Лето, когда Саньлан умер

Пусть Эрос, мрачный бог, и роковая сила

Убийственных безумств грозят из-за угла —

Попробуем любить, не потревожив зла…

Шарль Бодлер — Осенний сонет

Темно-синяя аура Му Цина поднималась, как струйка дыма; от Фэн Синя отходили красно-оранжевые лучики, а Ци Жун был словно обведен зеленым маркером. Над головой и в груди каждого из прохожих тоже светилось собственное маленькое пламя. Саньлан объяснил, что после смерти души превращаются в одинаковые белесые огоньки, но при жизни отражают характер владельца. Се Лянь поверил в это, когда увидел Ши Цинсюаня: одноклассника окружало голубое облако, пышное и кучерявое, как на детском рисунке. Очевидно, что смертным не дано видеть чужую ауру. Саньлан долго извинялся за то, что они «немного смешались», когда он «не сдержался и вошел слишком глубоко». Се Лянь ничего не понял, но сам себя успокаивал, что контакт с призрачной материей всего лишь превращает человека в экстрасенса. Вроде тех ребят, которые помогают детективам раскрывать убийства в сериалах. В этом нет ничего страшного, верно? Ци Жун давно перестал разговаривать с ним и ходил по стенке, а если рядом был Саньлан, то и вовсе не попадался на глаза. Се Лянь заметил, что все остальные тоже его избегают, включая друзей. Скорее всего, бессознательно, потому что уж кто-кто, а Му Цин выказал бы недовольство вслух. Даже Лань Цижэнь перестал ругать его за прогулы, ведь когда «смешанный» ученик находился в классе, у него вечно ломался мел, болела голова и в стекла врезались неправдоподобно крупные бабочки. Погода совсем разгулялась. Се Лянь шел в одной рубашке, собрав волосы в высокий хвост, чтобы ветерок обдувал шею. Когда ему становилось жарко, он брал Саньлана под руку, прижимаясь к его прохладному боку. Сегодня они купили по мороженому и устроились перед магазином, бросив рюкзаки на асфальт. До главного экзамена в жизни Се Ляня осталось чуть больше месяца, но мысли об учебе вылетали из головы, едва сформировавшись. Его интересовали совсем другие вещи. — Саньлан, а вкус ты чувствуешь? — Если гэгэ говорит про мороженое, то не особо. Вопреки сказанному, розовый язык прошелся по шарику, собирая подтаявший верхний слой. Рожок Се Ляня таял гораздо быстрее, нагреваясь от его руки. Он закатал рукав, чтобы не запачкать. — А что тогда? — М-м, — в глазах пылала чертовщинка. — Гэгэ на вкус как солнечный свет. Только лучше. — Саньлан… Зачем ты меня смущаешь? — он слизнул сбегающую по вафле сладкую капельку и сменил тему. — Вчера мне снился странный сон, про огоньки в лесу. Ты тоже был там. — И что я делал? — несмотря на поддразнивающий тон, Саньлан так напрягся, что забыл о дыхании, моргании и обо всем остальном, что имитировал, притворяясь человеком. — Бабочек кормил, — улыбнулся Се Лянь и потер пальцы друг об друга: — Вот так, как рыбок. Глупо, правда? Он редко запоминал сны, разве что парой разрозненных кадров. Когда он проснулся, серебристая красавица сидела на его груди. Она была ощутимо тяжелой и мягко светилась, разгоняя мрак. Ночь вчера была такой же темной, как месяц назад, когда пропал Хун-эр. — Эти попрошайки всеядные. Им и рыбий корм сгодится, так что гэгэ, как всегда, прав, — ответил Саньлан. С края лавки торчал прут, покрытый облупившейся белой краской. Три бабочки недвижимо сидели на нем, не бросая слежку даже в присутствии хозяина. Се Лянь капнул на железку мороженым, и догадливые призрачные шпионки тут же подползли ближе, шевеля усиками. — И правда. Они такие замечательные! Только мне, наверно, уже пора. Отец должен приехать. Приуныв, Се Лянь бросил остатки десерта в мусорку и вытер руку салфеткой, которую заботливо подсунула хозяйка магазина. Пальцы немного слипались, во рту было слишком сладко, но от магазинчика до дома было