Лето, когда Саньлан умер

Я был фальшивою струной,

С небес симфонией неслитной;

Насмешкой злобы ненасытной

Истерзан дух погибший мой.

Шарль Бодлер — Самобичевание

Отец снова уехал. Когда Се Лянь был ребенком, он проводил в командировках не больше двух месяцев в году, но сейчас отсутствовал по семь-восемь. «Сяньлэ» расширялась, фуры развозили товар по всей стране, в Юнъане открылся второй филиал. Сто лет назад особняк, зажатый между дремучим лесом и россыпью деревень, был для семьи Се пределом мечтаний. Сейчас финансы позволяли им жить в столичном пентхаусе или построить усадьбу на побережье, но сколько бы мама не заговаривала о переезде, отец оставался непреклонным. Возможно, он руководствовался правилом «лучше быть первым здесь, чем вторым в Риме». Се Лянь не спрашивал, так как его все устраивало. Они завтракали на крытой веранде. По утрам еще было прохладно, но мама каждый год переносила столовую на улицу первого апреля и ни днем позже. Привычку она сохранила из проведенного на юге детства, и отказывалась признать, что сырой и ветреный климат Сяньлэ для этого не подходит. Се Лянь закрыл чашку рукой, чтобы в чай не надуло мусора и мошек. — Мы с Мо Цзыюанем получили по сто баллов за сочинение! — похвастался Ци Жун, чавкая фисташковым пирожным. В провинциальной школе за формой особо не следили. Белая рубашка с золотистой эмблемой на груди считалась обязательной, но в остальном школьники одевались, кто во что горазд. Сегодня Ци Жун нацепил поверх нее неоново-зеленый худи, настолько яркий, что резал глаза. У дверей стояли кроссовки в тон. — Какой хороший мальчик, — поддержала Ци Дацзи. — В друзья надо выбирать ребят, чьи родители на нас не работают! Се Лянь хмуро глянул на тетю: — Хотите сказать, что наши сотрудники — недостойные люди? Что они плохо воспитывают детей? — Ну что ты, — Ци Дацзи натянуто улыбнулась. — Я просто расстроена, что ты мало общаешься с ребятами нашего круга. Братья Ши — очень интересные молодые люди, Цзянь Лань — просто красавица, а Пэй Мин… тоже, по-своему, неплох. Тебе нужно позвать на ужин кого-нибудь из них, правда, цзецзе? — Да-да, — согласилась мама, не поднимая глаз от журнала. На глянцевой страничке изгибался обвешанный лоскутами манекен. Год назад мама увлеклась готовкой, перетравила всех домочадцев: от родни до садовника, а теперь заинтересовалась модой и потихоньку кроила жуткого вида наряды. Се Лянь молился, чтобы ей не пришло в голову сшить костюм на его выпускной. — Я могу пригласить Лан Цяньцю! Мы с ним давно помирились, — сказал Ци Жун и несколько раз звонко щелкнул пальцами. Услышав его, на веранде тут же появилась тетушка Му. Се Лянь опустил глаза, когда она подливала чай. Иногда Ци Жун делал подобные мелочи сам, но если поблизости была мама Му Цина, он резко оказывался безногим и безруким. — Что-нибудь еще нужно? — обратилась ко всем тетушка Му. — Нет-нет, — Ци Дацзи замахала рукой, будто прогоняя насекомое. — Так что, Лянь-Лянь, милый, кого еще нам ждать на ужин? — Никого. Я не приду, у меня дела. — Голодранца встречать будешь? — спросил Ци Жун. — Не твое дело, — Се Лянь поставил чашку, громко звякнув о блюдце. — Голодранца? — одно это слово так напугало Ци Дацзи, что она схватилась за сердце. — Фрика, которого гэ в лесу откачал. Мадам Мо сказала, его сегодня выписывают. Ты как, от него вшами не заразился? — поинтересовался брат. — Какими вшами? — выхватив слово из разговора, мама все-таки подняла глаза от статейки. — Никакими. Хун-эр полностью здоров, — Се Лянь вытер руки и застегнул пуговицы на кардигане, собираясь встать из-за стола. — Ах, вы про того бедного мальчика? — мамин голос подскочил на тон выше. — Ему так повезло с тобой, сынок, ты настоящее чудо! Только, пожалуйста, не называй его по имени, а то люди могут неправильно понять… — Мне пора в школу. — А че так рано? — поспорил Ци Жун, но Се Лянь уже поднял с пола рюкзак и тремя широкими шагами вышел за пределы веранды. Обычно он ходил до школы вместе с братом, но сегодня помчался так, словно за ним гнались. Той ночью в лесу, когда Хун-эр пришел в сознание, Се Лянь не поверил глазам. Как бы отчаянно он не умолял незримые силы вдохнуть жизнь в мертвое тело, в глубине души он не ожидал, что у него