Лето, когда Саньлан умер

Зарю ужасную я с дрожью увидал,

И понял я, что мертв, но сердце не дивилось.

Был поднят занавес, а я чего-то ждал.

Шарль Бодлер — Мечта любопытного

Хун-эра хватились ко второму уроку. Первый вела мадам Мо. Конечно, женщина заметила пустующее место за последней партой, но только усмехнулась, объявив на весь класс: «А я говорила, что с этой семейки ничего путного не выйдет. Проспал! Закройте дверь, пусть топчется в коридоре». Несмотря на распоряжение, учительница то и дело выглядывала из кабинета через прозрачную вставку. Покойная матушка Хун-эра в свое время слыла первой красавицей Сяньлэ, и хотя по окончанию школы мадам Мо удачней вышла замуж, застарелая зависть не отпускала ее до сих пор. Когда мальчик не явился даже под конец урока, она со злорадством добавила: «А я говорила, что сестрица у него бестолковая. Лучше бы мальчишек сразу забрали в детский дом!» Полицию вызвал учитель истории, Лань Цижэнь. К одиннадцати часам вечера Хун-эра так и не нашли. — Я уже ног не чувствую, — пожаловался Фэн Синь, когда они взбирались на очередной осклизлый холм. — Если бы я знал, что мы проторчим тут до ночи, то надел бы зимние ботинки. — А я бы взял перчатки. Все руки грязные, — поддержал Му Цин, хватаясь за очередную ветку. — Мерзость какая. — В лесу и правда холоднее. Надеюсь, он тепло одет, — сказал идущий впереди Се Лянь. В кармане пальто шуршала одна из листовок, которые раздавали волонтерам. Хун-эр ненавидел камеры, поэтому самое свежее изображение, которое нашли родственники, было сделано в школьным фотографом в восьмом классе. Тогда он еще носил короткие волосы и очки с кусочком черного пластика вместо правой линзы, но Се Лянь знал, что Хун-эр выбросил их два года назад и теперь прятал глаз за рваной челкой. — Почему мы вообще обязаны искать незнакомого пацана? — бормотал под нос Фэн Синь. — Незнакомого? — Му Цин резко обернулся, направляя фонарик в лицо друга. — Это же тот чудик, который Се Ляню записки подсовывал! — Точно! Младший брат этого, «Хэ-сюна», друга Ши Цинсюаня, да? — Он самый. Се Лянь мог бы рассказать о нем куда больше, но не стал вмешиваться в разговор. Мать Хун-эра работала на текстильной фабрике «Сяньлэ», вокруг которой сто лет назад и построили этот городишко. Она сидела у рычага газоопаливающей машины, заступая в основном в ночные смены: за них платили больше, а мать-одиночка едва сводила концы с концами. Когда баллон взорвался, ударная волна выбила все окна, повредила половину оборудования, но унесла всего одну человеческую жизнь. Приличия заставили господина Се явиться на поминальную трапезу погибшей сотрудницы, и он взял сына с собой. Се Лянь помнил, как отец передал старшей из детей пухлый конверт, и Хэ Жилан, рыдая, кланялась, потому что без этих денег ни за что бы не оформила опеку на братьями. Мальчики стояли за ее спиной: бледные, в белых траурных одеяниях с чужого плеча. Хэ Хун был младше Се Ляня всего на два года, но тогда казалось, что лет на пять. На его лице не было скорби — только гнетущая, стерильная пустота. Будучи наследником «Сяньлэ», Се Лянь чувствовал, что в произошедшем есть и его вина. Не зная, как правильно сочувствовать сироте, он сказал: «За темными ивами и яркими цветами — снова деревня. Судьба была к тебе жестока, но я верю, что ты исчерпал отпущенный тебе запас неудачи. Ты обречен быть счастливым, правда? Скоро нам всем придется тебе завидовать». Хун-эр поднял него блестящий и черный, как уголек, глаз. Над некрасивым и нелюдимым мальчиком порой посмеивались даже взрослые, и Се Лянь запоздало испугался, что его слова прозвучат как издевка. Не зная, как убедить сироту в своей искренности, он снял с себя подаренный матушкой коралловый браслет и