рукой подать. Саньлан проводил его до угла улицы: последней точки, не просматривабщейся из окон усадьбы. Соседей здесь уже не было, только прилегающие постройки, вроде гаражей и беседки, а также небольшой теннисный корт, где Ци Дацзи играла с матерями Пэй Мина, Ши Уду и Лан Цяньцю. Под вечер в будний день там было безлюдно и тихо. Серебристые бабочки порхали над их головами, выписывая ровные петли. Саньлан стоял лицом к свету, и было слишком хорошо видно черные капилляры под тонкой кожей вокруг глаз. С каждым днем он становился прохладней и бледнее, и хотя Се Лянь мысленно ставил галочки, он сознательно не отказывался сформулировать вывод. — До завтра? — скромно спросил он, сжав лямки рюкзака, но не сдвинулся с места. — Боюсь, гэгэ должен оставить что-нибудь на память, чтобы Саньлан нашел в себе силы дожить до утра. Последний раз, когда он сказал что-то подобное, затемно в спальне снова очутился незваный гость. Се Лянь чудом прогнал его на рассвете, прежде чем тетушка Му заглянула проверить, не опаздывает ли он в школу. — У меня с собой ничего нет, — он опустил ресницы и закусил щеки изнутри, чтобы не улыбаться, — но если Саньлан что-то найдет, он может взять это. — Пожалуй, я кое-что приметил… Се Лянь почувствовал, как его лицо приподняли за подбородок, а потом — мягкое касание к губам. На языке Саньлана остался привкус мороженого. Се Лянь едва почувствовал это, прежде чем в рот скользнула частичка алой материи. Он уже хорошо знал ее, мощную и пронзительную, как живое электричество. Саньлан прижал его к груди и заставил запрокинуть голову. Дыхание на мгновение перехватило, а затем жжение разлилось по грудной клетке, под ребрами, под каждым миллиметром кожи. Он будто не касался ногами земли, и душа его была совсем не против слиться в объятьях с демоном. Тела были им не нужны. С закрытыми глазами Се Лянь видел свет всех трех миров, и чем сильнее он тянул за волосы Саньлана, тем ярче и ближе пульсировал свет. Рев мотора заставил их отстраниться друг от друга. Се Лянь испугался, что мимо едет автомобиль, но на самом деле это был отдаленный шум газонокосилки. Пока он переводил дыхание, Саньлан поцеловал на прощание его руку и ушел, выбрав тропку, которая вела куда угодно, но уж точно не к дому семьи Хэ. Напротив крыльца стоял новенький черный «БМВ». Се Лянь потоптался во дворе, дожидаясь, пока краска не схлынет с щек. Губы все еще были распухшими, но оправдания кончились: дополнительные занятия, которые он опять прогулял, давно закончились. Семья обнаружилась на веранде. Тарелку Ци Жуна еще не унесли, но сам братец успел смыться. Ци Дацзи сидела на дальнем конце стола, слушая, как мама рассказывает о шитье. Маясь от скуки, она кроила уже пятое чудовищное пальто, и каждое следующее все больше напоминало костюм маньяка из малобюджетного фильма ужасов. Отец сидел спиной, распространяя во все стороны сильную, темную ауру. Разувшись, Се Лянь так и застыл на пороге, атакованный нерациональной мыслью, что по возращению кто-то уже донес ему и про прогулы, и про Хун-эра, и про странные звуки, временами раздающиеся на втором этаже усадьбы. Только когда тетя заметила его и подняла бровь, Се Лянь произнес: — Добрый вечер. Простите, учитель Лань задержал меня по поводу эссе. Рад тебя видеть, отец. — Да, ты как раз вовремя, — сказал глава семьи, утирая губы салфеткой. — У тебя много домашнего задания? — Нет, — сказал Се Лянь, хотя давно перестал его записывать; может, он даже не соврал. — Отлично. Тогда ешь побыстрее, прокачу тебя. Видел эту красавицу? «Прокатишь? Сам, за рулем?» — подумал Се Лянь. Отец запретил ему учиться на права, потому что людям его статуса неприлично выезжать из дома без водителя. В самом крайнем случае наследнику полагалось взять