получится. Было темно. При виде серой кожи и лужи крови все решили, что перед ними мертвец, но учитель биологии, Цзян Си, подоспел как раз в тот момент, когда Хун-эр повернул голову. Се Лянь подвинулся, освобождая ему место. Он видел, светлеют синие пятна на щеках, как рассеивается застелившая зрачки мутная белая пленка. Цзян Си почти не трогал Хун-эра, только собирал с учеников запасные предметы одежды, чтобы укутать пострадавшего до прибытия медиков. «Простое переохлаждение», — заявил директор Цзюнь, когда поиски официально завершились. «Поверхностная травма головы. Его жизни и здоровью ничего не угрожает», — подтвердил фельдшер, когда Хун-эра на носилках загружали в белый автомобиль. «Тогда что я видел? — не мог успокоиться Се Лянь. — Все думают, что им показалось, но это я провел с Хун-эром двадцать минут наедине. Он умер. Умер задолго до того, как его объявили розыск». Находясь в шоковом состоянии, Се Лянь искренне верил, что его неумелые попытки реанимации воскресят покойника, но теперь абсолютно ничего не понимал. Даже если он и правда спутал окоченение с переохлаждением, Хун-эр не мог согреться от одного лишь его дыхания. На уроках им рассказывали, что при тяжелой гипотермии пострадавшему вливают растворы в кровь и пускают в легкие теплый воздух. Хун-эра излечила милость божия, не иначе. Загруженный мрачными мыслями Се Лянь почти не слушал учителей, только переписывал текст с доски и постоянно поглядывал на настенные часы. Чтобы успокоиться, ему нужно было увидеть Хун-эра. Ему повезло, что Му Цин, как и ожидалось, слег с обострением гайморита. Фэн Синь учился в одиннадцатом и последнее время исчезал на перерывах одновременно с Цзянь Лань, так что избегать его было легко. Ши Цинсюань подходил, чтобы похвалить его и предложить помощь, но Се Лянь вежливо отказал. Остальные откровенно пялились, но не лезли. Все-таки в том, что все их родители работали на «Сяньлэ», были определенные плюсы. На уроке китайского в кабинет залетела бабочка. Се Лянь выводил иероглифы гелевой ручкой, когда на тетрадные поля, шевеля усиками, вскарабкалась наблюдательница. Сложенные крылья казались белыми, но как только бабочка раскрыла их, Се Лянь разглядел серебристые прожилки. Белянки в Сяньлэ, конечно, водились разные, но таких он еще не видел. Бабочка расстелилась на несколько строчек, не давая продолжить классную работу. Се Лянь не хотел ее прогонять, но чтобы не отстать от одноклассников, ему пришлось подвинуть гостью тыльной стороной ручки. Бабочка, на удивление, не спорхнула, а лениво перебрала лапками, будто делая одолжение. Следующим уроком была физкультура. Переодеваясь, Се Лянь нащупал в кармане развернутый листок. Похоже, бумажка лежала там с осени, когда он в последний раз надевал кардиган. Вопреки обыкновению, записка была кусочком тетрадного, а не альбомного листа — Хун-эр написал ее спонтанно, уже в школе. Текст гласил: «Не перестаю удивляться, как мало значит кровь. Гэгэ с Ци Жуном в родстве, но и Жое родня шакалу, а роза — полыни. Надеюсь, гэгэ и меня не станет судить по тому, кто есть моя семья». Эти двое враждовали четыре года, с тех пор как Се Лянь неосмотрительно подарил Хун-эру собственный дорогой браслет. Ци Жун заметил коралловые бусины на руке сиротки на следующий же день и решил, будто Хун-эр обокрал его брата на поминках. Благое дело закончилось, как обычно, и «воришку» избили после уроков. Хотя Се Лянь объяснил, что браслет был подарком, Ци Жун все равно цеплялся к нелюбимому однокласснику, настраивал против него Мо Цзыюаня, Сюань Цзи и других. Их склоки случались так часто, что было уже не вспомнить, что именно случилось осенью, когда Хун-эр написал записку. Наверное, Ци Жун опять обзывал Хэ Жилан за то, что она, незамужняя, оставалась на ночь в усадьбе Ши. Когда по громкоговорителю объявили конец основных занятий, Се Лянь сразу направился в больницу. Изначально он планировал заглянуть домой и снова выйти под предлогом прогулки с Жое, но раз Ци Жун рассекретил его при матери, можно было не врать. Никто не удивится, если он навестит мальчика, которого спас два дня назад. Больница в Сяньлэ была небольшой, всего два этажа. Когда кто-то серьезно заболевал, его увозили в Юнъань, но «переохлаждение» Хун-эра