передал со словами: «Помни, что значит красный». К сожалению, удача Хун-эру так и не улыбнулась. Когда на обеденном перерыве объявили, что оставшиеся уроки отменены, и старшеклассники обязаны присоединиться к поискам пропавшего мальчика, Се Лянь предчувствовал, кто именно попал в беду, задолго до того, как прозвучало имя. — Как думаете, а зачем он вообще в лес потащился? — Фэн Синь приподнял сосновую лапу, чтобы Му Цин, пригнувшись, прошел под ней, не касаясь мокрой хвои. — Может, рыбачил? — Се Лянь заговорил лишь потому, что друзья уже косо на него поглядывали. — Еще скажи «гербарий собирал», — ответил Му Цин. — Мама вчера новости смотрела: говорят, в Пекине какие-то неформалы повадились на кладбищах ритуалы проводить. Не удивлюсь, если Хэ Хун такой же. — Где ты видел сатаниста-одиночку? — усомнился Фэн Синь. — А кто сказал, что он один? Вдруг с кем-то из деревни или со взрослыми. Сестра сутками в усадьбе Ши работает, брат там же у молодого господина в гостях пропадает, за младшим вообще не следят. Если б не Лань-лаоши, неизвестно, когда бы его в розыск подали. — Хун-эр безобидный, — возразил Се Лянь. — Наверное, он просто гулял и заблудился. Му Цин закатил глаза: — Ты бы и про Ян Синьхая сказал, что он отличный парень! У меня до сих пор волосы шевелятся, как вспомню этого Хэ Хуна: как ни обернусь, он в конце коридора или улицы за тобой подглядывает. Слава богу, что отвязался! Се Лянь прикусил губу, чтобы не ляпнуть лишнего. Му Цин будет спать спокойней, если кое-чего не узнает. Дождь лил всю прошлую ночь. Кое-где вода впиталась, но встречались и лужицы, над которыми роились, казалось, тысячи комаров. Фэн Синь подтянул кулиски на капюшоне своей куртки цвета киновари, из-за чего стал походить на Кенни из «Южного парка». Му Цин, наоборот, собрал всю росу с деревьев некрытой головой; с длинных волос капало. Наверняка завтра он сляжет с насморком и обвинит в болезни Хун-эра. Се Лянь не только оделся теплее спутников, но и набил школьный рюкзак всем необходимым: в него поместились литровый термос, запасные перчатки, носки, шапка, полотенце, аптечка и несколько перекусов, включая любимую шоколадку Хун-эра — с соленой карамелью. Ноша получилась существенной, и плечи болезненно ныли после долгих часов блуждания по лесу. Они двигались через овраги, насыпи и бурелом. Тропинок здесь не было: лес пользовался дурной репутацией. В древности его называли «Призрачным» и обходили стороной, якобы здесь гнездится нечисть. Современные люди не верили в демонов, но учителя все равно запрещали ходить сюда из-за диких зверей и оползней. Вот только животных Се Лянь как раз таки и не слышал. Хрустели ветки и шишки под ногами, падали капли воды, шуршали непромокаемые куртки, а иногда вдалеке звучало эхо выкриков других волонтеров, но за все это время не ухнула ни одна ночная птица, и даже когда они проходили мимо исчерна-зеленой топи, лягушки молчали. — Это что, призрачный огонек? — спросил Фэн Синь, раздвигая узкую щель в капюшоне пальцами. — Это светлячок, придурок, — незамедлил ответить Му Цин, но тревога все равно наполнила сердце Се Ляня. — Хун-эр! — громко выкрикнул он. — Ты что? — удивился Му Цин. Се Лянь без объяснений ускорил шаг и свернул с выбранной ими траектории. Все это время они двигались в основном по серым камням, избегая грязи, но сейчас он на пятках соскользнул с кочки, по щиколотку скатываясь в вязкую жижу. Крапива здесь доставала до груди, но часть стеблей была примята, и Се Лянь решительно двинулся вдоль этого широкого следа, зная, что его оставил не олень и не волк. Му Цин и Фэн Синь что-то кричали, но за ним не последовали. Наверное, бросились в обход. Крапива жалила даже через печатки. Фонарик остался у Му Цина. Когда