такси. Женщины, определенно, тоже заметили несоответствие, но промолчали. Се Ляню ничего не оставалось, кроме как ответить: — Конечно, отец. На ужин было филе лосося с картофельным гарниром и зеленым горошком. Се Ляню даже поставили бокал вина, но вместо этого он сам подлил себе воды из графина. Кусок в горло не лез, так что он отставил блюдце прежде, чем мама закончила историю про турецкую ткань. — Прости, милая, — прервал ее отец, как только Се Лянь положил вилку. — Я дослушаю вечером, хорошо? Чем раньше мы уйдем, тем раньше вернемся. И снова никто не возражал. Последнее слово и раньше было за господином Се, но с тех пор как он стал отсутствовать большую часть года, слуги и домочадцы стали реагировать на него, как на спустившееся с небес божество. Будь это кто-то другой, Се Лянь бы сначала пошел бы переоделся, так как все-таки испачкал мороженым рукава белой рубашки, но в этот раз не решился. Машина была не такой уж новой: на ней явно успели поездить с момента покупки, так как запах кожи подвыветрился. Салон пропитал стоящий на бардачке освежитель с дубовой корой и цедрой, который наверняка стоил не меньше, чем мамины духи. — Слышал, в последнее время здесь неспокойно, да? — спросил отец, неожиданно ловко выкручивая руль, чтобы выехать за ворота задним ходом. — Разве? — Се Лянь сложил руки на сжатых коленях. — Розыск этот, молочница умерла, еще, говорят, слабоумного из соседней деревни вчера звери загрызли. Ты что, совсем за новостями не следишь? — Да, прости, отец. Замотался с экзаменами, — ответил Се Лянь, а сам подумал: «Какие еще звери в Призрачном лесу?». Он заметил, что отец тоже не переоделся с дороги: снял пиджак, но остальные элементы темно-сливового костюма-тройки были на нем. Господин Се не изменял классике даже дома, но не настолько, чтобы ужинать в золотых запонках. Тем более что при этом на щеках проступала заметная, с проседью, щетина. Что-то волновало его, и вряд ли это не было связано со спонтанной поездкой. Смеркалось. Хотя отец говорил расслабленным тоном, его руки крепко сжимали руль, и он не проявлял ни малейшего интереса к автомобилю, который якобы хотел показать. Сначала машина вывернула из усадьбы на трассу. Се Лянь удивился, что теперь видит не только человеческие ауры, но и мерцающий барьер вокруг леса, а также силуэты, что мелькают на той стороне. — Куда мы едем? — все-таки спросил он, когда между сосен выглянуло обезображенное, полуволчье лицо. Темная дымка вокруг отца, недавно заполнявшая веранду, теперь жалась к поникшим плечам. Почесав подбородок, он ответил: — Есть одна семейная традиция, о которой я тебе не рассказывал. Ее начал мой дед, когда переехал сюда. Можно сказать, ритуал на удачу. Он проводил его с сыном, а тот — со мной. Я должен был рассказать тебе до отъезда, но решил, что эта ерунда подождет. «Не такая уж ерунда, если ради нее ты сел за руль», — напрягся Се Лянь. Его отец не был ни суеверным, ни верующим. Разве что леса боялся, как и все в округе. — У нас есть какой-то семейный храм? — предположил Се Лянь, заранее зная, что ошибается. — Не совсем. Это просто место, — отец сбавил скорость настолько, что теперь их обогнал бы и велосипедист. — Ты же знаешь, твой прадед был очень предприимчивым, но невезучим человеком. Все его бизнесы то горели, то тонули, то разорялись. Когда он переехал сюда и вложил последние деньги в фабрику, наутро новые кирпичи крошились, а сваи падали. Он был в отчаянии, и тогда местные рассказали, что нельзя строить на этой земле без разрешения хозяина леса. — Демона? — сердце Се Ляня, которого недавно касался Саньлан, сбилось с ритма. — Нет, что ты, — отец кашлянул, — просто дух. Не злой, но и… не очень добрый. По старому поверью, в новолуние он исполняет желания людей, которые обыграют его