антоновскую задницу абсолютно несвойственны арсеньевским игрищам. Это Антон вечно тянул свои лапы к его бедрам, при любом удобном случае то щипал, то гладил, то сжимал, норовя усадить перевозбужденного Арсения или на член, или на язык. А тут вот оно как, оказывается. Ну, как говорится от сумы и от тюрьмы. Или, скорее, от левой и правой половинки? Несимметричность от укуса действует на Арсения зло и взбудоражено, потому что язык, словно у игривого пса, вываливается и плашмя проходится по отметинам от зубов, и только лишь для того, чтобы не оставить без внимания левую ягодицу. Этот укус запечатывается беспорядочными короткими поцелуями. В глазах становиться мутно, возбуждение сладкой патокой окутывает руки, колени превращаются в вату. В паху болезненно тянет, и достаточно оторвать одну руку от антоновских бедер, опустить на себя и приноровиться в ритм с хаотичным темпом собственного рта. Который в мешанине укусов, поцелуев и мокрого вылизывания везде и сразу, успевает бормотать какой-то несвязный полубред. Состояние Антона больше напоминает желе: его мелко потряхивает, футболка пропиталась потом и сбилась в районе ключиц, дыхание отчеканивает всхлипы и хрипы, и Арсений действительно отрывает руку, но только для того, чтобы вывернуть запястье и сжать чужой член в кулаке. Антон больше не стонет — он задыхается. А стоит Арсению провести языком, медленно и с нажимом, аккурат между двумя ягодицами, переходит на вой. Комбинезон внизу не дает возможности даже минимально пошевелиться, стеллаж впереди не позволяет поменять позу, поэтому Арсений только крепче фиксирует тело перед собой и срывается на бешеный темп. Одни движения языком быстрые и смазанные, вторые — длинные и масштабные. Слюны неадекватно много: она долетает до поясницы, стекает к мошонке, размазывается по ляжкам, пачкает Арсению щеки и шею. Чужой член напрягается и, стоит ускорить движения рукой и языком, Антон кричит и кончает в услужливо подставленный кулак. Своё возбуждение болит так, что спазмом сводит живот, но Арсений оставляет на копчике перед своим носом умопомрачительно нежный поцелуй и упирается лбом в еле заметно дрожащее бедро. — Ну пиздец блять, — слышится охрипший голос Антона. Он глубоко дышит, опустив голову между сведенных на полке локтей и смотрит так довольно, так удовлетворенно, что отключается сознание. Арсений ловит его взгляд и коротко улыбается. — Жопа твоя с ума меня сводит, конечно, — выдавливает Арсений глухо. — Планирую последовать ее примеру, хорошо? Антон, как для человека, кончившего минуту назад, вполне резво выпрямляется, нелепо разворачивается и перехватывает арсеньевский подбородок. Большой палец с нажимом проходится по покрасневшим губам, совсем немного цепляя ногтем. Арсений, не просто не вставший с колен, а даже не успевший пошевелиться, следит, как чужие ступни выпутываются из комбинезона и делают шаг вплотную. — Пора разобраться с твоим возбуждением, ты как считаешь? Сил хватает только на короткий вдох и кивок. Резкий рывок наверх и вот губы Арсения накрывают антоновские, жадные, немного шершавые, влажные. Чужие ладони по-собственнически опускаются на обтянутые домашними штанами ягодицы, выбивая из недр грудной клетки рваный стон. Кажется, сегодня ни одна пятая точка в данной квартире не откажется без внимания.