Се Ляня окружила кромешная темнота, он не сразу понял, что сегодня новолуние: на черном небе виделась только тонкая ниточка серпа. Чтобы не полететь со склона кувырком, Се Ляню пришлось сбавить скорость. Он ставил ступни боком, с усилием вырывая из сырой земли; чавкающие звуки казались неприлично громкими. По лицу то и дело били колючие ветки, нос был холодным и влажным, как у кошки. Его все плотней обступали черные растения, которые раскачивались в разные стороны, с разной амплитудой… А ветра не было вовсе. Стволы смыкались, и хотя Се Лянь никогда не страдал клаустрофобией, он чувствовал, как сдавило грудь. Размахивая руками на грани паники, он раздвинул плотную поросль сорной травы. И тогда листья ожили. Се Лянь вскрикнул и закрыл лицо, когда в него ударил плотный шуршащий рой. Листья бились об его лоб, словно мухи о лобовое стекло скоростного автомобиля, скользили по вискам, норовили нырнуть под воротник. Первый удар был столь мощным, что Се Лянь чудом не плюхнулся задницей в грязь, но когда восстановил равновесие, в голове возник закономерный вопрос: «Какие еще листья на соснах?» Он раздвинул пальцы, сооружая узкую смотровую щель, но к тому моменту атака уже завершилась. По лесу разбрелось бесчисленное множество ночных бабочек. — Хун-эр! — снова позвал Се Лянь, слишком устав, чтобы удивляться. — Хун-эр, Хун-эр! Хун-эр! Саньлан… Последнее обращение прозвучало в разы тише предыдущих. Се Лянь никогда не произносил его вслух, но именно так Хун-эр подписывался на сложенных квадратиками альбомных листах. «Брат говорит, в вашем классе завтра экзамен. Саньлан желает тебе удачи. Если гэгэ не хватит собственной, он может забрать мою», — писал Хун-эр через год после смерти матери. «Спасибо за булочки! В жизни не ел ничего вкуснее. Руки гэгэ такие же золотые, как его сердце. С каждым укусом Саньлан возносился на чжан ближе к небесам», — значилось на записке, которую Хун-эр зажал пластиковой крышкой, возвращая контейнер. «Теперь я буду оставлять письма здесь. Надеюсь, они хотя бы иногда заставляют гэгэ улыбаться. Даже когда боги наказывают несчастного Саньлана, заставляя коротать дни и ночи вдали от гэгэ, мысли о тебе не дают моим костям рассыпаться прахом по ветру. Воздух, который ты выдыхаешь, наполняет меня жизнью», — продолжал Хун-эр в пятнадцать. «Позволь присоединиться к тебе завтра. Ночью обещают дождь, но утром солнце обязательно выглянет, чтобы обласкать твое лицо. Боюсь, если гэгэ откажет, кровь несчастного Саньлана остановит свой бег», — написал Хун-эр вчера. Он знал, что из-за луж возле дома Се Лянь будет выгуливать Жое на мощеных аллеях парка «Водяных каштанов», однако на встречу не явился. Теперь Се Лянь стоял на подступах холма, раглядывая тень, вторящую очертаниям человеческого тела. Темнота проглотила цвета, но память дорисовала тонкую ветровку краснее клена, которую Хун-эр носил и в октябрьскую сырость, и в январский мороз. Ноги больше не утопали. Земля была твердой, и между опушками мшистой почвы выглядывали острые камни. Ступая опасливо, словно по тибетскому коврику, Се Лянь добрался до юноши и встал на колени. Пальцы сомкнулись вокруг чужого запястья, отодвинув коралловый браслет. Пульса не было. — Му Цин? Фэн Синь? — закричал Се Лянь, задрожав от страха. Друзья отозвались. Пока фонарик мелькал вдалеке, приближаясь, Се Лянь коснулся застывшего лица. Желчь обожгла горло, когда он почувствовал неприятный, несвежий запашок. — Се Лянь, ты слышишь? — кричал Фэн Синь, и луч наконец осветил поляну. Челка была откинута, впервые прилюдно обнажая правый глаз. Теперь он был устремлен ровно вверх, как и здоровый, но белок залился кровью. В пробитом виске виднелась крохотная ссадина, но крови из нее натекло