вылечили и здесь. Он вошел беспрепятственно — членов семьи Се знали в лицо. Пожилая санитарка тут же стала чествовать его, как героя, и пришлось перебить ее трижды, чтобы найти нужную палату. Почему-то войти внутрь было сложнее, чем подбежать к распростертому на поляне телу. Тогда Се Лянем двигал адреналин, а теперь в голову лезли дурацкие страшилки, которые Фэн Синь рассказывал в детстве: о прыгающих мертвецах и кровопийцах, об оборотнях, гуях и призрачных огнях. Се Лянь приоткрыл дверь опасливо, как ребенок, проверяющий среди ночи, не притаилась ли в его шкафу клыкастая морда. — Здравствуй, гэгэ. Я ждал твоего визита, как соловей — лета, — ласково сказал Хун-эр. Клыков не было. Он переоделся в поношенный спортивный костюм, кожа вернулась к привычной для него бледности. Глубокую рану на виске, словно простую мозоль, залепили пластырем. Хун-эр сидел на краю кровати, спустив ноги. Челка спадала на лоб, слишком короткая, чтобы убрать ее за ухо, но глаза не закрывала. Правый не косил, зато белок оставался таким же темно-багровым, как и двое суток назад. — Я бы пришел вчера, но думал, что тебя поместят в реанимацию. Когда выпишут? Се Лянь перебирал пальцами лямку рюкзака. Он приготовил Хун-эру мясные пирожки — выучил рецепт в тот период, когда мама помешалась на готовке, но так как не забежал домой, ланчбокс остался в холодильнике. — Да хоть сейчас, но им нужна подпись Жилан, — Хун-эр указал на тумбу, где лежало несколько листов желтой бумаги. — Когда она приедет? — Часов в шесть, не раньше. Я буду безмерно счастлив, если гэгэ составит мне компанию. Се Ляню показалось, что голос Хун-эра стал глубже, чем несколько дней назад. Он был низким и бархатистым, немного вкрадчивым, как у Фэн Синя, когда он заговаривал с Цзянь Лянь. Такой тон даже самые обыденные фразы превращает во флирт. Се Лянь подумал, что ему показалось, но медсестра, которая ставила капельницу дедушке, занявшему вторую половину палаты, заинтересованно глянула ни них через плечо. — Шаонюй, позвольте узнать, забрать пациента вправе только опекун? — спросил Се Лянь. Медсестра, явно сконфуженная, суетливо подкрутила ролик на регуляторе. Прозрачная жидкость стала капать быстрее и двинулась по пластиковой трубке в вену старика. — А вы совершеннолетний? — уточнила она, явно не желая отказывать будущему господину Се. — Да, но документов с собой нет. Могу сходить за ними домой, — сказал Се Лянь, мысленно просчитав, что это все равно быстрее, чем ждать Хэ Жилан. — Я уточню у врача. Когда она вышла, Хун-эр поднялся на ноги, будто вопрос уже решен, и достал из-за спинки кровати прозрачный пакет. По цвету Се Лянь узнал все ту же грязную толстовку. На месте Хун-эра он бы сразу выбросил ее, но семья Хэ, очевидно, не могла себе этого позволить. Живя в большом городе, младшие братья наверняка нашли бы подработку, но здесь во всех кафе и лавках подрабатывали дети хозяев, поэтому деньги зарабатывала только Жилан. Се Лянь был бы рад потратить на Хун-эра собственные карманные, но боялся, что Ци Жун опять его изобьет. Брат чуял такие вещи, словно ясновидящий. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Се Лянь. — Прекрасно, — Хун-эр сунул руки в карманы, повесив ручки пакета на запястье. — После такого? Ты чуть не погиб! — Я предпочел бы умереть, чем быть спасенным кем-нибудь другим, но если мою жизнь сберег гэгэ… Это ли не счастье? Хун-эр, улыбнувшись, наклонил голову. Видеть оба его глаза сразу было непривычно. Кроме того, Се Лянь запоздало заметил, что смотрит на собеседника снизу вверх. Обычно Хун-эр тратил все силы, чтобы оставаться незаметным: не просто сутулился и лишний раз не подавал голос на людях, но и не ходил посредине улицы, задергивал шторы в спальне даже днем, снимал капюшон только в классе… Доходило до того, что в одной из первых записок Хун-эр написал: «Порой мне кажется, что я был бы счастливей, умерев и восстав вновь прозрачным духом. Я мог бы любоваться прекрасным ликом гэгэ, в ответ не оскорбляя его взор своим уродством. Надеюсь, гэгэ простит несчастного Саньлана за то, что он не вымолил у богов более красивого лица. Пусть вместо этого бренного тела он видит лишь свет моей любви». Хун-эру было тринадцать. Не придумав ничего лучше, он оставлял