в кости. Твой прадед, сам понимаешь, игрок был неважный, но его жена собиралась рожать. Вариантов не было. — Он проиграл демону? — тихо спросил Се Лянь. — Как видишь, фабрика стоит до сих пор, так что он выиграл. В девятый раз, — хотя сначала отец сделал вид, что рассказывает о забавной небылице, теперь он его тон был серьезен, как никогда. — Первые три раза он ставил по десять лет жизни, потом — почку, легкое, поджелудочную. От фабрики не было толку без него самого, поэтому седьмой ставкой были десять лет жизни жены, а восьмой… — Ребенок, — догадался Се Лянь. — Дочь, если быть точным. Все были уверены, что родится девочка, поэтому он не соврал. Не знаю, что было девятой ставкой, но он выиграл и расплатился по всем долгам, кроме этого, потому что, как знаешь, родился твой дедушка. Тот дух (Одноглазый, Хозяин леса, Искатель цветов — зови, как хочешь), забрал бы и мальчишку, но твой прадед уговорил его дождаться первой девочки в роду при условии, что потомки будут обновлять контракт кровью каждые четыре года. Се Лянь обхватил себя руками, желея, что рядом нет ни одной призрачной бабочки. Наверняка они мчались за автомобилем, но внутрь запорхнуть не успели. Их мягкий свет отогнал бы тревогу, от которой уже ломило зубы. Он молчал, но отец не смотрел на него, занятый своими мыслями. Хорошо еще, что он не видел витающих вдоль трассы духов. Се Лянь не боялся их, зная, в этих землях, а может и в мире, нет нечисти сильнее Саньлана. Даже если их отношения строились на лжи, чувства были настоящими. Се Лянь чувствовал их, «смешиваясь» с нечеловеческой душой. — Мне было шестнадцать, когда я пришел в лес в первый раз, — продолжал отец, паркуясь напротив неприметной тропки. — Я думал, что все это ерунда: ко мне ни разу не выходил хозяин леса. Обычная дремучая чаща. Но четыре года назад я пропустил новолуние, и фабрика взорвалась. «Мама Хун-эра… — понял Се Лянь. — Из-за нас умер не только Хун-эр, но и его мама». Он почти не слушал отца, который оправдывался, что не верит детским страшилкам, но неудачи и ужасы преследовали его одна за другой, пока он наконец не пролил кровь на поляне. Он был так погружен в свои переживания, что не видел: Се Лянь поверил ему еще до начала рассказа. — Я обновил клятву перед командировкой, — закончил отец. — Все должно было быть нормально, но в городе творится черти что и я думаю, что Одноглазый хочет тебя увидеть. Ты уже взрослый. Просто пообещай отдать ему дочь, и все будет нормально. Се Лянь знал, что дело не в этом. Связь между ним и Саньланом родилась в ночь смерти Хун-эра, который тоже пришел туда за исполнением желаний. Он мог просить красоты или богатства… чего-то, что сделало бы его завидным женихом. В отличие от «предприимчивого» прадедушки Се, он не стал бы растягивать игру, торгуясь, как на рынке, собственными органами. Нет, Се Лянь хорошо знал своего милого Хун-эра. Он желал только «гэгэ», и единственной достойной ставкой по его мнению была душа целиком. — Хочешь, чтобы я отдал демону твою внучку? — спросил Се Лянь, когда наконец осмыслил слова отца. — Риск минимальный, сынок. У нас рождаются только мальчики, — подбодрил он. — В крайнем случае ты можешь сбежать с семьей из города. Дух не найдет тебя на другом конце страны, но сейчас бросать фабрику неразумно. Мы на пике прибыли! — И что будет с городом, если я сбегу? — Се Лянь вспомнил милых мужчин и женщин, которые с самого рождения улыбались ему, бесплатно отдавали все самое лучшее и почитали, почти как принца; родителей всех его одноклассников и друзей. — Прадедушка построил Сяньлэ и перевез работников сюда. Им некуда идти, и если демон правда мстит обычным людям… — Давай поговорим об этом позже, ладно? Солнце село, мама будет волноваться. Я покажу тебе поляну, и мы… — Не