столько, что багровая корка покрыла волосы, лицо, рукав и землю вокруг. На посеревшей коже, как на куске мрамора, проступали синюшные прожилки и пятна. — О боги… — Му Цин, пошатнувшись, схватился за плечо Фэн Синя. — Что вы стоите? Доставай ракетницу! — рыкнул Се Лянь. Фэн Синь, не отводя глаз от тела, снял с ремня пластиковый пистолет с коротким стволом, которым, смеясь, игрался, когда они только заходили в лес с остальным волонтерами. Тогда был разгар дня, их разморило после обеда, школьники щебетали наперебой, радуясь, что «прогуляют» целых три урока. Теперь пистолет не казался игрушкой. Не с первой попытки вставив снаряд, Фэн Синь запустил ракету в воздух. Красная дуга взмыла вверх, хлопнула, тошнотворно напомнив праздничный фейерверк, и надолго зависла в безлунном небе. — Встретьте их, — скомандовал Се Лянь, — а я побуду с ним. — Зачем? — спросил Му Цин, пятясь подальше от тела. — Се Лянь, он давно у… — Идите! Деревья зашуршали, но Се Лянь не смотрел друзьям вслед. Силы покинули его, и он завалился вперед, утыкаясь своим лбом в холодный лоб Хун-эра. Это было их первое прикосновение, не считая случайных касаний пальцами, когда Се Лянь угощал его едой или передавал поводок Жое. «Воздух, который ты выдыхаешь, наполняет меня жизнью», — вспомнил Се Лянь. Сморгнув слезы, он зажал нос Хун-эра двумя пальцами, приник губами к его приоткрытому рту. Обжигающе холодные, мокрые губы на вкус отдавали железом, но он выдохнул несколько раз, а потом выпрямился, чтобы надавить на ребра. Окоченевшая грудь не продавливалась под его весом, как это делал манекен на курсах первой помощи. Се Лянь, получивший тогда высший балл, на деле с трудом вспомнил мелодию, которую включал инструктор, чтобы ученики лучше держали ритм. «And we're stayin' alive, stayin' alive», — проигрывали старенькие колонки в кабинете, пока школьники наваливались на пластиковый, потрескивающий торс безликого «Чу-Чу». «Stayin' alive, stayin' alive», — мысленно повторял Се Лянь, пока его сцепленные в замок пальцы давили на каменно-твердую грудь Саньлана. Ah, ah, ah, ah Stayin' alive, stayin' alive Ah, ah, ah, ah Ah, ah, ah, ah Ah, ah, ah, ah… Он должен был нажать тридцать раз, но сбился. Все это не имело смысла, так что он, наплевав на цифры, выдыхал в рот мертвеца, пока не загорались легкие, а потом снова наваливался на его ребра с прямыми локтями. — Саньлан, что мне сделать? — выбившись из сил, упал ему на грудь Се Лянь. — Забери обратно свою удачу. Приходи ко мне домой, я всем расскажу, что мы друзья. Чего ты хочешь? Я все отдам, только живи. Бормотание становилось все менее разборчивым, пока не стихло. Он плакал, не смущаясь того, что волонтеров уже слышно со всех сторон. Десятки фонариков высветлили поляну не хуже солнца. Гигантская лужа запекшейся крови не оставляла сомнений, что перед ними вчерашний покойник. По крайней мере, последний раз Хун-эр предстанет перед жителями Сяньлэ с открытым лицом и в объятьях своего «гэгэ». Эта мысль ударила Се Ляня больнее ножа, и он приподнялся в последней попытке вырвать Хун-эра из царства призраков. Зная, что на него смотрят, он все равно дунул в синие губы еще несколько раз. — Уже поздно, — произнес Пэй Мин, подоспевший в компании других школьников. — Оставь его, — добавила Линвэнь, страшась выйти из-за деревьев. — Ты что, не видишь? Он умер, Се Лянь, умер! «Воздух, который я выдыхаю, наполняет тебя жизнью», — словно мантру, повторил он. Последняя струйка скользнула в рот Хун-эра, когда кто-то дернул Се Лянь за плечо, заставляя отстраниться. Он хотел обернуться, чтобы полить этого человека бранью, но тут жесткие ребра под его ладонью медленно приподнялись. — Твою ж мать! — вскрикнул Фэн Синь. Хун-эр повернул голову набок.