записки на парте Се Ляня: благо стол находился у самой двери, только руку протянуть из коридора — и готово. Вот только однажды Му Цин развернул листок первым. Се Лянь отлучился в туалет, а когда вернулся, класс уже дослушал послание до конца. Пэй Мин похвалил младшеклассника за смелость, Ши Цинсюань сказал, что это очень трогательно, но остальные пришли в ужас, и на следующей перемене вся школа называла Хун-эра «стремным сталкером». Ци Жун в отместку разбил его очки, Хэ Жилан вызывали в школу, и никто не слушал Се Ляня, который повторял, что не видит в этом ничего страшного. К счастью, годы спустя эту неприятную историю помнил только Му Цин. — Хорошо, забирайте его, — заглянула в палату запыхавшаяся медсестра. — Только проводите до дома, пожалуйста. Он может снова потерять сознание. Расписываясь, Се Лянь пожалел о своей просьбе. Когда он смотрел на Хун-эра, в памяти невольно всплывали открытый рот, белесые зрачки и холодные губы, на вкус дурно отдающие железом. Когда они спускались по лестнице, Се Лянь невзначай коснулся пальцев Хун-эра. Холодные, но мягкие. Похоже, окоченение было лишь игрой его утомленного разума. — Мы пойдем к гэгэ? — спросил Хун-эр, когда они вышли на заставленную автомобилями парковку. — Что? — «Приходи ко мне домой, я всем скажу, что мы друзья». Я правильно запомнил? Хун-эр широко улыбнулся. Се Лянь и не подозревал, что у него такие идеальные зубы. Красивая улыбка ошеломила, и смысл слов дошел с опозданием. — Ты… Ты слышал меня? — Се Лянь ослабил галстук. — Я не думал… — Я все понимаю, гэгэ. Просто шучу. — Нет, подожди, — отец вычеркнул бы его из завещания, если б узнал, что Се Лянь раздает пустые клятвы. — Я говорил серьезно, просто сегодня брат пригласил Лан Цяньцю. Давай в другой раз, хорошо? — Завтра или через сотню лет — меня все устроит. «Тетушка просила Ши Уду, а я приведу ей Хун-эра. Вот она обрадуется», — подумал Се Лянь. Идти рядом вот так, по улице, а не по безлюдной аллее, было непривычно, и от незнакомых ноток в голосе Хун-эра в животе будто ворочался змеиный клубок. Его поведение так сильно изменилось, что Се Лянь снова задумался о смерти. Только человек, у которого жизнь промелькнула перед глазами, может так легко отринуть терзавший его прежде страх. Они прошли мимо школы. Старшеклассники еще сидели на дополнительных занятиях, которые Се Лянь прогулял, так что неприятных встреч удалось избежать. Разве что малышка Бань Юэ, дочь устроенного в усадьбе повара, подбежала спросить, как зовут его красивого друга. Се Лянь боялся, что Хун-эр снова ударится в самоуничижение по поводу внешности, но он только рассматривал Бань Юэ с интересом, как хомячка за стеклом зоомагазина. До усадьбы было рукой подать, но сегодня он обязался проводить больного до дома. Сироты жили на самой убогой улице Сяньлэ, заставленной потемневшими от старости деревянными домишками. Не удивительно, что Хэ Жилан и Хэ Сюань предпочитали проводить дни и ночи в поместье Ши. Где-то лаяла и гремела цепью собака. Даже не видя несчастное животное, Се Лянь проникся к нему жалостью, жалея, что не все псы живут в такой же любви и комфорте, как Жое. Он только хотел спросить, как поживает старый кот Хун-эра, как вдруг по ушам резанул душераздирающий женский крик. Се Лянь вздрогнул, но быстро взял себя в руки и повернулся на звук. В трех домах от них пожилая женщина вопила, побросав пакеты на землю. По дороге покатились яблоки, из картонной коробки с яйцами вытекал желток. — Что случилось? — он быстро подбежал, не понимая, чем помочь. — Демон! — она выставила руки перед собой, будто отталкивая невидимого врага. — Где? — огляделся Се Лянь. — За тобой! Прочь, одноглазый! Поди прочь! Рукав задрался, обнажая буддийский оберег зандя — браслет из пяти разноцветных нитей. Поняв, что эта женщина помешалась на нечисти, Се Лянь спокойно сложил уцелевшие продукты обратно в пакет и сказал ей: — Спокойно, матушка. Тут никого нет: только мы с вами и мой Хун-эр. — Берегись, — продолжая пятиться, она спряталась за углом ближайшей хижины, игнорируя продукты. — Он демон! Демон! Недоуменно глядя ей вслед, Се Лянь заметил, что кусты перед домом облепили белянки. Солнце подсвечивало серебристые прожилки на тонких крыльях. Пес замолчал.