надо. Я знаю, где это. Се Лянь выскочил из машины, хлопнув дверью. К тому времени как отец опомнился, он уже нырнул глубоко в лес, ведомый призрачными бабочками. Волонтеры исследовали дремучую чащу, но теперь Се Лянь видел целый город, стелящийся по земле между деревьев. Некоторые духи были столь крохотными, что прятались под шляпками грибов, другие же, тонкие и высокие, издалека не отличались от сосен. Мимо проносились звери с человеческими глазами, птицы звенели как колокольчики, в лосиных рогах теснились феи. Се Лянь внимательно смотрел под ноги, чтобы ненароком не придавить призрачные огоньки. — Приветствую друга градоначальника! — сказал толстый демон в фартуке, выглядывая из алой хижины с двумя стенками вместо четырех. Се Лянь опешил, услышав обыкновенную речь. Жители Призрачного города, напротив, воодушевились, и обступили его плотней. Со всех со сторон он только и видел, что мордочки с блестящими носами и разноцветные вспышки. — Какой яркий! — хихикали женщины. — Не зря градоначальник ради него нас оставил! — поддакивали остроухие полурослики. — Дядюшка, вы будете жить с нами? Мрачный, погруженный в тревожную тишину лес теперь стал в самым оживленным местом в округе. Несмотря на безлунное небо, он был переполнен светом и многочисленные жители не казались Се Ляню злыми, не смотря на клыки и когти. Он был так очарован этим зрелищем, что почти забыл о цели визита. А потом барьер побелел во второй раз. Веселье стихло, будто по щелчку выключателя. Се Лянь думал, что границу пересек отец, но, похоже, переоценил своего старика. Когда бабочки довели его до поляны, на ней оказался не господин Се, а тот самый уважаемый градоначальник, о котором с придыханием рассказывала нечисть. — Ты все еще похож на Хун-эра. — Надеюсь, гэгэ обидел меня ненамеренно. Где бы ни осталось тело несчастного мальчика, сейчас Саньлан предстал перед ним в истинной форме. Он был выше, старше и красивей, черная повязка закрывала не тот глаз, что прятал Хун-эр, но одежды все еще были красными, а на лице читалось знакомое обожание. — Пятнадцать минут назад отец рассказал, что я твоя собственность, — сказал Се Лянь, неуверенно приближаясь к демону. — Ты поэтому притворился Хун-эром? Чтобы… подобраться ко мне? Саньлан снова погладил его подбородок, и в этот раз руки не казались холодными. Переступив барьер, Се Лянь оказался в новом мире. Совсем не таком, как все рассказывали. Не таком, как месяц назад. «Что изменилось: лес или я?» — Это была случайность. Или судьба — как тебе больше нравится, — Саньлан наклонился, и их новая разница в росте оказалась неожиданно волнующей. — Я был в теле Хэ Хуна, чтобы забрать свое, когда ты подбежал и сказал: «Я все отдам, только живи». Не в моей натуре отказываться от столь выгодных сделок. — А как же кости? — Се Лянь потерся щекой о нежные пальцы. — Они для всех остальных. Как я говорил, гэгэ достаточно сказать «я желаю» и все будет исполнено. — Тогда нам повезло, что сегодня новолуние, — сказал Се Лянь и, облизнув губы, объявил: — Я желаю выплатить прадедушкин долг. Забери меня в обмен на благополучие фабрики. И ее сотрудников. И семьи Хун-эра. — Надо же, какой жадный, — усмехнулся Саньлан и поцеловал его: по-человечески, не забираясь под кожу, но оттого не менее приятно. Се Лянь сжался в его объятьях, ожидая чего-то, но все еще чувствовал себя по-старому. Саньлан не сдвинулся с места, бабочки все также порхали, и только духи вновь зашумели, выкрикивая нескромные поздравления: от «добро пожаловать» до «счастья молодым». — Саньлан… — М-м? — А разве ты не должен… ну… забрать меня? — уточнил Се Лянь, имея в виду какой-нибудь кровавый ритуал. — Но гэгэ уже мой, разве нет? — Твой. Се Ляня обуревало много сомнений, но уж в это он верил всей душой.